Happy House

Изуку шёл рядом с матерью, от неё по-домашнему приятно пахло. Мидория чуть ли не подпрыгивал от возбуждения. В его рюкзаке лежал почти новый блокнот. Пока Инко бегала по магазинам, Изуку уже успел сделать наброски в своей тетради. — Мама, ты не поверишь! - как всегда тараторил Изуку. - Всемогущий всего с одного удара может обездвижить злодея! О, кстати, мама, я закончил с зарисовкой своего костюма. У нас же получится сделать такой? - Он быстрым движением достал из жёлтого рюкзака тетрадь и начал копошиться в поисках того самого рисунка. - Видишь? Тут ключевая идея в этих ушах. Давай вместе попробуем? Они ждали светофор. В руках Инко была сумка с продуктами, нетяжёлая. Содержимое сегодня точно должно было стать отличным ужином. Светофор вот-вот должен был загореться зелёным, и Инко предупредила сына. — Конечно, милый. Уверена, это будет выглядеть вполне в твоём стиле. Давай только перейдём дорогу, дома ты мне всё покажешь, и мы начнём, хорошо? Светофор мигнул зелёным. Изуку сделал шаг, вступая на дорогу и продолжая что-то увлечённо рассказывать, когда мир вокруг вдруг стал слишком громким и противным. Визг. Пронзительный, режущий уши звук стираемой в пыль резины. Мир схлопнулся до размера одного пятна асфальта. Изуку лежал на животе, прижатый к холодному и пыльному асфальту. В ушах стоял высокий пронзительный гул и звон — казалось, будто голова вот-вот лопнет. Он не чувствовал своего тела: ватные и совершенно непослушные руки лежали поперёк туловища. Единственное, что он мог это смотреть. Прямо перед ним, всего в полуметре, лежала она. Инко была на спине. Её волосы, всегда аккуратно причёсанные, теперь разметались по дороге грязными зелёными прядями. Из-под её головы медленно, как живое существо, выползало тёмное пятно. В свете мигающего уличного фонаря кровь казалась не красной, а почти чёрной. Но страшнее всего были глаза. Они были широко открыты. Те самые глаза, которые ещё пять минут назад светились теплотой, теперь превратились в два застывших стёклышка. В них не было боли, не было страха, только пугающая, бесконечная пустота. Изуку хотел закричать, позвать её, потянуться рукой к её ладони, которая всё ещё сжимала порванный пакет с продуктами. Но из горла вылетал только хриплый, рваный выдох. Он застыл в этой нелепой позе: на животе, с повернутой к матери головой. Пакет молока лопнул, и белая струйка смешивалась с густой кровью прямо у его лица. В больнице всё было как в тумане. Хисаши стоял в коридоре, приобнимая Изуку за плечи. Его ладонь лежала на спине мальчика тяжёлым, неподвижным грузом. — Всё будет хорошо, Изуку-кун, мы справимся, - мягко говорил он, и медсестры, проходившие мимо, бросали на них сочувственные взгляды. Какой сильный мужчина. Какое горе. Но Изуку чувствовал, как пальцы отца, скрытые от чужих глаз, больно впиваются в его плечо, словно приказывая: «Молчи. Не смей ныть». Хисаши улыбался врачам. Вежливой, скорбной улыбкой, от которой у Изуку по коже шел мороз. Эта улыбка была как маска из тонкого стекла: одно неверное движение, и она вопьется в тебя осколками. -----Дома------ Он вошёл в квартиру, не снимая обуви. Грязные, влажные следы потянулись по светлому ковру, который Инко всегда так берегла. Отец прошёл мимо сына так, будто на полу никого не было. Он просто отодвинул Изуку краем своего плаща, словно какую-то мешающую вещь, и направился в гостиную. Тяжёлая сумка с грохотом упала на диван. Хисаши начал открывать шкафы, один за другим, проверяя содержимое. — П-папа?.. - голос Изуку был едва слышным, надтреснутым. Отец не обернулся. Он достал стопку счетов и бумаг, бегло просматривая их. — Где документы на собственность? - голос Хисаши прозвучал сухо и безлико. Мидория лишь попытался встать. — Папа, там... на дороге... мама... - он не мог закончить фразу, горло перехватило. Хисаши наконец остановился и медленно повернул голову. Его взгляд был абсолютно пустым. В нём не было ни злости, ни горя. Только холодное раздражение. — Я знаю, - отрезал он. - Хватит дрожать. Из-за этой ситуации мне пришлось бросить дела и приехать в этот захолустный город. Теперь мне нужно разобраться с бумагами, а не слушать твоё заикание. Сядь и не мешайся под ногами. Он снова отвернулся к шкафу, методично выкидывая на пол всё, что мешало ему искать документы: старые журналы, открытки и детские рисунки Изуку. Для него это был просто хлам, который нужно разгрести. ------Время спустя----- После похорон Инко в квартиру пришли люди в строгих костюмах - представители опеки. Хисаши сидел напротив них, нервно постукивая пальцами по столу. Изуку стоял в дверях, надеясь, что отец заберет его с собой в Америку или куда-то еще, где жизнь начнется заново. — Господин Мидория, согласно закону, вы являетесь единственным опекуном, - сухо произнесла женщина из службы опеки. - Учитывая, что у мальчика нет других близких родственников, вы обязаны обеспечить ему уход до совершеннолетия. В противном случае дело будет передано в суд, а ваши счета могут быть заморожены для выплаты алиментов государству. Хисаши скрипнул зубами так громко, что Изуку вздрогнул. — Я работаю за границей, - процедил он. - У меня там жизнь. — Значит, вам придется перевести дела сюда или работать удаленно, - отрезала женщина. - Государство предоставляет вам эту квартиру и пособие по потере кормильца для ребенка, но вы должны находиться здесь. Мы будем приходить с проверками. Когда за дверью щелкнул замок и чиновники ушли, в квартире повисла тяжелая, душная тишина. Хисаши медленно повернулся к Изуку. В его взгляде не было отцовской любви, только ярость человека, которому на шею повесили тяжелый камень и запретили его сбрасывать. — Поздравляю, - выплюнул Хисаши, направляясь к кухонному шкафу, где стояла забытая бутылка вина. - Из-за тебя я теперь под домашним арестом в этой конуре. Он резко сорвал пробку. — Слышишь? Ты причина, по которой моя жизнь закончена. Так что не надейся, что жизнь здесь будет похожа на ту сказку, которую тебе строила твоя мать. Поселился едкий запах спиртного, который намертво впитался в занавески, вытесняя последний аромат маминых духов. Хисаши сидел за столом, в полумраке, перед ним стояла наполовину пустая бутылка виски. Он медленно поднял голову. Глаза его были красными, а лицо, отекшим и злым. — Я же сказал... не мешаться, - прорычал он, и в его голосе уже не было той холодной сухости, только вязкая, пьяная злоба. — Я просто... я хотел есть, - прошептал Изуку, вжимаясь в дверной косяк. Хисаши резко встал, стул с грохотом повалился назад. В два шага он преодолел расстояние между ними, схватил Изуку за воротник футболки и буквально впечатал его в стену. — Есть? - Хисаши выдохнул ему в лицо перегаром. - Ты только и делаешь, что жрешь и ноешь. Бесполезный кусок дерьма. Из-за тебя я застрял здесь, в этой дыре, с мертвой бабой и дефектным ребенком! Удар пришелся в живот. Воздух мгновенно вылетел из легких Медории, мир перед глазами потемнел. Он сполз по стене, хватая ртом пустоту, не в силах даже закричать. — С глаз моих, - бросил Хисаши, снова возвращаясь к бутылке. - Чтобы до утра я тебя не видел и не слышал. Изуку уполз в свою комнату. Он забился в щель между кроватью и стеной, обнимая свои колени. В ту ночь он понял: это не закончится завтра. И послезавтра тоже. ------Средняя школа------ Деку стоит перед зеркалом, надевая школьную форму уже для средней школы. Он вырос, стал бледнее и тише. Он посмотрел на свое отражение. Шрамы появившиеся от ударов отца бутылкой, под одеждой зудели, но лицо оставалось абсолютно спокойным. В этот день он должен был снова выйти в мир, где есть Каччан, учителя и правила. Но Изуку знал правду: правила существуют только там, где светят камеры. В темноте четырех стен правил нет. Из кухни донесся звон разбитого стекла и тяжелый кашель отца. Изуку даже не вздрогнул. Он просто поправил воротник, взял старую тетр адь, положил её в рюкзак и вышел за дверь.