Dolce

— Ты пытался убить меня, — говорю я. Кажется, я потратил целую минуту, выбирая правильную интонацию для этого заявления, и было рассмотрено и отвергнуто несколько вариантов. Вызывающий («не получилось, да?»), возмущенный («ты полнейший ублюдок») или даже безучастный прагматизм, который просто констатирует произошедшее как объективный прозаичный факт («если не возражаешь, давай присядем и вместе пофилософствуем о том случае, когда ты пытался распилить мне голову»). Но теперь я открыл рот, сказал это, и в итоге все просто получилось грустно. Даже тоскливо — как будто я скорблю по жизни, которую ты в итоге не отнял. Хотя, не то чтобы это была моя вина. Не совсем. А что мне еще делать? Нет правильного тона для обсуждения подобных событий. Ты же, с другой стороны, никогда, казалось, не считал тон особой проблемой. Презрение. Веселье. Превосходство. Даже эта уникальная жуткая смесь спокойствия, которая одновременно является расплавленным жаром и ледяной холодностью. У тебя есть все это, каждый вариант так аккуратно скроен и точно выбран, что ты мог бы хранить их в шкафу, готовый вытащить и мгновенно обернуть вокруг себя. Так много тонов в твоем распоряжении, хотя в этом случае кажется, что проблему представляет само содержание, потому что сначала ты вообще не отвечаешь. Вместо этого ты просто наклоняешься вперед в своем кресле, твои глаза пристально сосредоточены на моем лице. На мгновение кажется, что твой взгляд скользит к шраму на моем лбу, но это происходит так быстро, что невозможно сказать наверняка. Может быть, так и было, а может быть, и нет. Затем ты просто снова откидываешься назад и очень просто объявляешь: — Да. Я знаю. Итак… полагаю, на этом все. Значит ли это, что все решено? Стоит признать, ты не в том положении, чтобы это отрицать, но по какой-то причине я все же ожидал чего-то большего. Откровений? Оправданий? Хотя, возможно, ни то, ни другое никогда не было реалистичным желанием, учитывая, что первое еще впереди, а второе — это то, чего ты в действительности не делаешь. Никогда не объясняй, никогда не извиняйся: кредо нарциссов по всему миру. Только на этот раз я не думаю, что дело в нарциссизме — не думаю, что твое молчание вообще связано с тобой. Скорее, ты ждешь, что я сам скажу по этому поводу. Какое-то время я просто так же молча сижу, позволяя тишине растягиваться, и впервые ловлю себя на мысли, что жалею о том, что настоял на том, чтобы использовать отдельные кресла для этого разговора. Может быть, мне стоило просто поговорить на диване, как мы обычно делаем? Да… может быть, мне стоило так поступить. Было бы теплее и менее конфронтационно. Даже расслабленнее. Я мог бы положить голову тебе на колени или прислониться ею к твоему плечу, а ты бы проводил пальцами по моим волосам (нежно касаясь шрама) или прижался бы губами к моему лбу (так же нежно), пока я злился бы на тебя так же безобидно, показательно, как злюсь по бесконечно более обыденным поводам. Может быть, мы бы в итоге посмеялись над этим? «Ты злобный старый засранец, — мог бы сказать я, — не знаю, почему я так тебя люблю». Я бы закатил глаза, возможно, надул бы губы, и все это было бы очень безопасно и очищено от контекста… и, следовательно, бессмысленно. И, конечно же, именно поэтому мы не на диване, а в креслах — ведь этот разговор должен быть откровенным и настоящим, и все, что меньше этого, не стоит того, чтобы утруждаться. На самом деле, именно поэтому он вообще должен состояться. Я полтора года обходил эти воспоминания стороной (решительно настроенный оставить их безопасными и очищенными от контекста), и за все это время не добился ничего, кроме как позволил им тлеть до тех пор, пока первая искра не превратилась в ад, грозящий сжечь все дотла. Возвращение к моим первоначальным намерениям — что я люблю тебя; что я хочу найти способ остаться вместе — каким-то образом облегчает задачу, и теперь я наклоняюсь вперед на своем кресле и намеренно ловлю твой взгляд. — Ты бы это сделал? — спрашиваю я. — Если бы все сложилось иначе? Если бы… — на несколько секунд я запинаюсь — господи, я и правда забыл ее имя. Возможно, это было сделано умышленно? Разновидность ментального запечатывания с целью защиты, когда мой разум пытается оградить меня от того, чего я не хочу помнить. — Если бы там не было Чийо, — наконец добавляю я. — Ты бы довел дело до конца? Следует очередная пауза, ты повторяешь тот же взгляд, медленно скользя по моему лицу, словно пытаясь запечатлеть в памяти каждую черту. «Если бы я видел тебя каждый день, Уилл, я бы запомнил это мгновение». — Да, — наконец говоришь ты. Я несколько хрипло вздыхаю и снова откидываюсь на спинку кресла. Полагаю, большинство людей были бы в ужасе от этого ответа, но поскольку это ты (и поскольку это я), я чувствую странное успокоение. По крайней мере, это показывает, что ты собираешься быть со мной честным, как и обещал. — Ну ладно, — наконец говорю я. Мой голос звучит немного оцепеневше: мой тон снова меня подводит. — Ладно. Я уже не смотрю на тебя прямо, но краем глаза вижу, как твои пальцы начали отбивать ритм на подлокотнике кресла. Этот беспокойный, суетливый жест крайне необычен для тебя, и я просто знаю, что это потому, что ты хочешь подойти ко мне, чтобы утешить, и расстроен тем, что не можешь. Редко когда можно увидеть, как ты пытаешься таким образом противостоять своим порывам, но я все же знаю, что ты этого не сделаешь — главным образом потому, что я заранее попросил об этом. В тот момент это указание казалось разумным, поскольку я не хотел, чтобы наше привычное проявление привязанности все усложняло. Вместо этого я хотел сосредоточиться исключительно на тьме — озарить ее жестоко беспощадным светом в качестве самого эффективного способа вытравить ее из моего разума. Именно поэтому мы сейчас здесь, в креслах, а не сидим, переплетясь друг с другом, где-нибудь на диване, и хотя я понимал, что ты не совсем рад этой идее, я все равно был непреклонен. «Вот что, — сказал я наконец. — У нас будет условный сигнал. Если я протяну к тебе руку, это будет означать, что ситуация становится слишком напряженной, и ты можешь подойти». Я уже чувствую, что мне это вот-вот понадобится, но прошло всего пару минут и озвучено всего несколько слов. Несомненно, я же могу провести этот разговор лучше? — Ты хочешь, чтобы я извинился? — наконец говоришь ты. С усилием я заставляю себя вновь посмотреть на тебя, а затем тут же обнаруживаю, что не могу снова отвести взгляд. — А что, если бы хотел? — спрашиваю я. — Ты бы сказал это всерьез? Боже, как странно говорить об этом с тобой… Кажется, я не был полностью готов к тому, насколько это будет странно. Такое впечатление, будто мы говорим не о прошлом (о настоящем прошлом, о том, что действительно произошло), а обсуждаем двух совершенно чужих людей. Двух человек, которых мы оба когда-то знали, которые думали о странных вещах и вели себя так, что наши нынешние «я» не до конца могут отождествить себя с ними. В этом смысле это та версия тебя, которую я больше не узнаю в нынешнем тебе, потому что она гораздо холоднее и безжалостнее. По-прежнему пылкая и резкая, но такая же угловатая и зазубренная, как глыба альпийской скалы — в глазах которой нет настоящей жизни. Это человек, который просто стоит и лжет, улыбается и снова лжет, экспериментируя надо мной с той же клинической отстраненностью, с какой ученый тыкает скальпелем в образец. Хотя, возможно, версию меня еще сложнее распознать. Все составляющие части все еще на месте, но его сущность изменилась до неузнаваемости. Это еще один повод поблагодарить и/или обвинить тебя — скорее всего, и то, и другое. Конечно, если бы тебя спросили, ты бы ответил, что твоей целью была деконструкция, а не осквернение, но когда человек что-то деконструирует, ему все равно приходится это нечто разбирать на части. А затем, после этого, он это что-то ломает. — Если бы я извинился… — говоришь ты. Повторение намеренное: ты видишь, что мои мысли блуждают, и это помогает мне вернуться в настоящее. — Сказал бы я это всерьез? Ответ — да, по крайней мере, отчасти. Мне жаль, что я причинил тебе вред. Тем не менее, я все же не могу жалеть об этом. — Почему? — спрашиваю я, хотя уже понимаю, что это неразумный вопрос. В конце концов — почему бы и нет? Ты сделал это по той же причине, по которой делал все остальное в то время. Ты сделал это, потому что мог. — Потому что я детерминист, — по сравнению со мной ты кажешься чрезвычайно спокойным, однако я не возмущен этим. Это еще одно преднамеренное действие: ты знаешь, что мне нужно, чтобы ты сохранял спокойствие за нас обоих. — В этом смысле я склонен согласиться с Аристотелем, — добавляешь ты, — в том, что я верю, что все происходит не просто так. Уилл, каждое событие в нашей жизни продиктовано тем, что было до него: только вперед с почти математической точностью. И вот мы здесь, ведем этот разговор — который был бы невозможен без предшествующего ему события. Хотя я понимаю, что ты имеешь в виду — что мы наконец-то вместе, в любви (открытой) и мире (наконец-то), — меня это все равно слегка раздражает. Если называть вещи своими именами, кажется, что это своего рода отговорка. Другими словами, ты делаешь то же, что и всегда: а именно концентрируешься на положительном исходе, удобно игнорируя весь тот крах, что ты сам же и устроил на пути к нему. К тому же, я точно знаю, что ты не детерминист, по крайней мере, в отношении себя. Другим людям легко терпеть все те различные удары и стрелы жестокой судьбы, но когда дело касается твоих собственных действий, ты, пожалуй, самый ярый поборник свободы воли из всех, кого я встречал. И я делаю себе мысленную заметку придумать серию ужасных каламбуров о воле, чтобы наказать тебя, когда все это закончится (добрая воля, злая воля, где есть воля, там найдется и путь…), а затем еще сильнее откидываюсь на спинку кресла. — Значит, в долгосрочной перспективе все это было к лучшему? — отвечаю я. — И что? Значит, все хорошо? — Я не утверждал, что все хорошо, — мне интересно, не теряешь ли ты из-за меня терпение? Ты не выказываешь ни единого признака, но трудно поверить, что на каком-то уровне ты не чувствуешь некоторого негодования. Ты всегда ненавидел, когда кто-то подвергал сомнению твои суждения. — Я бы никогда так не утверждал. Но я также не могу отрицать алхимию произошедшего. Это был глубоко негативный инцидент, но он положил начало цепочке событий, которые в конечном итоге привели к красоте и цели. Ты замираешь — почти словно ждешь аплодисментов (на самом деле, зная тебя, вероятно, так и есть). Я снова ловлю твой взгляд, борясь с волной нежного раздражения, которая всегда накатывает на меня, когда твое эго становится особенно нелепым. Не могу дождаться, когда все это закончится. Я хочу прижать тебя к себе и читать тебе нотации о том, каким смехотворным ты можешь быть, ерошить тебе волосы и игриво покусывать тебя, пока ты просто лежишь и смотришь на меня, с удовольствием впитывая критику. Затем мне приходится заставить себя снова протрезветь, потому что я уже понимаю, что пытаюсь отстраниться от боли — сосредотачиваюсь на том, какие мы сейчас, как на щите от того, какими мы были тогда. Это как сорвать пластырь, необходимый для исцеления, но все равно болезненный и шокирующий. — Почему… — начинаю я. Я начинаю довольно уверенно, но затем ловлю себя на том, что запинаюсь всего на одном слове, когда осознаю, что не могу заставить себя произнести это вслух. Правда, не могу — у меня нет слов чтобы описать это. Это буквально невыразимо. Неописуемо. Я уже чувствую, как мое сердце колотится в ушах, дико и настойчиво, подобно одной из пресловутых птиц Беделии, бьющихся о прутья клетки. Ты напротив меня начинаешь наклоняться вперед, готовый утешить меня в ту же секунду, как я покажу тебе, что нуждаюсь в этом. Ждешь сигнала рукой: моего телесного SOS. — Почему так? — наконец продолжаю я. — Почему… — я делаю несколько прерывистый вдох. О господи, пожалуйста, не плачь. — Почему ты хотел сделать это со мной? Ты снова выглядишь печальным. Не из-за того, что ты сделал, а потому, что видишь, что я расстроен и несчастен, а тебе не позволено меня утешать. Моя рука мертвой хваткой вцепилась в кресло, и все время подрагивает от желания просто потянуться вперед и положить всему этому конец. Вот только я этого не делаю, потому что знаю, что не могу. Если бы я любил тебя меньше, я бы легче сдавался, но весь смысл всего этого разговора в том, чтобы помочь заложить фундамент, чтобы построить совместную жизнь. А это означает необходимость преодолеть болевой барьер, даже если мне кажется, что я не выдержу. Даже если он подталкивает меня к грани. — Как бы это лучше всего описать? — наконец говоришь ты. Теперь твой голос звучит задумчиво, хотя это явно скорее для меня, чем для тебя. Ты уже точно знаешь, как это лучше всего описать. Тебя беспокоит как описать это таким образом, чтобы я смог понять. — Полагаю, чтобы избавить тебя от моих страданий. Да… полагаю, можно так сказать, — ты ждешь несколько мгновений, а затем тихо, с шелестом выдыхаешь. — Только так я мог простить тебя. — Простить меня? Ты слегка пожимаешь плечами — элегантное покачивание одним плечом. — Да: простить. Но пойми, я сделал это еще и потому, что любил тебя. Потому что не знал, что еще с тобой делать. Потому что ты преследовал меня. И потому, что чувствовал, что достиг предела своей стойкости и не знал, как еще освободиться. Я не мог обладать тобой, но и не мог тебя отпустить. Я тоже выдыхаю. — Расскажи мне, — вот и все, что я говорю. На несколько секунд ты снова ловишь мой взгляд, а затем опять слегка пожимаешь плечами. — Мне нужно было очиститься, — отвечаешь ты. Ты ничего больше не добавляешь, но и сейчас все дело в тоне: настолько глубоко простом для чего-то столь ужасно сложного. Потому что, конечно же, я знаю, что на самом деле ты говоришь, что твое сердце было разбито. К тому моменту я уже предал тебя однажды, но затем бросил прощение прямо к твоим ногам и снова разбил его во второй раз. Ты признался в этом той ночью, и теперь я на мгновение закрываю глаза, пытаясь воссоздать тот образ. Пробую представить себе выражение твоего лица. «Временами я начинал это ненавидеть, — сказал ты. — Ту часть меня, которая так и не смогла перестать скучать по тебе, потому что у нее не было сил перестать хотеть тебя. Ту часть, которая говорила: "Он нужен мне. Он должен быть здесь. Я более не понимаю, какова моя жизнь без него". Иногда ты мне даже снился. Мне снилось, что ты рядом и говоришь со мной, что твой взгляд встречается с моим… вплоть до того момента, как я просыпался и был вынужден смириться с тем, чтобы снова потерять и отпустить тебя. В эти мгновения мне казалось, что мне суждено наблюдать, как ты уходишь от меня каждое утро каждого дня до конца моей жизни. Потеря и тоска, Уилл: никогда не бывает одного без второго. Разлука с тобой означала, что мне пришлось признать, что ты был не просто музой, не просто осознанием, не просто мимолетной мыслью. Ты был всем — и никто никогда не сможет занять твое место». Наконец я снова открываю глаза и вижу, что ты все еще сидишь на том же месте, пристально глядя в мою сторону. Разбитое сердце… ты ведь послал мне его тогда, не так ли? Вскрытое, окровавленное человеческое сердце, чтобы показать мне — что? Что ты любил меня? Скучал по мне? Что ты все еще на шаг впереди и можешь осквернить церковь, потому что почему бы, черт возьми, и нет, если ты играешь в бога? Не помню точно, о чем я думал, когда ты это сделал, но знаю, о чем думаю сейчас: а именно сердце и все, что произошло после, было твоим видением расставания с любимым человеком. Большинство людей выбирают мороженое, алкоголь и "I Will Survive" в караоке, но не ты. Для тебя целебным бальзамом для разбитого сердца было разрушение. Поглощение. Разрубить меня на составные части, чтобы ты мог держать меня рядом с собой таким образом, который ты смог бы контролировать. Иронично, насколько мои собственные инстинкты поведения с тобой были полной противоположностью — что вместо того, чтобы держать тебя рядом, я считал, что должен отбросить тебя, как будто такое вообще возможно. Я сам говорил, что мы соединены, но даже так я все еще не хотел тебя. Я говорил, что наши границы наших личностей стали размытыми, но почему-то все еще считал, что быть разъединенными — это самое естественное. Я не хотел тебя ни как заключенного, ни как психотерапевта, ни как союзника, ни как любовника, ни как спарринг-партнера… Я просто хотел, чтобы ты ушел. «Мне интересно, переживет ли кто-либо из нас разлуку», — сказал я, но даже тогда не понял до конца. Полагаю, тогда я вообще не хотел по-настоящему понимать ни одного из нас, правда? Ни по отдельности, ни вместе. — Думаю, ты мог бы понять эту мою потребность, — добавляешь ты, когда становится ясно, что я не собираюсь отвечать. — В конце концов, нашу ситуацию можно было бы так легко исправить, если бы все сложилось по-твоему. Ты же должен это осознавать? «Ты прощаешь, как прощает бог»… ты помнишь это, Уилл? — я молча киваю: конечно, помню. — Ты спрашивал меня, убил ли бы я тебя. Так что, в свою очередь, я хотел бы знать — убил ли бы ты меня? Я на мгновение снова ловлю твой взгляд. — Не уверен, — говорю я. Ответ неопределенный, но честный, хотя, подозреваю, я бы, наверное, не убил — не когда наступил бы решающий момент. В конце концов, большую часть нашего знакомства мне приходилось мириться с тем фактом, что я не способен убить тебя. Я даже послал за тобой Великого Красного Дракона, потому что не был уверен, что смогу сделать это сам. Это всегда было таким парадоксом, не правда ли? Я не хотел твоей смерти, но и не хотел, чтобы ты жил. В конце концов я просто вздыхаю и пожимаю плечами. — Возможно, — добавляю я. — Наверное, к тому моменту нам обоим нужно было освободиться друг от друга. Ты освобождаешься от меня; я освобождаюсь от тебя… это всегда было одно и то же. — Да, безусловно. И все же свобода часто покупается кровью, — после небольшой паузы ты еще больше наклоняешься вперед в кресле. Я больше не смотрю на тебя, но все же слышу, как ты это делаешь — тихий шорох ткани, скрип половиц. — Ты бы хотел видеть мои страдания? — Может быть, — тихо говорю я. Я осознаю, что не совсем ожидал, что ты спросишь об этом, хотя, полагаю, ты действительно тогда так и не получил ответа. Ты годами ждал, чтобы узнать наверняка? — По крайней мере, я так думал, — добавляю я, слегка оборонительно. — Полагаю, я хотел, чтобы ты страдал так же, как ты хотел, чтобы страдал я. Похоже, мы уже начали общаться через призму мрачно-прекрасных символов — язык между нами двумя, который всецело понимаем только мы. Страдание в данном случае — это кодовое слово, обозначающее, что я разрезаю тебя на части ножом, спрятанным в кармане, который бережно привез из Америки именно для этой цели. Или это ты, хладнокровно сдержанный и бесстрастный, твои глаза сверкают на меня сквозь полумрак, когда ты размахиваешь черепной пилой. Какое многозначительное слово: страдание. На самом деле, ты уже упоминал об этом, не так ли — как ты сказал? Это было всего неделю назад, но уже кажется, будто прошли годы. «Но знаешь ли ты, что изначально означало слово "страсть"? — сказал ты. — Оно означало страдание. Вот почему ученые говорят о Страстях Христовых и святых: трансцендентность и откровение через силу собственных страданий». Я резко открываю глаза, хотя не помню, чтобы закрывал их. — Хочешь кое-что узнать? — спрашиваю я. Мой голос снова понизился — он стал таким тихим и напряженным, что тебе приходится наклониться вперед, чтобы расслышать. — Я дошел до того, что почти хотел, чтобы ты меня убил. Я был так разбит и изнурен тем, что ты сделал. Я просто хотел, чтобы это прекратилось… Я хотел, чтобы ты положил конец всему этому, — я вижу, как выражение твоего лица слегка дрогнуло — я знаю, что тебе тяжело это слышать, хотя, несомненно, ты уже должен был это знать? — А затем ты меня поймал, и это должно было произойти… — очередная пауза, мое дыхание снова перехватывает. — И я осознал, как сильно я хочу жить. — Я знаю, — отвечаешь ты почти так же тихо, как я. — Знаю, любовь моя, — и я хотел того же. Это правда, что я никогда не испытывал отсутствия цели. Но я все же испытывал отсутствие возможности ее достижения. Ты не продолжаешь, но тебе и не нужно, потому что я и так точно знаю, что ты имеешь в виду. Ты говоришь, что хотя и желал мне смерти, когда наконец настал момент исполнить твое желание, тебе было сложно справиться с этим. Полагаю, это было очевидно даже тогда. Мы, должно быть, были там часами — сколько времени ты потратил на то, чтобы меня залатать, в то время как мог просто убить? Черт, ты так долго откладывал, что если бы Джек взял себя в руки, он бы смог тебя остановить. Хотя, возможно, в этом и был смысл — возможно, часть тебя этого хотела. С тех пор прошли годы, но я до сих пор так ясно помню это. Странный, отсутствующий взгляд в твоих глазах и удивительная нежность в твоих прикосновениях… это был тот же внутренний конфликт, проблески которого я вижу в тебе даже сейчас. Боги и монстры. Человечность против бесчеловечности. Та часть тебя, которая разорвала бы меня в клочья — буквально поглотила бы, если бы могла — сталкивается с той частью, которая любит меня простой, чистой, неусложненной любовью, и хочет видеть меня счастливым, защищенным, в безопасности и здравомыслии. — Было бы иначе, правда? — наконец отвечаю я. — Поедание меня… — следует очередная пауза — мои руки так крепко сжимают кресло, что костяшки пальцев побелели. — Это отличалось бы от других. Это бы что-то значило. Это все, что я могу сказать. А ты в ответ лишь киваешь, потому что, в самом извращенном смысле, какой только можно вообразить это, пожалуй, высшая похвала, на которую ты способен. Это твой способ сказать мне, что я тот, чья утрата превзойдет абстрактное понятие смерти и опустошенной красоты и станет чем-то глубоким. Чем-то, что имеет значение. Так же, как и твоя сестра, полагаю, потому что в конечном счете ты видел в нас равных себе: не зверей или свиней, а разумных, сложных, сознательных существ того же уровня, что и ты. Ты сказал мне нечто подобное в прошлом месяце, но тогда я не хотел применить это в прямом смысле. «Конечно, люди должны быть высшими хищниками, — сказал ты. — Мы находимся на вершине так называемой пищевой цепи». Затем ты одарил меня одной из своих тревожащих улыбок и наклонился вперед, чтобы легко провести губами по краю моей челюсти. «Итак, на вершине пищевой цепи находятся люди…», — добавил ты, а затем просто замолчал и снова улыбнулся. Ты так и не закончил мысль, но, конечно, тебе это и не нужно было, потому что я уже точно знал, о чем ты думаешь. Ты имел в виду: «А на вершине людей я. Я… а теперь и ты». Конечно, я знаю, что должен быть в ужасе от этого, но почему-то это не так — я уже давно пересек эту черту. Ушел на много-много миль от нее. На самом деле, иногда мне кажется, что я почти скучаю по ней — по той части меня, которая все еще могла быть шокирована, которая все еще была способна переживать из-за этого. Но ее нет: я давно уничтожил эту часть себя. Я сбросил ее с утеса в море. — Ты уже спрашивал о методе, — говоришь ты, когда кажется, что молчание может длиться вечно. — Почему я решил причинить тебе вред именно так. Я резко поднимаю голову, чтобы снова взглянуть на тебя. — Да. Ты ждешь несколько секунд, ожидая, собираюсь ли я продолжить, но на этот раз я этого не делаю. — Я весьма охотно объясню, — наконец говоришь ты. — Только подозреваю, что ты уже знаешь. — Да, — повторяю я. — Полагаю, что знаю, — мой голос, если это вообще возможно, стал еще тише — теперь каждое слово будто с трудом выбирается из горла. — Это потому, что ты хотел мой разум. — Верно, — отрывисто отвечаешь ты. — Да. Я очень хотел твой разум, — я на мгновение ловлю твой взгляд, и на какой-то нелепый миг мне кажется, что я вот-вот рассмеюсь. Если бы это не было так ужасно, это могло бы быть почти трогательно: ты, охваченный простым желанием обладать, словно маленький ребенок, разглядывающий витрину магазина. Даже сейчас ты кажешься таким спокойным, но я снова нахожу в этом странное утешение — полное отсутствие стыда или застенчивости, которое ведет упорную борьбу и отделяет твой особенный смысл от произвольной жестокости хаоса. — Такой прекрасно замысловатый разум, — добавляешь ты более нежным голосом. — Как же яростно и ярко он горит. Еще одна мучительная пауза, прежде чем мне наконец удается улыбнуться. Это был первый раз за много часов, и мышцы уже кажутся жесткими и непривычными от недостатка использования. — Спустя какое-то время ты бы соскучился по мне, — говорю я. Потому что, конечно же, ты бы скучал — тебе было бы скучно до смерти. Ты — провокатор и преследователь, а я — в постоянном распоряжении, твоя любимая измученная душа. — С кем еще тебе оставалось бы развлекаться? — добавляю я. Я поднимаю взгляд, ожидая, что ты улыбнешься в ответ, но твое лицо гладкое и бесстрастное, как стекло. Полагаю, это неудивительно: ты знаешь, что попытка пошутить — всего лишь дополнительная защита от боли, а ты не собираешься позволять мне избегать ее. Ты знаешь, что мне нужно по-настоящему прочувствовать ее, прежде чем я смогу отпустить. — Ни с кем, — вот и все, что ты говоришь, еще мягче, чем прежде. — Потому что никогда не будет никого, похожего на тебя, и, следовательно, некому будет занять твое место, — я снова не отвечаю — но мне и не нужно. Я знаю, что ты говоришь правду. — Потому что твоя ценность была бесконечна, а твое влияние — вечным, — добавляешь ты. — И потому что убить тебя в конечном счете означало бы уничтожить часть себя. Ничто в жизни не дается даром, Уилл. Боль твоей утраты была бы ценой, которую мне пришлось бы заплатить за радость того, что ты вообще у меня был. Несколько мгновений я просто смотрю на тебя. Мои ресницы слегка влажные — думаю, твои тоже. Затем я наконец просто поднимаю руку, которой сжимаю кресло, и молча протягиваю ее тебе. Прежде чем я успеваю ее опустить, ты уже в несколько быстрых шагов пересекаешь комнату и стоишь рядом со мной на расстоянии касания. В кресле места для двоих точно не хватит, поэтому ты просто приседаешь рядом, пока наши глаза не окажутся на одном уровне, а потом притягиваешь меня к себе, прижимаясь лбом к моему. Ты обнимаешь меня, и на несколько мгновений мне кажется, что я чувствую твой пульс рядом со своим. Два сердца, пульсирующие одной и той же пылающей кровью — обожженной, затененной и черной-в-лунном-свете. Я издаю звук, близкий к всхлипу, а ты успокаивающе мычишь, а затем бормочешь несколько слов на иностранном языке, проводя ладонью вверх и вниз по моей спине. — О чем ты думаешь? — наконец спрашиваешь ты, и твой голос звучит так нежно. — Ты очень побледнел. — Не знаю… — отвечаю я оцепенело. — Не знаю, о чем думать, — снова пауза, и я безрадостно смеюсь. — Я думаю о том, чтобы не думать. Полагаю, я просто не знаю, как к этому относиться. Ты уже запустил руку мне в волосы — я чувствую, как твои тонкие пальцы поглаживают мою голову. Это очень нежно и успокаивающе, и я инстинктивно подаюсь навстречу прикосновению. — Это не имеет значения, — отвечаешь ты. — Тебе пока не нужно решать. Просто чувствуй, что тебе нужно. Следует очередная пауза, я выдыхаю весь воздух долгим, тихим выдохом. — А что, если я чувствую гнев? — наконец спрашиваю я. — Что, если я злюсь на тебя? — Тогда я должен считать это успехом, — отвечаешь ты тем же спокойным голосом. — Ты очень долго злился на меня, Уилл. Проблема была в том, что ты не мог признать это. — Да, — говорю я. Потому что — конечно. — Д-а-а, — повторяешь ты. Это один слог, но каким-то образом тебе удается растянуть его, наделив весомостью и значимостью любого слова твоих многочисленных языков, которые в десять раз сложнее. Да, да: тысячу раз да. — Чем раньше ты сможешь высказаться, тем лучше, — добавляешь ты. — Твой гнев душит близость между нами. Если бы ты оставил его без внимания еще немного, он бы медленно задушил ее до смерти. В какой-то момент я начал цепляться за твою руку, и только сейчас осознаю, как крепко я ее сжимаю — тебе, должно быть, было больно, но ты не предпринял ни единой попытки вырваться. Я немного ослабляю хватку и большим пальцем нежно поглаживаю твои костяшки, словно извиняясь. — Отличное использование аналогий с убийством, доктор Лектер, — говорю я. Затем шмыгаю носом и провожу рукой по лицу. — Молодец. — Спасибо, — отвечаешь ты своим обычным сухим тоном. — И все же я смертельно серьезен. — Ладно, прекрати, — теперь я смеюсь более искренне и бодаю твой лоб своим. — Ты никогда не слышал о том, чтобы избить шутку до смерти? — И все же твоя последняя реплика предполагает, что ты делаешь то же самое. Похоже, мы сообщники. Я снова бодаю твой лоб. — Похоже на то. — Безусловно. И так должно быть всегда — никогда по-другому. Я снова улыбаюсь, затем сильнее сжимаю твою руку и замираю — мое лицо прижато к твоему, а ты сидишь рядом, очень неподвижно и терпеливо ожидая, что я собираюсь сделать. — Мне нужно будет еще раз поговорить с тобой об этом, — наконец добавляю я. — Одного разговора недостаточно. — Естественно. Я бы никогда не подумал, что этого будет достаточно, — я наблюдаю, как ты нежно высвобождаешь свою руку из моей, а затем поднимаешь ее и обхватываешь мое лицо. — Мы так много говорили о прощении — ты и я. Что оно значит. Почему оно важно. И хотя это правда, что прощение не может изменить прошлое, оно может освободить будущее. Я хочу, чтобы мы прожили вместе долгую и счастливую жизнь, Уилл. А значит, этих призраков нужно упокоить. — Прощение невозможно контролировать, — тихо говорю я. — Это то, что происходит с нами. — Я знаю, — отвечаешь ты так же тихо. — И все же прощение — это также высший акт любви, — ты ждешь несколько мгновений, пристально глядя мне в глаза, пока твой большой палец продолжает медленно гладить мою скулу. — Как еще я мог бы так свободно отдать свое сердце тому же, кто его разбил? На этот раз я вообще не отвечаю. Вместо этого я просто поднимаю руку и прижимаю ее к твоей, очень торжественно и безмолвно, в момент напряжения, который было бы почти невозможно разделить ни с кем другим. Ощущение ранимости и откровенности… как будто эмоции, которые я годами скрывал, прорываются наружу одной жестокой волной. Я так рад, что ты единственный, кто когда-либо заставлял меня чувствовать так много, так интенсивно, потому что, честно говоря, не думаю, что смог бы вынести эту уязвимость перед кем-то, кроме тебя. Но это все же ты: и именно поэтому я не отстраняюсь, не говорю тебе прекратить, а вместо этого просто позволяю себе сидеть и по-настоящему чувствовать это. В каком-то смысле это так просто, не правда ли? Просто сидеть и чувствовать. И в то же время это акт мужества, любви и прощения: чувство, когда чашка наконец-то снова собирается воедино.