Очередная ночь.

Слабый свет луны мерцал сквозь незашторенное почти прозрачными занавесками стекло, наполняя тёмную комнату полупрозрачным светом, белым и чистым, как само помещение. На подоконнике сидит подросток лет семнадцати, а может, и меньше. На тонких запястьях проступают вены, чётко выраженные сквозь тонюсенькую кожу, и синяки по всему предплечью — следы от уколов. — Луна красивая... Интересно, а кто красивее луны...? — Тихо прошептал парень сам себе и откинул голову назад, осматривая потолок в палате. Белый, чистый, но с трещинами, через которые видно грязь. А он такой же? Джон говорил, что в каждом есть грязь... — В каждом грязь... А на луне? На луне есть грязь? Или она такая и есть — белая и чистая? А мама?... Тётя доктор, Райя, рассказывала, что мама — самый лучший человек в мире... Но если я не знаю, как это?.. Он не помнил, когда и почему попал сюда. Все врачи, с которыми он общался при пробуждении, только отводили взгляд и говорили, что мама обязательно вернётся вместе с его памятью. О том, что было до его попадания в стационар, говорят только шрамы — разные: от мелких до больших, кривых шрамов, как на груди. Джон ему всегда отвечал, что он слишком мал, чтобы знать, откуда они и что же с ним стало. "— Вырастешь — поймёшь!" — всегда с задорной улыбкой, за которой Ло стал различать боль и сочувствие, отвечал Харрис, а затем снова пичкал Лололошку таблетками. — Но я ведь... Взрослый, да? Мне уже... 16 лет... Эх... Парень вернул голову в исходное положение и уткнулся взглядом в окно, зарешеченное снаружи. Улица так манила, звала за собой... Нет, конечно же, он выходил на улицу — Джон заставлял его идти, ведь прогулки полезны для здоровья, но гулял он меньше, чем остальные, из-за своей слабости. Мысли, спутавшись в один неразборчивый комок, мельтешили перед умом, но тот цеплялся лишь за одну: мама. Мама... Он не помнил её. Только тихий, отчего-то слабый голос, который хотелось слушать всю жизнь. Лицо, или, как бы Джон сказал (если бы Лололошка ему рассказал), приходящее воспоминание, всегда было размыто. Именно лицо всегда было замазано, как будто он видел его в воде, покрытой быстрой рябью. Мама... Он помнил её руки, тёплые, нежные и заботливые. Ло смутно помнил, как тепло прижимался к ней, к её слабому телу, и шептал слова, которые больше не знает. Кажется, девочка из соседней палаты, с которой он часто играл, говорила их... Но он не помнил. Не запоминал, будто ему не давали это сделать. На руку и свежий след укола, поверх остальных, капнула горячая капля. Слёзы... Он помнил их только у тёти Райи, когда Джон что-то рассказывал ей, а она так сочувственно смотрела на него, совсем непонимающего, что происходит и почему он в больнице... — Мама... Где ты, мама?... — Подросток закрыл глаза и вытер слёзы тыльной стороной маленькой ладони. Нет, нельзя плакать. Он уже большой, он вырос из слёз. Но в таком случае почему в горле такой ком, давящий и заставляющий глотать слёзы? — Нет, надо успокоиться... А то Джон ругаться будет, что я не сплю... — Всшмыгнув носом в последний раз, Ло спрыгнул с подоконника на холодный пол и поёжился от всё ещё непривычного ощущения. Скорее бы в койку, где уже продрогшие ноги согреет тёплое одеяло... Кровать тихонько зашуршала, принимая в свои объятия слишком маленькое для такого возраста тельце, холодное и одинокое, и до головы укрыла тёплым махровым одеялом. Пары минут в тишине было достаточно, и парнишка уснул, тихонько всхлипывая во сне.