Не значит ничего.

      – В каком смысле? – Раздается вопрос с левой стороны, чуть заглушаемый громкой, меланхоличной мелодией джаза, доносящейся из старого радио за стойкой. Вокс глотает очередную порцию горячительного, чувствуя, как обжигающая жидкость прокладывает путь к желудку, и со стуком опускает тяжелый, пустой стакан на потертую стойку бара.       – В прямом, Ал, я считаю, что ты полный придурок. В стельку пьяный собеседник поворачивает голову с неестественной, почти кукольной плавностью и наклоняет уши назад, отчего тень от его рогов на стене на миг стала похожа на корону.       – Это довольно неприятное слово, Винсент.       – Не зови меня так, Бэмби, – Тихий, механически подергиваемый голос недовольно бурчит, сопровождаясь тихим шипением помех.       – Тогда сам перестань звать меня "Бэмби". Теледемон усмехается, короткой, сухой ухмылкой, опираясь горящим от статики лбом на ладонь.       – Но ты ведь олень.. Считай это комплиментом. Или оскорблением, как захочешь. Аластор театрально закатывает глаза, смакуя паузу, прежде чем изящным жестом привлечь внимание бармена и заказать еще стакан того же виски.       – Почему ты так одержим мной, Вокс? Вопрос встал комом в горле. Горящий экран резко отвернулся от заинтересованного, изучающего взгляда, уставившись в темное пятно пролитого на бар виски. Мужчина нахмурился, и красные линии на экране сжались, сузившись в агрессивные щели. С момента последних "бомбических" событий в аду и немного затрагивающих собой рай, прошло чуть больше двух недель. Валентино, так сильно обидевшийся на Вокса за разгром, пошедший не по плану, за его сумасшествие из-за какого-то чертового оленя и за прочий бред, по типу абсолютного наплевательства в его сторону во время перепалок с тем же оленем, все же помог своему, все-таки возлюбленному, восстановить тело для головы, которую он же и оторвал. Дорого, мучительно, с использованием самых изощренных и болезненных технологий, но для "Ви" деньги явно не были проблемой. Восстановление прошло негладко. Сам Вокс еще не полностью привык к новым соединениям, к чуть иному весу и балансу, и чувствовал себя в этой обновленной оболочке крайне неудобно, как в чужом, слишком тесном костюме. Две недели непрерывной ругани, унизительных попыток восстановить свою пошатнувшуюся репутацию и вот, теледемон снова сидел в полупустом баре, осушая виски. Да не абы с кем, а с Алом, который по какой-то неясной ему причине, словно тень, решил присоединиться к нему, по всей видимости, отлично осознавая, что мужчина вреда ему причинить сейчас даже при самом сильном желании не сможет.       – Я не... одержим тобой, – Ответ послышался чуть ли не через минуту тягостного молчания, глухой и лишенный привычной гордости.       – Тогда точно зациклен, – Настаивал Аластор, наклоняя голову на бок, и его вечная, застывшая улыбка казалась в этот момент особенно язвительной. Вокс тяжело выдыхает, слыша, как скрипят новые суставы, через силу поворачивая голову на Ала.       – Почему ты здесь? – Наконец, устало, почти обреченно откликается Уиттман.       – Почему мы что-либо делаем? Все это бессмысленно, мы просто проживаем бесконечное бренное существование под аккомпанемент вечного джаза, – Его голос звучал как запись на пластинке, безупречно, но без души.       – Ты не ответил, – Теледемон вскинул бровь, смотря на собеседника в полнейших, искренних непонятках. Ему всегда было сложно читать эту маску.       – Я и не собирался. Молчание. Снова тяжелое, густое молчание, которое, казалось, впитывало в себя все звуки бара.       – Почему ты поступил так, – Давящую тишину прерывает дрожащий, со сбоями голос. Не самая приятная из выбранных им тем.       – Как? Вроде бы не я оторвал твою голову, – Аластор сделал небольшой глоток, не сводя с него темных, блестящих глаз. Снова пытается отшутиться и играет тупого. Старая, привычная тактика.       – Ты знаешь, о чем я говорю.       – Вокс, дорогой, ты действительно считаешь, что я настолько жалок, что позволю собой манипулировать? Манипулировать моей силой? Ты знал, что я на три головы выше и потому-       – Делать что? – Вокс потихоньку снова выходит из себя, его голос, набирая громкость, начал фонить.       – Ты думал, я не пойму?       – Пойму что? Сука, я был так восхищен тобой, что у меня не было ни одной мысли о том, чтоб тебя как-либо использовать, да и зачем мне использовать того, кто так отчаянно нравился мне больше жизни? – Слова слетели с губ стремительно, яростно, без задней мысли, и мужчина, осознав сказанное, резко замолкает. Лицо Аластора исказилось в настолько неоднозначной гримасе, что Вокс мог бы поклясться, что никогда не видел его ранее. Затем смех. Но другой. Совсем не тот, размеренный и уверенный, который услышал Винсент в тот несчастный день. Этот был сдавленным, нервным, почти человеческим.       – Ты сейчас издеваешься? Думаешь, что я в это поверю? Вокс с громким, оглушительным ударом кулаков о барную стойку поднялся со стула, с опущенной вниз головой. Когда экран, мерцая, осветил лицо Аластора, на нем осталось лишь чистое, нефильтрованное разочарование. Глубокая и сильная обида. Злость и чрезмерная печаль. Рана, аккуратно зашитая много лет назад и тщательно скрываемая, все еще кровоточила, и сейчас это видели оба.       – Да усмири ты свое высокомерие наконец! – С хриплым криком начал теледемон, – Ты блядский самодовольный уебок! Я потратил столько лет... я... Что с тобой, блять, не так?! Аластор свел брови к переносице, и его улыбка наконец дрогнула, когда он поднял взгляд на Вокса.       –Винс-       –Достаточно! С меня хватит, заткнись! Заткни свою ебаную пасть. Ни слова... – Антенны на его голове заискрились короткими, злыми разрядами, экран пару раз болезненно дернулся, провис, но продолжал показывать ту же картинку. Презрение.       – Ты действительно был... – Аластор поморщился, будто от вкуса собственной мысли, и отвел глаза. У них никогда не выйдет ничего. Они оба это знают, они оба продолжают смотреть друг на друга, именно в этот момент, и никто из них не смеет больше это оспорить. Воздух между ними стал густым и электрическим.       – Аластор, – И внимание оленя со стакана холодного, почти не тронутого виски перескакивает на стремительно приближающийся к его лицу мерцающий экран. Отвратительно. Липкое, мерзко ползущее и царапающее ребра изнутри чувство в груди обоих. Не может быть ничего. И этот поцелуй, резкий, неумелый, отчаянный, не значит ничего. И то, что ни один из них не смеет его прервать, тоже не значит ничего. И то, как руки Вокса впиваются в ткань его красного пиджака, притягивая ближе, не значит ничего. И ответ Ала на поцелуй, сдержанный, но безотказный, не значит тем более. Ужас, ледяной и тошнотворный, пронизывает теледемона до нитки, когда тот наконец осмеливается отстраниться, с тихим щелчком разъединившись, и посмотреть в глаза напротив. Глаза, которые теперь не выражали ничего, кроме холодного, кристального отвращения, несмотря на то, что пару секунд назад он не предпринял ровно ничего, чтобы оторвать от себя чужие, требовавшие ответа губы.       – Ты жалок, Вокс. Ты всегда останешься жалким, – прозвучало тихо, без радиоэффектов, почти по-человечески. И от этого было еще больнее.       – Я ненавижу тебя, Бэмби. Всем, сука, своим электронным сердцем. И буду продолжать ненавидеть, пока оно бьется, – Его голос сорвался на статичный шепот. Он развернулся и ушел прочь, оставив на стойке оплату за выпивку и за этот короткий, бесполезный миг почти-признания.