Помутнение

Сергей смотрел на лежащее перед ним письмо. Бумага пожелтела, края истрепались, кое-где следы от пепла, кое-где смазались или поблекли чернила. Нижний правый угол темнее остального листа. Сколько же таких писем, написанных много позже, Безруков рвал, сжигал, уничтожал. Вот и это порывался сжечь. Но вовремя остановился. Нет, это нельзя. Это должно остаться. Самое первое, самое искреннее, самое пронзительное. Поэт не перечитывал его. Знал, что будет слишком больно. Оно было написано очень давно, целых одиннадцать лет назад. Когда Сергей ещё не печатался. Когда у него ещё была другая фамилия. Когда он ещё был графом. В Италии, в далёком семнадцатом году. В родном Петербурге было неспокойно. Повсюду волнения, бунты, погромы. Ходили слухи, что большевики скоро захватят власть. Все, кто мог, бежали из страны. В Париж, как правило. Или сюда, в солнечную Италию. А Олег должен был ехать туда. В самое пекло. Более того — обязан был. И никак это нельзя было изменить. — Я люблю тебя, люблю, — как в бреду, снова и снова шептал тогда Олег, отчаянно-ласково прижимая его к себе. Он целовал мокрые от слёз щёки Серёжи, разметавшегося под ним, и едва держался, чтобы не разрыдаться самому. — Прости меня… Только закончившаяся гроза принесла в Тоскану долгожданную прохладу. Вместе с лёгким бризом на виллу влетал аромат роз и орхидей. Он кружил голову, пьянил не хуже любого вина. Сладкий и нежный. Свежий. Чистый. Роковой. — Не уезжай, пожалуйста, — тем же шёпотом отвечал Сергей, зарываясь пальцами в густые чёрные волосы и ласково перебирая их. А слёзы всё сильнее текли из его прекрасных небесных глаз. — Не оставляй меня, милый… Хороший мой, прошу… Останься со мной… Не уезжай… — Я вернусь, свет мой, я обещаю, — как тепло и ласково тогда смотрели его глаза. — Я обязательно вернусь к тебе. И Серёжа верил. Серёжа ждал. Неделю. Месяц. Полгода. Год. Серёжа просил. Умолял, рыдал, протягивал руки в темноту спальни, которая теперь стала холодной и пустой. Писал письма, одно за другим, целую кипу. И все без ответа. Он не придёт. Не прижмёт к себе, не поцелует ласково в губы. Не окутает больше ароматным, пряным облаком своего парфюма. Не произнесёт так, как может он один, что любит его, своего нежного ангела, больше жизни, что никогда не предаст и не оставит. Теперь он остался лишь в воспоминаниях. И не было ни дня, чтобы Сергей не изводил себя ими. Вспоминал его руки. Длинные и тонкие пальцы профессионального пианиста. Красиво выпирающие косточки на запястьях. Чуть просвечивающие узоры вен на тыльной стороне ладони, которые Сергей так любил заново выводить кончиком языка. Вспоминал его глаза. Не-ет, Вы не видели этих глаз! Обсидианово-чёрные, как драгоценный камень в его перстне. Как душные южные ночи, которые они проводили вместе у моря. Как сладкая переспелая черешня. Пленительные, манящие, совершенно гипнотические. Или как их там называли поэты? Всегда какие-то холодные, высокомерные, они мгновенно теплели, когда взгляд падал на Серёжу. Вспоминал его запах. Пряный и свежий, сладкий и терпкий. Олег пах крепким кофе, который он так любил пить по утрам, и обязательно без молока и сахара. Своим дорогим одеколоном, который был изготовлен именитым итальянским парфюмером специально для Великого князя Меньшикова. Белыми лилиями, которые стояли в гостиной его петербургской квартиры. И опиумом, который он курил лишь иногда, долгими и томными вечерами. А когда у Сергея не оставалось сил сдерживать все те эмоции, что охватывали его с головой с каждым воспоминанием, он начинал писать. Выплёскивать на бумагу то, что творилось на его истерзанной душе. Слова складывались в строки, строки в стихи:

— Нежнее нежного

Лицо твоё,

Белее белого

Твоя рука,

От мира целого

Ты далеко,

И всё твоё —

От неизбежного.

От неизбежного

Твоя печаль,

И пальцы рук

Неостывающих,

И тихий звук

Неунывающих Речей,

И даль

Твоих очей.

Иногда Серёжа малодушно думал, что было бы намного лучше, если бы он мог просто так, по щелчку всё забыть. Но понимал, что это невозможно. Мозг мог забыть, но душа — никогда. Израненная, истекающая кровью, она помнила всё до мелочей. Она помнила страсть. Обжигающую, сводящую с ума, захлёстывающую с головой, как цунами. Помнила смятые шёлковые простыни, помнила аромат любимого тела. Помнила, как шумел ливень за окном, когда Олег зацеловывал ключицы Серёжи, медленно двигаясь в нём. Как Сергей кусал губы, царапал короткими ногтями спину и плечи любимого, вплетал пальцы в его волосы, только чтобы не застонать в голос от такого обжигающего удовольствия. Как Меньшиков приник к искусанным губам своего поэта, ласково их целуя. И как после Серёжа был сверху. Как он упирался ладонями в плечи Олега, двигаясь на нем порывисто, то медленно, то ускоряясь, и чуть заметно дрожа. Как откидывал голову, демонстрируя ему напряжённую шею, по которой ползла крошечная капелька пота. И как после, совершенно обессилев, он ложился на Олега, полностью передавая ему инициативу и тихо постанывая ему в шею, время от времени ласково целуя где-то за ухом и шепча какие-то нежные глупости. Меньшиков был у него первым. Она помнила ревность. Каждый её отголосок, каждый оттенок. Олега было просто невозможно не ревновать. Он был дьявольски красив, невозможно обаятелен, очень остроумен, и прекрасно это знал. И с огромным удовольствием этим пользовался. Он заигрывал, шутил, флиртовал. Окутывал всех вокруг своим обаянием, заставляя Сергея тихо сгорать ревности. Как же хотелось прижать к себе Олега, впиться в него пальцами, вжаться в него всем телом и повторять во всеуслышание: «Мой, мой, мой! Никому его не отдам!» Но нельзя было. Ни в коем случае нельзя. Всё, что он мог — писать стихи. Написать, а затем надёжно спрятать в шкатулку под кроватью.

— Я наравне с другими Хочу тебе служить, От ревности сухими Губами ворожить. Не утоляет слово Мне пересохших уст, И без тебя мне снова Дремучий воздух пуст.

Впрочем, ревновал в их паре не он один. Ревность Меньшикова была обжигающей. Он ревновал с тем холодным презрением к мнимому сопернику, которое было присуще истинному аристократу. И с той теплотой к любимому, которая всегда таилась где-то в глубине души, не находя выхода в обычных обстоятельствах. Она помнила нежность. Ту самую нежность, с которой Олег посмотрел на него впервые. С которой вытирал слёзы с щёк тогда ещё совсем юного, семнадцатилетнего Серёжи. Молодой граф тогда упал с лошади во время конной прогулки. И, по чистой случайности, рядом не оказалось никого, кроме Олега. Серёжа пытался стоически терпеть острую боль в руке, которую ободрал о чугунную ограду во время падения, но у него не получилось. И он был готов буквально под землю провалиться от стыда, что сам Великий князь увидел его слёзы. — Вам не стоит… не нужно так обо мне беспокоиться… Я мужчина, я должен терпеть, — пытался отмахнуться он, затуманенным от слёз взглядом смотря на Олега. — Мне очень стыдно, что вот так вот перед Вами…плачу, как кисейная барышня… Простите, пожалуйста… — Глупости какие, — невозмутимо фыркнул тогда Меньшиков, мягко улыбаясь и продолжая вытирать слёзы с лица своего нового знакомого. …Чем больше времени проходило с момента их последней встречи, тем больше Сергею казалось, что он сходит с ума. Ему всё чаще и чаще теперь слышался голос Олега. Всё чаще Серёжа видел его в толпе, подбегал к тому человеку, которого ошибочно принял за любимого, а после извинялся и вновь укорял себя. Он плохо спал, почти ничего не ел. Но самым главным безумием стало возвращение в Петербург, который теперь изменился до неузнаваемости. Вот именно это, пожалуй, стало началом конца. Сергей сменил фамилию, оборвав всякую связь со своим прошлым, которое теперь считалось неприемлемым. Он отнёс свои стихи в издательство, начал печататься. Стал достаточно известен. Пристрастился сначала к кокаину, а затем и к морфию. В наркотическом бреду он сжёг почти все свои неотправленные письма к Олегу. Теперь осталось лишь одно. Сергей медленно выкурил сигарету. Потушил её в пепельнице. Подошёл к распахнутому настежь окну, в которое влетал снег. Температура в комнате и на улице почти сравнялась, но поэту было уже наплевать. Он встал на подоконник и, ещё немного посмотрев на заснеженную улицу, просто шагнул в пустоту. В момент своей смерти он не чувствовал ничего. За несколько часов до этого он дописал то своё стихотворение о ревности. Лист с этим последним, предсмертным криком души лежал на столе, рядом с обугленным письмом:

— Вернись ко мне скорее,

Мне страшно без тебя,

Я никогда сильнее

Не чувствовал тебя,

И всё, чего хочу я,

Я вижу наяву.

Я больше не ревную,

Но я тебя зову.

Сергей так и не узнал, что Олег прочитал все его письма и даже не по два раза, но никак не мог написать ответ. Он воевал в Гражданскую, был ранен. И во время очередного отступления умер от заражения крови. Среди его личных вещей были найдены черновики со стихами Сергея, его письма и фотокарточка, на обороте которой значилась надпись: «Моему самому дорогому и любимому человеку, чтобы Вам больше никогда не пришлось быть без меня. Вам хорошо знакомый С.»