Arrêtez, ne tombez pas.

      Ленни целует настойчиво, не давая и шанса на спасение от всепоглощающего пламени едких, противоречивых, стыдливых чувств, от которых не спрячешься, не исчезнешь, не избавишься, сука.             Жан может оттолкнуть, отступить назад, как и всегда делал. Ленни поймёт. Раздражающе искривит лицо в улыбке, пожмёт плечами, скосит под дурочку, сведя всё к очередной из многочисленных шуток.             Жан знал — Ленни не дурочка. Просто хочет казаться, а на самом деле несправедливо слишком много видит.             Лицемерка, что старается быть лишь невинной, понимающей — и прочий бред про самое чистое, то, что в мире гибнет со скоростью жизни мерзкой подёнки и тут же забывается.             Ленни такая же грязная, иначе бы, как и «Троянцы», давала полное пространство, а не стояла бы столбом вечно подле него, склонив голову набок, так что длинные рыжие локоны скользили кривым водопадом по шее и всем видом давая понять, что готова услышать. Даже, если это очередные не лицеприятные комментарии в свой адрес.             Потому Жан целует-целует-целует, сжимает в руке это чёртово гнездо, что язык не повернётся ни на из трёх языках назвать нормальным хвостом, и давит, используя разницу в росте. Притягивает ближе, так что дыхание бешеное смешивается в единое.                   Девичий стон теряется, поедается алчно и заставляет скользнуть под футболку, оглаживая нежную кожу натёртыми, совсем неправильными пальцами. А кожа плавится, заставляя ещё сильнее потеряться в этом тепле.             Жан урод. Но и Ленни не лучше.             Потому она ведёт своими губами по его шее, жадно впитывает тепло, словно смакуя на вкус, а после впивается в кожу без всякой нежности, заставляя кадык дёрнуться и зажать пульсирующие губы в тонкую, не примечательную полоску. Фантомно всплывают совсем чужие зубы — хочется оттолкнуть, но отрезвляет последующий поцелуй, заставляя сильнее сжать бёдра девушки, наверное причиняя боль, за которую после даже и не попросит прощения.             Он чувствует, как та ухмыляется, как обманчиво ласково зарывается пальцами волосах, а после дёргает, заставляя с ней встретиться взглядом.             Глаза у неё бездонно чёрные, совсем как у Рико. Но Ленни не Рико. Она совсем другая — её глаза сияют игрой и каким-то совсем непонятным теплом, направленным почти на всех, а не садистским огоньком.                   Касается совсем мягко по сравнению с его прошлым опытом, профессионально. За каждой лёгкой вспышкой боли следовало, словно в негласном прощении за собственные действия, сладкое прикосновение губ, поцелуи, что Жан не скоро забудет, от которых спирает дыхание и хочется ещё-ещё-ещё.             Ленни Росс — ходячая аномалия, не укладывающаяся в те порядки, которые вбивали в Жана Ив Моро. Он старался же держаться подальше от всех: он «Ворон», а не какой-то жалкий смертный. Обычные моральные ценности вроде бескорыстной дружбы ему далеки. В сотрудничество он верил. В любовь или дружбу — однозначно нет.             А каждый «троянец» состоял из этих характеристик. Ленни же ещё и упёртая, мразь — залезла без мыла под кожу. Парень даже и не заметил, как всё дошло до того, что происходит сейчас.             Всё как во сне. Звук пряжки ремня отрезвляюще возвращает в реальность, заставляет вцепиться в женское запястье и уставиться зверем на девушку.      

Нет-нет-нет. Это ошибка. Всё до этого не должно было доходить.

      Но Ленни лишь задумчиво вглядывается в глаза Жана. Щёки её совсем алые-алые, как самый очаровательный мак. Она узнаваемо склоняет голову набок, и передние пряди очерчивают скулы.             После говорит тихо:             — Мы можем остановиться. Всё в порядке, Жан.             Без обиды или злости, с каким-то отеческим смирением правил игры. И сама уже готова отстраниться, но парень тянет обратно, притягивая за шею, тут же углубляет поцелуй и понимает, что с этой девчонкой с ума сойдёт, если не сошёл уже.             Рука на пряжке, брюки спускаются, колени Ленни встречаются с холодным полом.             Её дыхание опаляет адским жаром бедро, и Жан матерится на французском, хочет отвести взгляд, не знает, куда деть руки. Но командный тон томной вибрацией ложится на кожу:             — Моро, смотри на меня.             И он смотрит. Ленни довольной кошкой направляет правую руку к растрёпанной рыжей шевелюре, давая бразды правления — либо лишь облегчая процесс.             Он ловит себя на мысли, что Ленни не идёт быть на коленях.      

Уж точно не перед ним.

      Ей ведь это не в первой? О этой сумасшедшей девице ходят разные слухи: что она шлюха, что не даёт никакому мужику проходу.      

Грёбаная нимфоманка.

      Жан не верит и сейчас слухам. Не может человек, что живёт ради секса, так бережно касаться, проверять реакции и думать о чужом удовольствии. Он с такими был знаком, Ленни совсем не такая.             Губы нежные-нежные-нежные ведут по всей длине, после на пробу захватывают не полную, всасывают, создавая вакуум и выбивая первый долгожданный стон.             Язык влажный, порочный, исследует каждую венку, юрко утыкается в дырочку, так что предэякулят ещё сильнее горчит, заставляя свести брови и прикрыть дрожащие ресницы, пока рука уделяет остальной длине ствола внимание.             И Жан чувствует, как сейчас позорно кончит, и ведь до конца дней будет припоминать ему — с живого не слезет, обглодает до костей.             После — ритмичные движения.             Туда-сюда.       Туда-сюда.       Пальцы стискивают волосы, на автопилоте направляют, пока о стены комнаты ударяются его стоны — тихие, негромкие, и в целом этого достаточно, чтобы Ленни ещё усерднее старалась.             Кончает он с протяжным стоном, успевая отдёрнуть Ленни, что, кажется, и не собиралась останавливаться, и возмущённо прохрипела:             — Засранец ты, Моро, — заключает Росс, вытирая тыльной стороной ладони губы и смотря с досадой вниз на лужицу прозрачную, не спеша вставать с колен и даже удобнее усаживаясь.             Жан чувствует, как у него дёргается глаз.             — Va te faire foutre, Ross.             — Это означает «продолжим», надеюсь?