lapse in sanity

Минхо определенно может считать этот Новый год худшим в своей жизни. На самом деле, кажется, он теперь ненавидит этот праздник. Что может быть лучше, чем отправиться в спонтанное путешествие в Нью-Йорк со своим парнем, чтобы почувствовать атмосферу зимней сказки как из фильмов? Погулять вместе по украшенным улочкам и торговым центрам? Покататься на дурацких коньках на дурацком катке в Центральном парке? Выпить после этого приторный имбирно-пряничный латте из Старбакс где-нибудь на лавочке неподалеку? Встретить новый год в скандирующей толпе на Таймс-сквер? Ну сказка же. Что ж. У Минхо есть ответ. Лучше может быть только такой же клишированный драматичный поворот: сборы на свидание в последний день декабря, Минхо, чужой телефон и уведомление, очень не вовремя всплывшее на экране. Картина маслом. Не хватает только битой посуды и потеков туши на щеках с грустной музыкой на фоне. В этот момент его бывший парень осознал, какой крутой поворот может совершить жизнь, стоит тебе банально отойти в уборную в неподходящий момент, чтобы отлить. Видит Бог, Минхо не любит ни сюрпризы, ни шумные торговые центры, ни долбанные коньки, ни приторно-сладкий кофе за неоправданно высокую цену. Ему стоило послушать интуицию и мягко отговорить своего парня от этой идеи. Он бы тогда хотя бы об измене узнал не на другом конце мира. Почему он вообще повелся на эту авантюру? Твою мать.

− 20

Минхо закрывает ячейку в камере хранения и оглядывается. Аэропорт просто огромный, и паника время от времени накатывает зябкими мурашками. Узнав всю правду о двойной жизни своего парня, он, насколько мог, спокойно подкрасил второй глаз, послал говнюка ко всем чертям, переоделся в одежду попроще, собрал чемодан, купил себе первый же билет до Сеула и оказался здесь. Черта с два он теперь останется тут еще на четыре дня. А ведь еще пару часов назад он наводил красоту для того, чтобы поехать с этим… говнюком на свидание в хороший ресторан. Ему поручили лишь красиво нарядиться, довериться и получать удовольствие от сюрприза, а теперь он даже в уме не хочет называть бывшего по имени. Вот уж и правда, сюрприз что надо. Осознание врезается в него метафорическим грузовиком именно в этот момент. В ту же секунду, как щелкает замок на металлической дверце ячейки. Он один. В чужой стране. Его уровень знания английского языка сопоставим с уровнем ребенка. Он может читать таблички, но сильный корейский акцент мешает разборчиво говорить. В этой поездке за коммуникацию отвечал как раз его придурок-бывший. Дерьмо. Он один, в чужой стране, без нужных навыков владения языком и с раскрошенным сердцем. Он на грани нервного срыва, если говорить коротко. Его рейс только завтра утром, потому что на остальные не было билетов. Какого черта вообще кто-то летит из Нью-Йорка в Сеул ночью первого января? Он судорожно вздыхает и треплет аккуратно уложенные волосы пятерней. Это катастрофа. Подрагивающей рукой он вытягивает из кармана телефон и набирает номер того, кто точно сможет привести его в чувства. — Чанбин, — выдыхает он в трубку, как только гудки прекращаются. — Чанбинни. — Еще и семи утра нет, чувак… — тянет на том конце провода сонный голос. Минхо тихо ругается себе под нос и прищипывает переносицу. — Прости, прости, — вздыхает он. В приступе паники он как-то подзабыл, что с дурацким Нью-Йорком у Сеула разница в четырнадцать дурацких часов. — Все в порядке, — успокаивает его Чанбин. — Сестра все равно уже перебудила весь дом, чтобы мы успели приехать на какую-то гору и посмотреть рассвет. Так что случилось? Минхо вкратце пересказывает ему события прошедшего дня. Он даже похандрить нормально не может. Он зол и он в панике, потому что находится посреди монструозного аэропорта, а до его вылета еще двадцать часов. Двадцать часов, которые он должен как-то пережить в Нью-Йорке в новогоднюю ночь, а потом вытерпеть еще пятнадцать в воздухе, прежде чем его нога ступит на родную землю и он сможет закрыться в своей квартире и, быть может, все-таки нормально похандрить: поплакать, побить грушу в спортзале, выбросить из квартиры все следы пребывания там его бывшего. Сначала ему, конечно, предстоит провести сутки в мучениях из-за очередной смены часовых поясов, но все же. Он вроде как был влюблен в этого придурка, даже если и не до головокружения. Это все-таки больно. Хорошо, думает Минхо, что он был влюблен в него не настолько, чтобы уже мечтать о совместной жизни и любви до гроба. Хорошо, думает Минхо, что они еще не съехались, хотя разговоры об этом уже заходили. Судьба хотя бы чуть-чуть, но уберегла его. Чанбин разделяет его злость. Несмотря на шок — он и был тем, кто свел их с Минхо, и теперь переживает не меньше — он говорит о нем именно те грубые вещи, которые хочет услышать Минхо, чтобы почувствовать себя менее одиноким. Выпустив злость, Минхо чувствует, как грусть заполняет грудь чем-то липким и тяжелым. Чанбин замечает изменения в его голосе. — Я встречу тебя завтра в аэропорту, хорошо? — Минхо кивает и только потом угукает, когда вспоминает, что Чанбин не рядом, а на другом континенте. Блять. Минхо тут теперь совсем один. Спокойный голос друга — единственное, что не позволяет ему поддаться очередной волне паники. — Пришли мне информацию по рейсу. Заселись в номер в отеле и переведи дух. Не сиди в терминале. — Не хочу, — бормочет он и жмурится. Одна лишь мысль о том, чтобы оказаться в тесном номере в одиночестве, вгоняет его в еще большее отчаяние, чем он уже испытывает. Сидеть в терминале он и не планировал — суматоха и шум вокруг сведут его с ума быстрее, чем он досчитает до ста. А сидения в зале ожидания сделают его задницу квадратной уже через часа полтора. — Козел. Какой же он козлина. Я ненавижу его. Ему-то хорошо, он тут отлично проведет время! А мне теперь что делать? — Спокойно. Твой рейс завтра в полдень? — Минхо мычит. Чанбин молчит пару секунд, прежде чем немного неуверенно начинает: — Ну… ты все еще можешь встретить Новый год, как вы изначально планировали? На Таймс-сквер и все такое. Просто без него. Пошел он к черту! Потом иди и напейся в какой-нибудь бар, а потом лети домой. Ты ведь ничего не потеряешь от этого. — Чанбин… — Подумай сам, — он усмехается, — что еще может случиться? Худшее уже произошло. Если только ты не пропустишь обратный самолет. Или не загремишь в участок. — Мой баланс в банке не позволит мне подобного, — вяло усмехается Минхо. Злоба постепенно отступает. Чем больше он думает об этой идее, тем более логичной она кажется. Немного помолчав, он делает выбор: — Предлагаешь мне заставить себя отложить траур на пару дней? — Почему бы и нет? Может, потом тебе и не захочется. Этот ублюдок уж точно не заслужил, чтобы ты по нему страдал. Ты сможешь встретить новый год облегченным и отпустившим все плохое, — почувствовав намеки на согласие в его голосе, Чанбин звучит бодрее. — Разве это не лучший способ встретить новую страницу своей жизни? Как встретишь новый год, так его и проведешь, хён… Да и вообще, наплачешься сегодня — будешь еще больше мучиться от головной боли в самолете завтра и после него. — Пожалуйста, впредь читай меньше всяких второсортных мотивационных фразочек в интернете, ладно? — посмеивается Минхо и поднимается с металлического стула. На сердце все еще тяжело и скребут кошки, в животе клокочет оставшаяся ярость, но теперь они лишь прибавляют ему сил. — Да, знаешь, ты прав. Раз уж я уже здесь, надо хотя бы попробовать повеселиться напоследок. — Вот это уже настрой получше. Не позволь своему макияжу и укладке пропасть зря, хён-и! — подбадривает его Чанбин. — И звони, если что. Моя семья будет рада увидеться с тобой даже по видео, — он на мгновение замолкает, но потом все же добавляет: — Не забывай, что если тебе все же захочется поплакать, ты сможешь сделать это на моем плече. Я никому не расскажу. — Я подумаю, Чанбинни, — смягчившись, отвечает Минхо. — Спасибо. И с новым годом тебя. Передавай привет семье. Спустя пару минут наставлений и прощаний они отключаются. Минхо убирает телефон в карман и осматривается. Ему нужен указатель на поезда до города. Он просто надеется, что эти двадцать часов не принесут ему никаких потрясений. Хватит уже с него в этот раз.

− 16

Остаток вечера тянется, как жвачка. Минхо решает не испытывать судьбу и сразу едет в сторону центра города, чтобы не потеряться. Он не хочет смотреть никакие достопримечательности и не хочет гулять ни по каким другим районам — самое основное он успел посмотреть за прошедшие несколько дней в компании бывшего. Благодаря этому у него появляется уйма времени, чтобы постараться отвлечься от боли, вызванной острым осколком разочарования, впившимся в сердце, и настроиться на то, чтобы хотя бы попытаться провести грядущий вечер если не хорошо, то как минимум нормально. Возможно, Манхэттен, едва не гудящий от предвкушения, сможет помочь. Минхо на это надеется. Оказавшись в самом сердце Нью-Йорка, он поддается движению толпы и плутает по манхэттенским авеню, заглядывая в небольшие магазинчики, кафе и пару модных бутиков. Ему везет прикупить парочку забавных сувениров домой и Чанбину и даже немного обновить гардероб в качестве подарка самому себе. Крепко сжав ручки небольших плотных пакетов, он лавирует по оживленным улицам, пока не сбегает от шума на чуть более тихий переулок и не оказывается в корейском ресторане. Знакомые запахи жареного мяса и острых маринованных овощей позволяют ему ненадолго расслабиться на мягком диванчике в дальнем углу помещения. Минхо пытается не хандрить, правда пытается. Но этот город такой огромный и незнакомый… он чувствует себя в нем лишним, неподходящим, а его размеры лишь давят, словно Минхо на плечи накинули пару бетонных плит. Идея «встретить Новый год на Таймс-сквер в гордом одиночестве» кажется ему еще более глупой и неправильной, стоит закончить с ужином и приготовиться к тому, чтобы вновь нырнуть в гул мегаполиса и занять себя чем-нибудь еще на несколько часов. Может, все-таки стоит поехать в отель? Минхо просто хочет домой. Он с самого начала не хотел оказываться на другом конце света с противоположным часовым поясом от Сеула. Он вообще не хотел никуда лететь со своим бывшим и ничего праздновать: они отметили рождество в кругу друзей, он навестил родителей и собирался провести оставшиеся дни года в таком же спокойствии. В компании самого себя, своей кошки и, возможно, уделив немного времени работе. Не зря энтузиазм этого придурка показался ему подозрительным, когда тот показал ему билеты на самолет в качестве подарка на Рождество. Но сейчас с этим уже ничего не поделать. Минхо вздыхает и старается прислушаться к себе: нутро всегда подсказывало ему дельные вещи в трудные моменты. Он даже немного хмурится, прикрыв глаза, пока пытается собраться с мыслями. Интуиция молчит. Посидев так еще немного, Минхо все же позволяет себе поверить ей и немного ослабить бдительность. В конце концов, захочет — поедет в аэропорт и заселится в номер, правда же? Он взрослый человек, предоставленный самому себе, и никто его не держит. Со вздохом он поднимается с нагретого места и вновь оказывается на улице. Зябко ежится, сильнее зарываясь носом в мягкий шарф, и прячет руки в карманы. Тротуар покрыт тонкой пленкой инея — быть может, ночью даже пойдет снег. Минхо хотел бы понаблюдать за ним. Поддавшись грусти, Минхо все-таки берет имбирно-пряничный латте и идет в Центральный парк, чтобы выпить его на одной из лавочек у озера, как и планировал. Хорошо, что люди вокруг заняты каждый своим делом: никто не замечает, насколько жалко он выглядит, морщась от вкуса и от хлесткой обиды. Мелкие колючие слезы он списывает на обожженный язык, чтобы не упасть в собственных глазах еще сильнее. Его бывший — уж точно не тот, по кому Минхо должен плакать. Чанбин прав. Этот придурок не заслуживает подобного после того, как поступил с Минхо и своим несчастным парнем-любовником, которого тоже водил за нос. Десять минут на лавочке с цветастым стаканчиком приторного кофе, который Минхо даже не допивает — максимум, которого он достоин. Если он посидит дольше, то отморозит себе зад — и вот таких жертв придурок-бывший уж точно не заслуживает. Заставить себя поднять голову и идти вперед тогда, когда хочется залезть под одеяло и закрыть шторы, сложно. Это требует немалых моральных сил. Особенно, когда вокруг царит атмосфера праздника жизни, безудержного счастья и бесконечной любви. Соскребая себя с деревянной лавочки, Минхо отдает на это последнюю выдержку. Он метафорически прощается с прошлым, выбрасывая полупустой стаканчик в урну и наблюдая, как по мусору растекается субстанция, совершенно не напоминающая нормальный обычный кофе. Он не позволит этому уроду испоганить свой новый год. Во всех смыслах. Двинувшись в обратную сторону, он блокирует его номер, не читая ни одно из сообщений. На выходе с парка Минхо внезапно чувствует себя легче. Лучше. Он постарается провести новогоднюю ночь настолько хорошо, насколько получится, и гори оно все синим пламенем. Плыть по течению, наслаждаться жизнью и все такое. Точно.

− 12¼

Его настрой не утихает даже с приближением долгожданного события. Таймс-сквер заполняется людьми стремительно. Повсюду гуляет шум и гам, Минхо различает как минимум пять или шесть разных языков помимо английского, пока пробирается к месту, где немного меньше народа. Он все еще не любит толпы. Но пока ему не приходится разговаривать, он может это пережить. План простой и надёжный, как швейцарские часы: он смотрит на спуск хрустального шара и фейерверки, покрывается конфетти из хлопушек, которые запускают люди вокруг с наступлением полуночи, идет в ближайший бар, выпивает для настроения и танцует, как в последний раз. Может, еще делится с Чанбином фотками в режиме реального времени. Что может пойти не так? Его чуть не сбивает с ног небольшая компания парней. Или, точнее, один парень, который убегает от двух других спиной вперед с громким смехом. Он налетает на Минхо и забавно ойкает. — О Боже, простите, пожалуйста! — лепечет на английском парень, повернувшись к Минхо. Он держится за рукав его куртки, чтобы они не рассыпались в разные стороны, как кегли. Незнакомец широко распахивает глаза и осматривает Минхо. Затем на его лице появляется одновременно виноватая и игривая улыбка. — Ты в порядке? Минхо поджимает губы и улыбается. Кивает. Медленно отцепляет чужие пальцы от своей куртки. — Все хорошо, — тихо отвечает он. Уши заливает жаром — его корявый акцент даже рядом не стоит с чопорным, но четким британским у этого парня. Но он старается звучать так, чтобы его поняли. — Я в порядке. Круглые щеки незнакомца отражают свет от множества экранов, когда он улыбается еще сильнее. Теперь Минхо обращает внимание на его уложенные синие волосы, на ободок в виде оленьих рогов на макушке. На золотые блестки на веках. Он милый. Незнакомец хочет сказать ему что-то еще, но именно в этот момент его друзья оказываются рядом. На каждом из них тоже надеты ободки — у одного с елками, у другого с новогодним колпаком, и все трое звенят бубенчиками от любого движения, — но они выглядят так, словно наслаждаются своим забавным видом. — Просим прощения, — высокий парень со стрижкой под машинку оттаскивает синеволосого за плечо в сторону и улыбается, когда они уходят. Третий паренек тоже радостно машет Минхо рукой. Незнакомец продолжает смотреть на него, даже когда они отходят ближе к уличным музыкантам, выбирая это место для наблюдения за новогодним отсчетом. Минхо может только помахать им пальцами на прощание. Он блуждает взглядом по прохожим, витая в облаках. Раза два или три его внимание снова привлекает компания парней, с которыми он столкнулся. Особенно тот, что с синими волосами. Он ловит его на рассматривании и подмигивает. Минхо отворачивается, ощущая румянец на щеках. Цикл повторяется. Время от времени он переписывается с Чанбином — в том числе пуская слюни на фотографии супа с рисовыми лепешками, который приготовили его невеста с сестрой, — позволяя вечеру подходить к концу еще стремительнее, чем обычно. Когда до полуночи остаются считанные минуты, Минхо чувствует легкое волнение, бурлящее в груди. Даже едва ощутимое предвкушение наконец-то дает о себе знать. Слыша радостное улюлюканье со всех сторон, он и сам поддается общему настроению, позволяя легкой улыбке задержаться на губах. — Эй, прости еще раз за беспокойство, — кто-то легонько касается его плеча. Немного знакомый голос вырывает его из мыслей и заставляет вздрогнуть, – ты, что, совсем один тут? Это снова тот синеволосый милый парень. Минхо кажется, будто в этот раз он говорит медленнее и отчетливее. Будто понял, что Минхо — иностранец, не совсем владеющий языком. Холодок ползет по позвоночнику. Парень смотрит на него круглыми сверкающими глазами, ожидая ответ. — Да. Я… один тут, — Минхо немного не хватает навыков, чтобы поделиться своей душещипательной историей, поэтому он решает не говорить вообще. Его лицо и без того горит. — Как так получилось, что такой красивый парень встречает Новый год без компании? — незнакомец чуть наклоняет голову и улыбается. Но не хищно. Немного застенчиво, но вместе с тем нахально. Минхо нравится его улыбка. Его вид заставляет сердце едва заметно замереть. — Прости, — возвращает он себе самообладание, — я очень плохо говорю по-английски. — Да ты просто милашка, — бормочет парень и качает головой. Минхо не успевает разобрать, что тот сказал, когда слышит: — Это не проблема. Ты говоришь по-японски? Или по-корейски? Или на мандарине? Хотя в этом я уже сомневаюсь, но спросить все равно стоило. — Какого черта? — восхищенно бормочет Минхо, как только понимает, что парень говорит с ним на четырех языках сразу. Он даже отшатывается немного от удивления. Но этот прием однозначно работает, потому что все внимание Минхо теперь сосредоточено лишь на синеволосом парне перед ним. — Так и думал, что корейский! — с довольной улыбкой лицо незнакомца расцветает. — Что ж, так намного проще, а? — он не дает Минхо даже открыть рот, чтобы спросить, когда снова говорит: — Итак, все-таки… почему ты здесь совсем один? Это же преступление. Против воли Минхо усмехается, все еще удивленный. Щеки незнакомца розовеют под яркими огоньками со всех сторон. — Как ты.? — Я учусь здесь в магистратуре по обмену. Я из Сеула. А у тебя довольно явный акцент. Очень милый, надо сказать. Было не сложно догадаться, — даже не дослушав вопрос, охотно отвечает парень и приглаживает синюю челку, сняв с головы звенящие оленьи рожки. Он торопливо запихивает их в карман дутой куртки. — Эй. Я ответил на твои вопросы, но ты так и не ответил на мой. — Сегодня утром я узнал, что мой парень спит с другим парнем за моей спиной. Мы прилетели сюда вместе, но, как видишь… теперь я здесь один. И парень теперь бывший. Как-то так. — Оу. Дерьмо. Мне жаль, — улыбка вмиг покидает чужое лицо. Незнакомец хмурит брови, и его искреннее сопереживание поднимает в груди Минхо тепло. Он благодарно кивает ему. Когда синеволосый снова подает голос, он звучит тише. Будто бы доверяет ему какой-то секрет: — Твой бывший — полный придурок. Как минимум потому, что потерял такого парня, как ты. Минхо усмехается и отводит взгляд. Смущение легкой пеленой наплывает на лицо и шею — Минхо чувствует жар на коже. Незнакомец очевидно пытается флиртовать с ним, но делает это слишком мило. Из-за этого приятное чувство до сих пор томится лишь в животе, не разливаясь по всему телу. Подогревает интерес. — Ты ведь совсем меня не знаешь, чтобы говорить так. — У меня радар на хороших людей, — усмехается парень и оглядывается. — Он запищал громче всего, когда я оказался рядом с тобой. Минхо качает головой и смеется. Это так нелепо. К нему еще никогда в жизни не подкатывали вот так — чтобы это был случайный незнакомец на переполненной улице. Обычно Минхо бы извинился и отошел в другое место, спасаясь от навязчивого внимания, но в этот раз… По какой-то причине ему не хочется. Мысли о бывшем вызывают тоску, но прямо сейчас он не в том месте, чтобы поддаваться ей. Минхо чувствует себя слишком уязвимым. И ему совсем не хочется быть одному. Особенно в новогоднюю ночь. Он принимает потенциально нелепое решение подыграть. С другой стороны, парень перед ним красивый, милый и явно заинтересован. Минхо же теперь совершенно одинок и, что не менее важно, тоже немного заинтересован. Что он может потерять? Чему он может навредить? Возможно, именно мимолетная связь с симпатичным парнем в новогоднюю ночь — это то, что поможет ему отвлечься и перезагрузиться. — Ну и ну. Твой радар говорит тебе о чем-нибудь еще? — толпа вокруг сгущается, потому что до финального отсчета осталось всего полторы минуты. Они оказываются немного ближе друг к другу. Незнакомец медленно рассматривает его лицо и задерживает внимание на губах. Вот это уже посылает по спине Минхо приятный озноб. — Да. Ты самый красивый человек, которого я видел в своей жизни. Сто процентов. Минхо краснеет. Даже если захочет, он сейчас не сможет ответить взаимностью на комплимент — горло сжалось, что даже не вдохнуть нормально. И, несмотря на это, он не может отвести взгляд от чужих сверкающих глаз. Парень оглядывается на огромный экран, на котором загорается число шестьдесят. Когда возвращает внимание обратно, на его лице явно проглядывается решительность пойти ва-банк. — Еще он подсказывает, что ты не откажешься от одной немного безумной идеи. — Здесь мне пора напрячься? — тихо спрашивает Минхо с усмешкой. Хоть толпа вокруг и гудит так, что можно оглохнуть, в эту самую минуту все посторонние звуки немного отходят на второй план. Очень легко сфокусировать внимание на чужом голосе. Он низкий, мягкий и мелодичный. Завлекающий. — Не знаю, — тянет парень. — Тебя когда-нибудь целовали под новогодним фейерверком? В животе резко ухает. Минхо чувствует, как волоски на руках встают дыбом. — Нет, — он сглатывает. — А тебя? — Твой бывший точно полный идиот, — бормочет синеволосый будто сам себе, неодобрительно качая головой. — Меня тоже. Но я всю жизнь мечтал прожить подобный момент из кино. — И ты предлагаешь мне воплотить твою мечту в реальность? — Минхо немного безумно оглядывается на экран. — Через тридцать секунд? Минхо чувствует, как его тело приятно вспыхивает под всеми слоями одежды, когда парень напротив кивает. Напряжение в толпе растет, нагнетая воздух и между ними. До полуночи остается все меньше времени, и первые люди начинают выкрикивать секунды вслух. Это лишь подгоняет кровь бежать по венам еще быстрее. — Я бы жалел всю жизнь, если бы не предложил, — тараторит практически ему на ухо синеволосый, когда шум вокруг сгущается сильнее. — Но ты можешь отказаться. — И что? — игнорирует он альтернативу. — После этого ты просто вернешься к своим друзьям и продолжишь веселиться, или что? Парень бегло оглядывается на них, безошибочно находя в толпе. Они что-то весело кричат и машут руками, но за гулом ни черта не слышно. Он качает головой и разворачивается обратно, укладывая руки Минхо на плечи. Парень думает о чем-то несколько секунд, заглядывая ему в глаза, и потом выдает: — Это вопрос, который я задам себе где-то через минуту? — Я улетаю обратно в Сеул завтра утром. — А это проблема уже завтрашнего утра, разве нет? Толпа начинает скандировать десятисекундный отсчет. Остальные звуки затихают. Время одновременно неумолимо летит и растягивается в несколько раз. Минхо определенно не против поцеловать этого парня. Его губы блестят из-за гигиенички и блесток, которые уже успели осыпаться с глаз по всему лицу. Именно когда Минхо смотрит на них, чужой рот растягивается в широкой улыбке, оголяя белоснежные зубы. Парень напротив и правда очень красивый. — Ладно. — Тогда на «три-два-один»? Собственный таймер в голове Минхо срабатывает на «четырех». Он хватает парня за меховой воротник куртки и притягивает к себе, чтобы столкнуться губами. Тот тихо пищит, но совсем не теряется. Его пальцы зарываются в волосы Минхо на затылке и крепко хватаются за пряди, когда они наклоняют головы и углубляют поцелуй. Минхо слышит, как над головой взрываются фейерверки, а вокруг счастливо кричит толпа. Он улыбается, чувствуя привкус сладкого алкогольного коктейля на чужих губах и языке, и притягивает незнакомца ближе, обхватив за пояс. Парень и сам жмется ближе, мыча что-то неразборчивое. Его ладони ложатся Минхо на грудь. Они оба игнорируют шуршащие пакеты в его руках, как и гул толпы, будто обступивший их со всех сторон. Лишь когда совсем рядом взрывается чья-то хлопушка, засыпая их блестящими конфетти, Минхо отстраняется. Он моргает несколько раз и встречается со сверкающим взглядом чужих темных глаз. В них лихорадочно переливаются мириады огоньков. — С Новым годом, — слегка запыхавшись, произносит незнакомец. Его губы растягиваются в застенчивую улыбку, и в это мгновение в мозгу Минхо впервые за ночь происходит короткое замыкание. — Меня зовут Джисон. Минхо неторопливо осматривает чужое лицо, все еще крепко сжимая в кулаках ткань его куртки. Мягкие щеки. Розовые губы. Синие волосы. Кусочки конфетти, запутавшиеся в челке. И глаза. Эти глаза поджигают в Минхо фитиль, о существовании которого он даже не подозревал. Словно завороженный, он тихо отвечает: — Минхо, — приходится сглотнуть, потому что в горле вдруг становится сухо. — С Новым годом, Джисон. Парень тянется к его лицу, чтобы убрать кусочек цветной фольги с челки, и осторожно поправляет несколько прядей. Они больше ничего не говорят друг другу, и Минхо никак не может оторвать взгляд от Джисона. А Джисон не может оторваться от него. Они смотрят друг на друга какое-то время, все еще обнимая друг друга, и с каждой секундой сердце Минхо заходится все более беспокойным ритмом. Маленькая мечта Джисона исполнена, и все же он не торопится отстраняться. Он держится обеими руками за концы шарфа Минхо так крепко, будто лишь одно это помогает ему оставаться на месте. Минхо на пробу сжимает руки на его боках крепче, притягивая чуть ближе. Только тогда Джисон прочищает горло и словно возвращается из собственных мыслей: — Хочешь присоединиться ко мне и моим друзьям? Хотя бы ненадолго? — он склоняет голову к плечу, облизывает нижнюю губу и принимается нервно ее покусывать. — Ты не должен предлагать это только из вежливости, Джисон, — с улыбкой отвечает Минхо. На душе у него почему-то вдруг с каждым вдохом становится все легче. Даже если прямо сейчас они разойдутся в разные стороны, как незнакомцы, которыми и являются, Минхо не расстроится. Уже один их спонтанный поцелуй будто бы поставил жирную точку в его истории с говнюком-бывшим и обозначил новую точку отсчета. Ну, или Минхо просто хочет думать об этом подобным образом. Посреди бесконечного гула города, шума фейерверков и людского гама о чем-то размышлять — это последнее, чего ему хочется. Он за сегодня уже устал. Он не хочет вообще ни о чем думать. Возможно, именно поэтому он позволяет себе поддаться новогодней романтике, о которой снято столько фильмов. Провести эту ночь, как последнюю, ни о чем не сожалея, отпустив все плохое и начав год с чего-то… свежего. Может, немного безумного. Он не то чтобы привязан к философии «новый год — новый я» и прочей чепухе, но сегодня ему это кажется отличной идеей. Так что он лишь внимательно следит за тем, что отразится в черных глазах напротив. Даже если после этого поцелуя они разойдутся в разные стороны, как незнакомцы, которыми и являются, Минхо не расстроится. И все же по какой-то причине отпускать Джисона и вправду не хочется. Парень напротив лишь забавно хмурит брови. — Я хочу, чтобы ты пошел со мной, — ворчит он, все еще глядя на Минхо. Даже сейчас уже понятно, какой он упрямый и честный. Минхо улыбается краешком рта, наблюдая за ним. — Мы собирались в клуб, и я хочу, чтобы ты пошел со мной. Хочу с тобой потанцевать. — А что, если я ужасный танцор? — хмыкает Минхо, хотя уже уверен в своем ответе. Интуиция подсказывает ему, что этой ночью он обязан пойти за этим парнем куда угодно. — Меня это не волнует, — Джисон вытаскивает из кармана свой ободок с оленьими рогами и снова устраивает его на макушке. Бубенчики на них позвякивают, когда он мотает головой: — Интуиция подсказывает мне, что если я послушаю здравый смысл и отпущу тебя, то очень сильно об этом пожалею. — Ого, даже так? — Минхо кособоко улыбается, не устояв перед очарованием Джисона. — Тебя не учили, что нельзя доверять незнакомым людям? Вдруг я убийца? — Мой радар никогда не врет, — отвечает Джисон так, будто это должно было все прояснить. Он отпускает шарф Минхо и вместо этого крепко берет его за свободную руку. На его лице вновь расцветает улыбка, когда он начинает пятиться в сторону, где оставил своих друзей, и тащить Минхо за собой. Тот поддается, как заколдованный. — Я хочу узнать тебя ближе. Возможно, еще раз поцеловать. И я чувствую, что ты понравишься моим друзьям. Будет весело… А если ты все же окажешься убийцей, то я умру от рук самого красивого человека на планете, так что не вижу минусов. Я даже не буду сопротивляться. Только давай сначала повеселимся. — Да ты просто сумасшедший, — смеется Минхо, позволяя тянуть себя сквозь толпу. В груди у него шумно бурлит чувство, похожее на предвкушение и азарт, как перед крутым склоном на американских горках. Он сжимает чужую руку в своей и идет по пятам за Джисоном. Парень вдруг резко тормозит и делает серьезное лицо. От этого движения бубенчики на его ободке звякают еще раз. — Ты можешь отказаться, если у тебя были другие планы на оставшуюся ночь, — он хмыкает. — Или если вдруг я не подхожу тебе в качестве очередной жертвы. Минхо смотрит на Джисона несколько долгих секунд. Может, пытаясь оценить все варианты, а, может, просто желая рассмотреть еще разок чужое лицо. Он медленно переплетает их пальцы и делает шаг к Джисону, оказываясь совсем рядом. На его губах против воли возникает легкая улыбка, когда он наклоняется к чужому уху и говорит: — Нет, ты вполне меня устраиваешь. Отстранившись, Минхо поддевает один из бубенчиков на оленьем роге пальцем, и тот весело звякает. Джисон смотрит на него с удивлением, и все же по его лицу явно растекается тепло вперемешку с удовольствием. — Ого, даже так? Тебя не учили, что нельзя доверять незнакомым людям? — передразнивает его Джисон, но голос его в этот раз тише, чем был до этого. — Вдруг я убийца? У него в это мгновение возникает очень трепетное выражение лица. Почему-то от него сердце Минхо напрочь сбивается с ритма. — Я доверяю своей интуиции, — лишь отвечает он, повторяя за парнем. Перед тем, как вновь посеменить в сторону друзей, Джисон, не сдерживая широкую улыбку, низким голосом говорит: — Я однозначно поцелую тебя еще раз сегодня, Минхо. — Если я тебя не опережу. Интуиция подсказывает Минхо, что перестать быть незнакомцами с этим человеком — хорошая идея. Даже если всего на одну ночь. Спустя двенадцать часов он немного пожалеет о том, что прислушался к ней.

− 10

Полчаса пешей прогулки хватает, чтобы стать с Джисоном немного ближе. Минхо узнает о нем детали, которые должны знать лишь близкие люди, и это осознание пускает по кровеносной системе разряды тока. Друзья зовут его Питер, потому что в Штатах так проще. Он болтливый, но в его монологи Минхо вслушивается с особым удовольствием. Он громкий, веселый, он притягивает к себе любопытные взгляды прохожих, а еще он очень умный. Минхо был уверен, что этот парень тесно связан с творческим направлением, и оказался прав, но только наполовину: полет фантазии в голове Джисона переплетался с чутким пониманием физики, химии материалов, математики и даже психологии, потому что он — будущий «выдающийся архитектор, гордость их потока, надежда мегаполисов будущего», как выразился Сэм, один из его друзей — тот, что повыше, с елками на макушке. С помощью их третьего друга с рождественским колпаком, Феликса, он заодно кое-как предупредил Минхо, что в компании Джисона он обязательно почувствует себя глупым как минимум однажды, чего бы ни коснулся разговор. Джисон лишь посмеялся, прижавшись теснее к плечу Минхо, и сказал, что Сэм так говорит, потому что в начале знакомства они часто сталкивались в спорах на занятиях, пока не подружились. Через Джисона его друзья задают Минхо кучу вопросов о жизни, и отвечая на каждый из них, он чувствует на своем виске внимательный взгляд пары черных глаз. Джисон — тактильный. Или это касалось только Минхо этой ночью, непонятно: хоть он и уворачивался от рук своих друзей, он ни на шаг не отходил от Минхо. Он вел себя так естественно, словно они уже давно знакомы, словно идти вот так, держась за руки и сталкиваясь плечами в дутых куртках — это привычное для них дело. Словно они вместе. Его друзья общались с ним так спокойно, словно видели Минхо не впервые в жизни, словно он не ворвался в их компанию и не нарушил их планы провести новогоднюю ночь втроем. Создавалось впечатление, словно с тем поцелуем они перенеслись в какой-то параллельный мир. В этом мире у Минхо не было бывшего, надувшего его на другом конце света, не было языкового барьера со всеми вокруг. Зато был Джисон, который смотрел на него будто бы со всем обожанием, которое только могло поместиться в человеке. И были его друзья, которые приняли его в компанию без единого вопроса. Это безумие, потому что они были знакомы меньше часа. И все же Минхо чувствовал, как и его собственное нутро пропитывалось обожанием с каждой новой крупицей информации о Джисоне. Как будто рядом с этим человеком всегда было его место. Это все еще безумие. На подходе к клубу Минхо ощущает жадность. Жажду узнать больше, залезть глубже, увидеть дальше. Сверкающие глаза Джисона, обращенные на него, как будто говорили ему то же самое. Поле Джисона оказывало на него едва не магическое влияние, намертво примагничивая к себе. Еще он узнал, что Джисон — крепкий орешек. Иначе Минхо не знает, как объяснить, что три шота текилы, выпитых подряд на пустой желудок, совершенно не повлияли на него, тогда как глаза его друзей начали блестеть немного иначе. Может, они подействуют позже, но пока Джисон лишь открывал ему еще одну свою грань, вызывая у него такой смех, что начинали болеть щеки. Смесь острого ума, острого чувства юмора и жгучего притяжения подстегивает Минхо и заставляет жар расползаться из груди по всему телу. Он горит под цепким вниманием Джисона и сам едва ли не прожигает его взглядом. Он хочет смотреть лишь на Джисона и хочет, чтобы тот смотрел лишь на него. И, будто читая его мысли, Джисон не упускает его из виду. Когда Минхо снимает с себя толстовку, оставаясь в одной футболке, он следит за его движениями так внимательно, будто Минхо на самом деле двигается именно по его воле. Когда он делает несколько глотков текилы-санрайз, и сахар с ободка стакана липнет к губам, Джисон пялится на них, даже не пытаясь скрываться. И пялится он с одним лишь намерением. А Минхо видит его насквозь, полностью разделяя это желание. Но каждый раз, стоит Минхо встретиться с ним взглядом, чтобы попытаться смутить, он лишь тонет в его бездонных глазах. У Минхо внутри все вспыхивает. Или его поджигает пламя на глубине чужих радужек — неизвестно. Что бы это ни было, он горит. Сэм и Феликс — хорошие друзья. Минхо замечает, как они переглядываются с Джисоном, ведя бессловесный разговор, как будто Минхо — дурак, который ничего не видит и не понимает. Феликс оказывается заводилой, который толкает Джисона под ребра и трясет за плечо, пытаясь донести какую-то мысль, пока Минхо наблюдает за ними от стойки, ожидая напитки. Сэм в конце концов оказывается тем, кто открывает рот и начинает эмоционально что-то ему доказывать, но из-за шума музыки ничего не слышно. Они прекращают свой наполовину немой театр, когда Джисон замечает приближающуюся фигуру и пинает друзей под столом. Минхо может только усмехнуться и привалиться к чужому теплому боку, позволяя себе вольность. Второй по счету коктейль на полупустой желудок делает свое дело, размывая грани. В попытке заземлиться хотя бы немного, Минхо напоминает себе намеченный план: напиться, потанцевать, как в последний раз, ни о чем не думая и ни о чем не сожалея; может, еще посмотреть рассвет с какой-нибудь крыши, если не отморозит раньше времени зад. Вот только этот план у него был час назад. За это время мысли, которые он осознанно перестал контролировать, сменили направление. Теперь все они были нацелены на Джисона. Он хочет напиться с ним, потанцевать с ним. Сделать что-нибудь безумное с ним. Встретить рассвет с ним. Он хочет его поцеловать. Хочет прижать его к себе и узнать, тает он в тесных объятиях или тут же пытается вернуть себе контроль. Хочет отыскать все его самые чувствительные места и заставить покрываться жгучими мурашками. Услышать, как звучит его голос, когда ему хорошо. Когда он просит. Когда он командует. Когда Джисон снимает с себя цветастый блестящий джемпер, его плотная футболка по фигуре задирается следом, открывая Минхо вид на смуглый подтянутый торс, подсвеченный приглушенным фиолетовым светом. Он хочет обвести татуировку на его боку языком от и до, выясняя ее смысл и значение. Хочет проверить, есть ли у Джисона еще тату, чтобы уделить внимание и им. Хочет ощутить его тело напротив собственного. Все тело Минхо бурлит и вибрирует, как только они заканчивают очередной раунд алкоголя. Чувствуя жар на щеках, он выбирается из-за стола, когда начинает играть его любимая песня. Феликс составляет ему компанию на танцполе, пока Сэм и Джисон остаются сидеть за их столиком. Минхо чувствует чужой взгляд на себе даже сквозь толпу людей. Он прожигает ему дыру между лопаток, а потом горячим клеймом жжется на груди, лице. Минхо делает вид, что не понимает, о чем ему пытаются рассказать эти темные глаза, и правда танцует, как в последний раз, сливаясь с толпой в единое целое, пока все внутри него медленно тлеет. Лишь только когда терпеть становится больше не в силах, а Феликс говорит, что совсем выдохся, они возвращаются к столику. Джисон сидит, широко расставив ноги и вальяжно уложив руку на спинку диванчика, и все еще неотрывно следит за Минхо, и тот сдерживается лишь благодаря строгому воспитанию, чтобы не упасть к нему на бедра в этот момент и не плюнуть на весь мир вокруг. — Давай вылезай, — вместо этого он тянет его с диванчика, пританцовывая. — Ты вроде хотел потанцевать со мной? Или ты пришел сюда просиживать задницу без дела? Джисон обменивается озорными взглядами со своими друзьями, но послушно встает с нагретого места. — Вообще-то я был занят, — смеется Джисон ему на ухо и послушно идет следом на танцпол. От громкости музыки даже пол вибрирует. Или это стало вибрировать еще сильнее тело Минхо — непонятно. Оно очень странно ведет себя, как только рядом появляется Джисон. — Да что ты? И чем же? — Я смотрел на тебя, — отвечает он, оказываясь совсем близко. В его глазах отражаются играющие огоньки стробоскопа под потолком, и Минхо окончательно проваливается в эти омуты, больше даже не пытаясь выплыть. Его тело очень странно ведет себя, как только рядом появляется Джисон. И дело тут не в том, что Минхо хочет забыться в чужих руках, и даже не в том, что кто-то так открыто хочет его. И не в том, что он сам может думать лишь о ком-то конкретном. Он пока сам не знает, в чем именно дело. — И как, понравилось? — кричит Джисону на ухо Минхо, делая последний шаг в его поле. Пути назад больше нет. Он чувствует тепло от его тела и обрывки чужого дыхания на собственной щеке. Джисон заглядывает ему в глаза, и Минхо кажется, что в этот момент пространство между их телами в самом деле искрит. — Теперь я точно уверен, что никого красивее в жизни не встречал. Ладони Джисона находят свое место на его талии. Он раскачивается в ритм, едва ощутимо щекоча бока кончиками пальцев и подбираясь к пояснице, и Минхо желает, чтобы он сжал его покрепче, как следует: так, чтобы остались следы; чтобы у Минхо было напоминание о том, что эта ночь не плод его фантазии, расстроенной внезапным разрывом. В эти мгновения Минхо вообще не думает ни о ком, кроме Джисона. Он поднимает руки к потолку, танцуя в такт песни, и закрывает глаза, позволяя себе размягчиться в чужих объятиях, а ритму понести его по течению. Джисон раскрывает все свои намерения, когда Минхо разворачивается к нему спиной. Продолжая танцевать, он прижимается вплотную к его спине, позволяя ощущать лопатками упругую грудь, а бедрами — ширинку брюк. Минхо и сам вдавливается сильнее, четко чувствуя контуры чужого тела, и у него начинает кружиться голова и шуметь в ушах, но совсем не от алкоголя. Джисон с жадностью сжимает его бока, не отпуская от себя ни на шаг, и ведет влажную дорожку поцелуев по шее, вдоль яростно бьющейся жилки. Минхо тонет в его аромате, ударившем в нос — что-то пряно-древесное, перемешанное с горечью текилы — и легко вздыхает, чувствуя спазм удовольствия, прошивший позвоночник. Танцевать становится все тяжелее. Тело будто слушается все хуже, лишь поддаваясь чужим ласкам. Минхо может лишь тереться ягодицами о его затвердевший член, чувствуя, как оплавляется по краям его сознание. Когда Джисон ласково, но сильно прикусывает его открытый стык шеи и плеча, Минхо тихо хнычет. Но вибрация от этого звука расходится разрядом тока по ним обоим. Джисон медленно разворачивает Минхо к себе лицом. Из каждой черты его лица сочится столько первозданного желания, что Минхо едва удерживается на вмиг ослабевших коленях. Чужие черные глаза неторопливо осматривают его, будто желая вновь запечатлеть в памяти его лицо, и останавливаются на губах. А затем Джисон наклоняется, и его теплый влажный язык проходится по контуру губ Минхо. На коже едва царапаются крупинки сахара, когда он собирает их. Минхо раскрывает рот, но Джисон не целует его, только дразнит, отстраняясь и облизывась — а Минхо уже наивно подается вперед, опьяненный текилой, пряным деревом, жаром и долгожданным прикосновением. — Сладкий, — шепчет ему в приоткрытые губы Джисон, прежде чем вновь тянется вперед и уже целует, как следует. До звезд под закрытыми веками. До жара, лизнувшего поясницу. Он целует его так жадно, будто изголодался, с таким пылом, будто хочет выпить Минхо досуха. Он толкает язык ему в рот, скользя вдоль языка Минхо, и довольно вздыхает ему в щеку, когда наклоняет голову, чтобы им было удобнее. Его ладони опускаются Минхо на ягодицы, с оттяжкой сжимая их. Минхо не уверен, что его когда-либо целовали так. Так, будто он вот-вот воспарит или кончит прямо в брюки, даже не прикоснувшись к себе. Он обвивает плечи Джисона обеими руками в попытке удержаться на своих двух. Джисон сводит его с ума так, как никто и никогда прежде не сводил, и делает это методично, шаг за шагом. Минхо уверен, что к утру у него выработается рефлекс на этого человека. С ним никогда такого не случалось. Кажется, будто его тело падает в непроглядную бездну — но если в конце его ждет Джисон, то он хочет хотя бы раз оказаться на самой ее глубине. Разорвав поцелуй, он сталкивается с Джисоном лбами. Тот тяжело дышит, по его виску скатывается маленькая капелька пота, бликующая под приглушенным светом. Он все еще крепко держит его в своих руках, и Минхо вдруг больше не может придумать места, в котором хотел бы оказаться сильнее. Время вокруг них будто слегка замедляется, притупляется бесконечный шум. Джисон буравит его взглядом — тяжелым, жгучим, пронизывающим до самых костей — до тех пор, пока Минхо беспомощно не хрипит: — Чего ты так смотришь на меня? — Я же правильно тебя понимаю? — хрипло шепчет он в ответ, облизывая губы. Минхо внимательно следит за тем, как двигается его рот. Джисон вдруг нежно обхватывает его за подбородок, вынуждая приподнять голову и снова встретиться с ним взглядом. — Скажи мне, что да. Минхо не говорит ничего вслух. Даже если бы захотел, все равно бы не смог, потому что язык вдруг становится тяжелым и неповоротливым, а в легких совсем не хватает воздуха. Все, что он может — это кивнуть, будто в замедленной съемке, и зарыться пальцами в уложенные волосы на затылке. Руки Джисона стискивают его талию туже, будто ставят точку. Не отрывая взгляда от Минхо, он четко говорит: — Я скажу парням, что мы уходим. — Ты уверен? — Я еще никогда не был ни в чем так уверен, как в этом, Минхо, — отвечает Джисон, и то, каким тоном он это говорит, посылает по телу Минхо самый настоящий сладкий озноб. — Мы уходим. И дело тут совсем не в похоти. Минхо пока не понимает, в чем.

− 9

— Я тебе клянусь, я вкуснее бургеров нигде не ел. Еще одна вещь, которую Минхо узнает о Джисоне за эту ночь — это то, что он ест, набивая еду за щеки, и при этом умудряется продолжать болтать. Выглядит он в этот момент совсем юно и очень мило. Минхо пьяно хихикает, опираясь локтем на узкую столешницу. Над головой гудит ультрафиолетовая лампа от насекомых. В груди же гудит тепло. Они сидят в какой-то безызвестной забегаловке у Джисона на районе, потому что на пути до дома им приспичило поесть — куриные шашлычки в клубе во время четвертого или пятого раунда шотов совсем не утолили их голод. Джисон затащил его сюда, потому что это место много раз лучшим образом спасало его от голодной смерти, а еще потому, что, раз уж у Минхо осталось всего несколько часов в Нью-Йорке, то он был обязан покормить его в настоящей нью-йоркской забегаловке, а не в пафосном ресторане. Размякнув от алкоголя, он не стал упираться и заодно выяснил, что с пьяным Джисоном препираться так же эффективно, как с каменной стеной. Минхо согласен с тем, что здесь очень вкусные бургеры, но гораздо больше восторга у него вызывает Джисон. То, как он тараторит какую-то историю с учебы, прерываясь лишь на торопливые глотки колы через трубочку. То, как он размахивает руками, потому что не может сидеть спокойно. То, как он замечает у парня на другом конце помещения какой-то брелок на рюкзаке и хвастается, что у него дома целая полка отведена лишь под коллекционные фигурки из этой же серии. То, как он плотно жмется к ноге Минхо собственной и играется с его пальцами, лежащими столешнице, пока говорит, и время от времени переплетает их со своими. То, как он кормит его картошкой-фри из собственной коробки, когда Минхо доел свою. То, как все его лицо светится удовольствием, когда он говорит о чем-то хорошем, и как оно мрачнеет, когда он вспоминает что-то неприятное. То, как в его чертах идеально сочетаются мягкость и твердость. Минхо действительно не может отвести от него взгляд. То, как он может менять атмосферу между ними парой фраз и прикосновений и то, как он переворачивает все нутро Минхо на свой лад. То, как сильно он манит его… Минхо не верит в любовь с первого взгляда, не верит в любовь с первой встречи, но, кажется, именно это с ним и происходит. В его груди щекочется и ширится неуемное тепло по отношению к Джисону. Он знает его всего какие-то три часа, и в то же время он уже знает о нем слишком много, чтобы называть его незнакомцем. И каждая мелочь, которую он выясняет, очаровывает его и притягивает пуще предыдущей. Он влюбляется в каждую деталь, составляющую Джисона, и хочет узнать еще и еще. Что он любит. Чем интересуется. Чего боится. Чего хочет. — Нет, серьезно, здесь идеальная булочка с привкусом сливочного масла, и очень вкусная котлета, она как будто из настоящего мяса, но не совсем настоящего. Понимаешь, о чем я? — вырывает он Минхо из мыслей, отряхивая руки от крошек и сворачивая обертку в аккуратный квадратик. — Она какая-то… вкусно-вкусная. И овощи подо… Минхо прерывает его, стирая каплю пряного соуса с его покрасневших губ. Голос Джисона тут же затихает сам по себе. Он удивленно приоткрывает рот и округляет глаза, наблюдая за тем, как Минхо слизывает соус с собственного большого пальца. Говорить снова он не начинает. Выражение его лица в этот момент — уязвимо-нежное, настолько открытое, что начинает щемить в груди — вырывает с корнем последние предохранители в сердце Минхо. Джисон для него похож на неизведанную Галактику, на поиски которой Минхо потратил многие годы своей жизни и которую наконец-то нашел. И, похоже, Джисон разделяет его мнение, будто умеет читать мысли — или просто они настолько чутко чувствуют друг друга, словно были предназначены друг другу все это время. — Мне кажется, ты моя родственная душа, Минхо, — заполошно шепчет ему в губы Джисон всего несколько минут спустя. Он затаскивает его в темный узкий переулок прямо за углом закусочной, стоит им пойти в сторону его дома, прижимает к стене и нетерпеливо целует. На вкус он, как остатки текилы, острый соус и сладость колы, и в любой другой день Минхо бы отпрянул, но только не сейчас — возможно, потому что этот вкус у них один на двоих, и этой ночью это оказывается важной деталью. С губ Джисона все это время не сходит маниакальная, словно наэлектризованная улыбка, и она становится лишь шире после его слов. Минхо, весь дрожа от желания, вдруг хочет рассмеяться от всей души в его хватке. У него кружится голова. От алкоголя, от возбуждения, от жара или от чего-то еще — непонятно. Да и плевать. Джисон мажет по его губам своими, сминает их носы друг о друга, и это с каждой минутой все меньше похоже на нормальный поцелуй. — Ты пьян, Джисони, — ласково бормочет Минхо сквозь улыбку, сжимая воротник его куртки в кулаке. Второй рукой он прижимает его к себе. Кирпичная кладка неприятно утыкается в затылок, но сейчас его это волнует в самую последнюю очередь. — Нет, — выдыхает Джисон, будто принимая поражение. Вот только голос его сквозит не смирением, а щемящим трепетом: — Мне кажется, я искал тебя всю свою жизнь. Это звучит безумно? Минхо смотрит ему в глаза несколько секунд, которые ощущаются, как целая вечность внутри жалкого отрезка времени, выделенного им этой ночью. И именно за эту маленькую вечность все в его голове встает на свои места. Они оба вновь поджигаются, как спички — или это жар вожделения внутри с самого клуба и не утихал, а лишь гибко принимал другие формы. — Очень, — легко слетает с его губ. — Но я, похоже, тоже, — и просто снова целует его, будто только это сейчас имеет значение и только это может сказать за Минхо то, что не могут слова. Вот, как он ощущается. И дело тут не в возбуждении, одном на двоих, не в похоти и даже не в импульсивности, вызванной алкоголем. Дело тут в самом Джисоне, и это делает их едва возникшую связь во сто крат глубже. И сложнее. Но Минхо готов нырнуть в этот омут с головой. Интуиция подсказывает ему, что он просто обязан. Когда он поднимает глаза к небу, пережидая приступ головокружения, и чувствует мокрые поцелуи за ухом, действительно начинает идти снег. Он принимает его за благое знамение.

− 8

Стоит входной двери захлопнуться за Минхо, как Джисон прижимает его к ней и целует совсем не так, как целовал все разы до этого. Несчастные пакеты с покупками с глухим стуком наконец-то падают на пол, совершенно забытые. Этот поцелуй медленнее и глубже. От него у Минхо слабеют колени и ухает в животе, и в вертикальном положении он держится лишь потому, что Джисон очень плотно зажимает его между своим телом и дверью. Он крепко держит его в тесных объятиях, и Минхо окончательно отпускает невидимые поводья, позволяя ему вести. Он податливо приоткрывает рот, скользя вдоль языка Джисона собственным, и обвивает его тело руками, словно лианами. Попутно он пытается стянуть с него куртку и шарф, и Джисон помогает ему, не разрывая поцелуй. Он перенимает инициативу и здесь, освобождая от верхней одежды и Минхо. Как только он прижимается к нему, то тихо мычит ему в рот, и сам будто тоже слегка обмякает. Этот поцелуй жарче. Он настойчивее. Джисон целует его так, словно изголодался, словно дорвался до чего-то долгожданного, и теперь старается запомнить каждый вздох и звук, который Минхо может издать ему в губы. Минхо тихо стонет — впервые за ночь, и впервые за ночь ощущает такой яркий спазм внизу живота. Руки Джисона соскальзывают с его талии на бедра и вжимают в свои. Даже через несколько слоев брючной ткани Минхо уже может почувствовать, какой он твердый, и на пробу притирается, ища хоть какое-то облегчение. Джисон, довольно вздыхая, залезает пальцами в задние карманы на брюках Минхо и стискивает его ягодицы, помогая двигаться. Еще одна вещь, которую Минхо узнает о Джисоне — это то, что он жадный. Жадный настолько, что не отпускает Минхо от себя ни на дюйм, как только полностью получает его в свои руки. Он целует его по-собственнически — влажно, глубоко, нетерпеливо и мучительно медленно, — а его руки, кажется, успевают сжимать, гладить и прижимать везде. Минхо плавится, не в силах больше выносить жгучий жар, танцующий под кожей. Он зарывается пальцами в его волосы, чувствуя на подушечках липкий лак, и крепко сжимает их у корней. Джисон стонет в поцелуй, тихо и неосознанно, и только тогда опускается ниже. Пальцами одной руки он оттягивает воротник толстовки Минхо, оголяя ключицу, и принимается покрывать кусачими влажными поцелуями его шею — от яремной впадины до уха, по челюсти. Минхо задыхается. Кожу покалывает в местах, где Джисон оставляет следы, которые успеют сойти к утру. Только в это мгновение, первый и единственный раз за всю ночь, он думает о своем бывшем. Перед глазами проносятся воспоминания прошедшего дня: его переписки и напуганный взгляд, его слова о любви и просьбы о прощении. Это произошло меньше суток назад, и все же кажется, что с того момента прошла уже уйма времени. Минхо был с этим человеком шесть месяцев. И ни разу за эти шесть месяцев он не доставлял ему такое удовольствие одними лишь поцелуями. Ни разу он не заставлял его чувствовать себя так. Он никогда так не хотел его, никогда так не жаждал быть в его руках. Минхо никогда не хотел его так, как Джисона. Это осознание одновременно приносит чувство вины и будто снимает с его груди последнюю каменную плиту, которая рухнула туда накануне утром. Он не верит в любовь с первой встречи, но, похоже, именно это с ним и произошло. И происходит прямо сейчас, пока Джисон обнимает его, словно драгоценность. И Минхо не хочет быть ни в каком другом месте, кроме его рук. Не хочет быть ни с кем другим, кроме как с ним — даже если это всего лишь наваждение, которое рассеется с первыми лучами утреннего солнца. Горячее дыхание Джисона щекочет мочку уха, вырывая из мыслей, когда он бормочет: — Что насчет горячего душа? Вернуться к нему в реальность оказывается проще простого. — Одного на двоих? — задыхаясь, спрашивает Минхо. Когда Джисон отстраняется от него, он видит в его глазах отражение огня, который полыхает в собственной груди, и расплывается в мягкой улыбке. Такая же появляется и на лице напротив. Любые мысли, кроме Джисона, вылетают из головы, как из открывшейся на сквозняке форточки. С каждым мигом буря под ребрами все меньше походит на импульсивное решение, о котором принято сожалеть наутро. — Само собой, — мурлычет Джисон, — видел бы ты счета за воду… Джисон настаивает на том, чтобы самостоятельно раздеть Минхо. Он невесомо ведет руками по его телу, избавляя от футболки, неторопливо с улыбкой расстегивает его ремень и вжикает собачкой молнии. Он не делает ничего лишнего, и все же от одних даже этих практически невинных прикосновений Минхо ведет. Он раздевает Джисона будто в дымке. Обводит пальцем татуировку на груди, соскальзывает ниже, на сосок, и наблюдает за тем, как он тут же становится тверже, а шелковистая кожа под пальцами расходится мурашками. Джисон лишь довольно вздыхает, перехватывая его руку, чтобы поцеловать костяшки и потянуть в сторону душевой кабинки. Прижимаясь к его груди и чувствуя, как чужие руки обнимают его за пояс, Минхо растворяется в объятиях, откидывая голову на крепкое плечо. Джисон плотно прижимается к нему, рассыпая поцелуи везде, докуда достает, и делает это так нежно, словно подражает каплям воды. Минхо чувствует всей спиной, какая у него нежная кожа. Какой он теплый, какой мягкий. Он обхватывает его предплечья в своеобразном объятии, потому что кажется, что иначе пропадет, если не будет чувствовать его кожу под подушечками пальцев. Они стоят прямо под струями теплой воды какое-то время, обнявшись и прикрыв глаза. А когда теплые пальцы скользят ниже и неторопливо делают несколько движений вверх-вниз по его члену, Минхо тихо ахает. Сладкая искра простреливает низ живота и растекается под кожей, как густая карамель. Ягодицами он чувствует, как Джисон тоже становится еще тверже. Он не дразнит его долго. Спустя несколько минут он отпускает его, и когда Минхо осоловело поворачивается, невинно предлагает ему вспененную мочалку. Он весь румяный и разнеженный, с кривой полуулыбкой, и от его вида какие-то струны туго натягиваются в груди. Минхо неторопливо растягивает его прямо в душе. Он покрывает поцелуями его спину, крылья лопаток и трогательно выступающие шейные позвонки, пока вводит в него палец за пальцем. На губах горячая вода мешается с запахом его кожи, и Минхо чувствует настоящую жажду из-за этой смеси. Он хочет быть покрытым этим ароматом, этим теплом с ног до головы. Он водит носом по раскрасневшейся коже и под белым светом лампы видит, как за его движениями следуют волны мурашек. Джисон ничего не говорит, лишь тихо вздыхает и виляет бедрами, но слова им и не требуются: они понимают друг друга без слов так хорошо, будто провели вместе уже целую вечность. Минхо не верит, что такое бывает. Он никогда не верил, что возможно совершенно случайно встретить человека, который словно создан специально для него, и осознать, что его разум и тело тут же подстроились, как будто всю жизнь ждали этого момента. Джисон утирает нос его скептицизму. Когда они выбираются из душа, распаренные и чистые до скрипа, Джисон первый шлепает мокрыми ногами по полу и валится на развороченную постель. Все это время у него в комнате горел ночник, и в приглушенном желтом свете его фигура выглядит… уютной. Почти родной. Идеальное сочетание мягких и четких линий, оттенков и полутонов. Минхо медленно рассматривает его, остановившись у края кровати, и пытается справиться со спазмом в груди. Вот только ничего не выходит, потому что Джисон улыбается ему, нежно и воздушно, и он понимает, что пропал, потому что в этот момент Джисон — само воплощение всего, чего Минхо когда-либо желал. Он манит его пальцем, прикусив улыбку, и Минхо повинуется, проскальзывая вдоль его разгоряченного тела в жадные объятия. Он обводит его татуировки языком и губами, как и хотел, и выясняет, что Джисон боится щекотки, когда тот начинает выкручиваться и хихикать, пытаясь оттолкнуть голову Минхо. Он прихватывает его соски зубами и ласково оттягивает, вырывая из Джисона тихие довольные выдохи. Следуя по его телу ниже, вдоль мягких линий мышц живота, он собирает поцелуями все родинки, которые видит, и втягивает его аромат прямо с кожи, еще не остывшей после душа. Когда он медленно насаживается на член Джисона ртом, тот стонет и вплетает в его мокрые волосы пальцы обеих рук, весь сжимаясь. Минхо ведет, будто он пьяный, хотя он уверен, что весь алкоголь уже выветрился. Голову кружит, в ушах шумит кровь, но сквозь этот гул он четко слышит сбившийся ритм чужого дыхания и ласковые слова, перемешанные с тихими ругательствами. — Минхо, стой, — в какой-то момент хрипит Джисон, потягивая его за волосы на затылке. Когда Минхо поднимает голову, его собственный член дергается. — Хватит уже. Я хочу тебя. Он выпутывается из хватки Минхо и вынуждает перевернуться на спину. С такого ракурса Джисон кажется ему еще прекраснее — такой растрепанный, заведенный до предела, сосредоточенный… до мурашек красивый. Минхо подтягивается выше и прижимается спиной к изголовью, тихо наблюдая за тем, как Джисон копается в ящике прикроватной тумбочки. Он сам надевает на него презерватив, сам добавляет смазки. Его вес на собственных бедрах кажется Минхо очень правильным — будто его место всегда было здесь. — Иди ко мне, — шепчет Минхо, хватаясь за бока Джисона. Он подтягивает его ближе, чтобы они столкнулись грудными клетками, и медленно, нежно целует. Джисон отвечает ему тут же, возвращая всю ласку и пыл в пятикратном размере. В крови Минхо шумно бурлит чувство, похожее на влюбленность. От нее каждая клеточка тела горит, и повсюду бегают мурашки. Джисон весь дрожит в его руках, словно чувствует то же самое, и когда они встречаются взглядами, Минхо понимает, что так и есть. А потом это чувство взрывается фейерверками под кожей, стоит Джисону медленно опуститься на его член и тихо заскулить. В нем тесно, тепло и мягко, и Минхо стонет, обнимая Джисона обеими руками. Он вжимается лицом в его влажную грудь, чувствуя, как колотится собственное сердце, слыша, как стучит чужое, пока внизу живота буйствует пожар. Джисон так близко, как будто они вот-вот слипнутся, перемешаются атомами и никогда больше не смогут разъединиться. Минхо желает лишь этого, особенно когда Джисон полностью принимает его в себя и в удовольствии откидывает голову назад, а потом мучительно медленно поднимается. — Ты просто невероятный, — шепчет Минхо, с благоговением глядя на него снизу вверх. По шее и груди Джисона растекаются едва заметные розовые пятна. Он хочет поцеловать каждое из них. Обвести губами получается не все, потому что Джисон вдруг отстраняется. Хитринка сверкает в черных глазах, когда он устремляет свой взгляд на Минхо. Джисон раскачивается на его члене неторопливо и с оттяжкой, задавая темп. Он проходится по кромке зубов языком, прежде чем воркует: — Тогда смотри только на меня, слышишь? — он кладет широко раскрытую ладонь Минхо на грудь, прямо над сердцем, и наверняка чувствует, что оно вот-вот пробьется через плоть и кости и прыгнет прямо ему в руку. — Я хочу, чтобы ты смотрел только на меня. За его словами следует ответный кивок, и Джисон расцветает нежной осоловелой улыбкой. Он нежится под жадными прикосновениями Минхо, поддается любым ласкам и раскрывается в ответ на толчки, встречающие его бедра на полпути. С его губ срываются тихие вздохи и стоны, раздаются глухие шлепки кожи о кожу, и в этот момент Минхо не может представить звуков приятнее. Он мечтательно улыбается, разглядывая парня над собой, и чувствует, как они оба подходят к точке кипения. Даже если бы хотел, он бы не смог отвести от него взгляд. Его ведет от искреннего удовольствия, написанного на лице Джисона, и когда тот кончает, едва Минхо обхватывает его член ладонью, в нем самом начинают, одна за другой, рваться натянутые до предела нити. Жар внутри зреет и ширится, грозясь расплавить внутренности в кашу. Джисон скулит, сталкивается с ним лбами и до боли сжимает его плечи, пока содрогается всем телом от оргазма, и Минхо толкается еще сильнее, еще глубже в мягкое тепло… А затем и под его веками лопаются звезды, как только узел внизу живота резко рвется. Он обнимает Джисона, что есть мочи, и стонет в его кожу, дрожа. Он чувствует теплые капли семени на собственном животе, чувствует, как чужой тесный жар до сих пор стискивает его в себе, выжимая до конца. Волна удовольствия будто дает им обоим обухом по голове, и какое-то время они не двигаются, так и оставшись сидеть в обнимку. Минхо не следит за временем с тех пор, как они встретились — до рассвета оно совершенно не имеет значения, — поэтому цифра пять на электронных часах у кровати удивляет его лишь немного. Джисон тяжелеет в его руках, ласково почесывает загривок и мажет губами по виску, и постепенно его дыхание становится все спокойнее. Минхо, прикрыв глаза, пытается впитать очертания его тела каждым сантиметром кожи. Он вдыхает его аромат, и ему кажется, что больше он без него не сможет. Всего за одну ночь Джисон залез в самое его нутро и устроил там себе место. Выработал у Минхо рефлекс — или правильнее было бы назвать это зависимостью, он не знает. Как бы там ни было, от осознания, что уже через несколько часов ему придется оставить Джисона здесь, на другом конце мира, что-то в его груди жалобно сжимается. Такая иррациональная привязанность должна была бы напугать Минхо, но в итоге действует ровно наоборот: на его лице возникает опьяненная, счастливая улыбка, когда Джисон наконец заглядывает ему в глаза. В его радужках плещется столько нежности и трепета, что Минхо едва не задыхается от чувств, которые вдруг переливаются через край. Возможно, этой ночью ему было суждено столкнуться с Джисоном, чтобы обрести все это. Чтобы наконец встретить человека, который стоит всего. Потому что Джисон ему именно таким и кажется. Интуиция подсказывает, что так и есть. Минхо думает, что она и правда еще никогда не обманывала его, и от чувства благодарности у него снова кружится голова. В следующий раз благодарность он ощущает, когда Джисон стягивает его с постели, чтобы сполоснуться и почистить зубы. Стоит их головам после этого коснуться подушки — одной на двоих, потому что Джисон до сегодняшнего вечера был заядлым холостяком, который сэкономил на второй подушке, — как они тут же засыпают. Джисон во сне жмется к груди Минхо спиной, и даже там, в грезах, он видит его блестящие глаза и лучистую улыбку, которые вряд ли теперь сможет так легко забыть. Он и не хочет. Он никогда не был хорош в одноразовых связях.

− 5

— Эй, соня, просыпайся… ты проспал самолет. Мягкий шепот ласкает шею Минхо, следуя сразу за влажными тягучими поцелуями. Он хотел бы подорваться в панике, но его до сих пор немного кружит после длинной ночи и короткого сна, а смешинка в чужом голосе слишком уж явная. Он лишь мычит в ответ и отворачивает голову, давая Джисону возможность прикусить чувствительную кожу под ухом. Мурашки расползаются по телу до самого копчика. Обжигающее тепло тела рядом безбожно нежит. — М-м… правда? — Мгм, — тянет Джисон, прихватывая мочку зубами. В голосе у него до сих пор хранится сонная хрипотца. Его рука пробирается под одеяло и с жадностью сжимает бедро Минхо. Пальцы игриво залезают под краешек нижнего белья. — Придется тебе проторчать здесь еще сутки… — Ну и досада. — Я помогу тебе скоротать это время. В этот момент все же приходится разлепить веки. Перед глазами Минхо лишь мутноватая пелена, но образ полуголого Джисона над ним оказывается особенно четким. Рассветное солнце белыми лучами ласкает его смуглую кожу, подсвечивая едва заметные волоски на плечах и предплечьях. Остатки от его прически напоминают развороченное гнездо и переливаются всеми оттенками синего и даже темно-бирюзового, а под припухшими глазами немного отпечатался не до конца смытый карандаш. Но он все равно такой красивый. Такой мягкий, такой теплый, такой нежный. Такой жадный, когда вжимается в такого же полуголого Минхо, как и он сам, и скользит по его груди собственной, чтобы утянуть в мокрый поцелуй. На вкус Джисон, как зубная паста, и почему-то мысль, что он, этот вкус, у них один на двоих, Минхо зажигается, как спичка, и льнет ближе. Джисон прикусывает его сосок, опускается к животу и ведет носом вдоль тонкой дорожки волос ниже, целует затвердевший член сквозь тонкую ткань белья. Он поднимает глаза, чтобы лукаво ухмыльнуться, а затем поправляет одеяло на своих плечах. Только потом он раздевает Минхо, чтобы вобрать его член в рот и опуститься до самого основания с тихим мычанием. Минхо кажется, что он по уши влюбился. Вопреки здравому смыслу, эта мысль лишь пьянит его, словно очередная порция алкоголя. Он растекается по постели, надавливая на чужую макушку через слой одеяла, чтобы толкнуться в жаркий рот глубже и в блаженной неге прикрыть глаза. Минхо ни с чем не перепутает это чувство. Оттого он кажется самому себе еще безумнее. И в то же время счастливее. Ему хочется рассмеяться, но стоит Джисону протолкнуть в него один скользкий палец, как у него напрочь перехватывает дыхание, и становится немного не до смеха.

− 3

— Я сделал тебе кофе и приготовил завтрак, — не поворачиваясь, говорит Джисон, когда Минхо проходит на кухню в одном лишь полотенце, замотанном на бедрах. Он садится на табуретку и обхватывает теплую кружку обеими руками. Несколько капель воды стекают по шее с волос и холодят кожу. Джисон стоит перед ним в одних боксерах с новогодним принтом, и Минхо замечает маленькую дырку на боковом шве. Он прикусывает улыбку, пока разглядывает чужую спину, и чувство окрыленности все никак не может его покинуть. Его не смыть горячим душем, не вымыть несколькими стаканами холодной воды с лимоном, не выдуть зябким зимним ветерком, просачивающимся на кухню через приоткрытое окно. Даже дымящийся кофе не выжигает его. Ему хочется быть так близко к Джисону, как только возможно — и каким угодно способом. Воспоминания о его мягкой горячей коже и податливых мышцах все еще колются на кончиках пальцев. Его блаженная улыбка и сверкающие глаза горят под веками. На собственной коже теперь хранится тот же аромат, что и на коже Джисона, потому что он воспользовался его гелем для душа. Минхо, не удержавшись, тычет пальцем в кусочек смуглого бедра в небольшой дырке. Хорошо, думает он, что у него такая небольшая кухонька, и до него можно дотянуться с этого места. Джисон оборачивается и укоризненно смотрит на него через плечо. — Эй, — игриво журит он, даже не пытаясь скрыть улыбку, — хочешь меня пристыдить? — Нет, — Минхо забирается пальцем дальше и немного щекочет кожу. Глупую улыбку сдержать не получается. — Эй. Не распускай руки. — А не то что? — хмыкает Минхо, но руку не убирает. Он поднимает ее чуть выше, чтобы коснуться ямочек на чужой пояснице. Джисон извивается под его прикосновениями, параллельно выключая плиту и доставая несколько тарелок. Слышится смешок. Он раскладывает скрэмбл и мелко нарезанный жареный бекон по порциям, ставит их на стол, а затем вновь обращает все свое внимание на Минхо. Он смотрит на него темными, внимательными глазами. Эти глаза с самого первого мгновения рассказывали Минхо то, что невозможно облечь во внятные слова. Как минимум, пока. И Минхо под его взглядом плавится, плавится, плавится. Как намагниченный, он встает, чтобы сделать шаг вперед и ласково прижать Джисона к кухонным шкафчикам — чтобы снова оказаться в жаре его тела. Руки Джисона находят свое место на его плечах так естественно, будто всегда там лежали. И его пальцы будто всегда перебирали прядки на загривке такими неторопливыми движениями. И его голова будто всегда так игриво склонялась к плечу, стоило ему начать стрелять глазками. — Не то я привыкну к такому и никуда тебя не отпущу, — бормочет он, приближаясь к лицу Минхо. Он облизывает губы и кособоко улыбается, ощущая чужие ладони на своих боках. Минхо притягивает его ближе и вздыхает, уткнувшись носом в укромное место за ухом. Губы его щекочут чувствительную кожу, когда он подает голос: — Ты же понимаешь, насколько безумно это звучит? — Понимаю. Но у меня от тебя крышу напрочь сносит, — шепчет Джисон, поглаживая Минхо между лопаток. Жмется чуть ближе, задевая губами его щеку. — Ты точно что-то со мной сделал. Разве я виноват? У Минхо шумит в ушах так, будто он стоит на берегу океана. Все его тело вибрирует, и у него до сих пор кружится голова, но дело не в легком похмелье. В его голове осталось всего несколько связных мыслей. Все остальные покинули ее примерно девять часов назад. — Мы знакомы девять часов, — Минхо ластится к его прикосновениям, сам жмется щекой к его губам, не в силах отпрянуть или отодвинуть Джисона. Чужие поцелуи оставляют на щеках и подбородке ожоги. — Это просто… что-то мимолетное. Не знаю, что это. — Ага, ври мне больше, — тут же спорит Джисон, но его голос все еще мягкий и бархатный. Словно он только для протокола ворчит. — Ты знаешь, что это что-то большее. Мимолетное таким не бывает. Мы оба это знаем. — Даже… даже если так, — сдается Минхо, выдохнув, и прикрывает глаза. — Прибереги эти слова. Вдруг это всего лишь наваждение. — Ну что ты заладил, — цокает Джисон, все еще беззлобно. — Я уже влюблен в тебя по уши. Я не буду молчать. Ты меня не заткнешь. Ясно тебе? — Ты точно с ума сошел, — сдавленно смеется Минхо, наконец находя его губы своими. По всему его телу расходятся электрические разряды. По уши. По уши. Минхо тоже это чувствует — что он по уши в Джисоне. — Нельзя говорить такие громкие слова спустя девять часов после знакомства. Ты совсем меня не знаешь. Джисон все равно целует его жадно и с пылом, с которым Минхо давно никто не целовал. Так, будто он хочет его всего себе. Так, будто он действительно не хочет его отпускать. Так, будто Минхо стоит остаться. — Мне кажется, я знаю о тебе больше, чем ты думаешь. Я знаю достаточно. Мне кажется, я влюбился, еще когда влетел в тебя на площади, — не прекращает он, стискивая Минхо в объятиях. От его кожи пышет жаром, и в нем в самую пору задохнуться. — А потом я влюбился в тебя снова, когда ты поцеловал меня под фейерверками. А потом я влюбился еще раз, когда… на танцполе. А потом снова, но уже дома, когда ты раздел меня и… Это разве не судьба? — Пожалуйста, умолкни, — тихо просит Минхо и сжимает в пальцах мягкие бока Джисона. Он видит его улыбку, такую же разнеженную, как его взгляд, когда тот передразнивает: — А не то что? — Не то я правда задумаюсь о том, чтобы остаться. — И это я еще с ума сошел? — Я из-за тебя тоже умом тронулся, — я никогда не верил в чушь про любовь с первого взгляда, но я не знаю, как иначе описать то, что я чувствую к тебе прямо сейчас. Минхо не говорит этого вслух. Возможно, потому что это может все усложнить. Возможно, потому что испытывать нечто подобное в груди все же немного страшно. Но он не собирается отказываться от этих чувств. — Сутки назад я полгода как состоял в отношениях и был на все сто уверен, что мне больше ничего в жизни не нужно. — А теперь что-то изменилось? Джисон заглядывает ему в глаза с такой искренностью, что у Минхо в очередной раз перехватывает от него дыхание. Он невозможный — или, скорее, ненастоящий, потому что Минхо даже не подозревал, что в мире существует человек, который смотрел бы на него так, прикасался к нему так, говорил с ним так. Заставлял чувствовать себя так, как чувствует себя Минхо прямо сейчас — намного выше седьмого неба. И это — всего за одну ночь на другом конце мира от родного дома. Возможно, Минхо с самого начала понимал, что их встреча будет значить больше, чем секс на одну ночь. — Теперь мне очень нужно успеть на самолет домой, — мягко бормочет Минхо, обнимая Джисона за щеки. Он и подумать не мог, что способен прикасаться к кому-то с подобной лаской, и тем более, что кто-то может так жадно эту ласку впитывать. — Но перед этим я должен успеть съесть завтрак, который мне приготовил парень, который за девять часов знакомства меня приворожил, или что ты такое сделал со мной. Джисон тихо смеется и вздыхает, прикрыв глаза. Напряжение, которое ощущалось в его теле после вопроса, утекло из мышц, вновь делая его мягким — таким, каким руки Минхо уже успели его запомнить. Когда он вновь поднимает взгляд на Минхо, в его карих глазах зажигаются какие-то новые звездочки. Минхо хотел бы изучить их получше. Каждую из них. — Я хочу проводить тебя на самолет, — раздается шепот в тесное пространство между ними. — Можно? — Я и сам хотел предложить тебе проводить меня, — в тон ему отвечает Минхо, поглаживая след от подушки на чужой круглой щеке. Улыбается и оставляет на его лбу поцелуй, потому что сейчас это кажется самым верным шагом: — Но сначала давай поедим. Я голодный. Джисон воровато ведет ладони ниже по его спине, приближаясь к кромке полотенца. Ухватив его, он строит самое томное лицо и говорит: — Я бы с удовольствием съел на завтрак тебя. — Ага, и тогда я точно опоздаю на самолет, — усмехается Минхо, выпутавшись из чужих загребущих рук. Джисон цокает языком, но послушно отпускает его и сам усаживается напротив, беря в руки вилку. — Покажи мне человека в этой квартире, кого это расстроит. Если его колено и трется о колено Минхо все время, пока они завтракают, то они оба предпочитают игнорировать это. Возможно, Минхо даже специально двигает одну ногу чуть ближе.

− 1

— Джисон, мне правда пора, — мямлит Минхо. Его губы задевают губы Джисона, потому что он просто отказывается отстраняться. Минхо тоже не находит в себе сил сделать шаг назад. Он просто не может. — Еще пять минут, — шепчет Джисон, снова неторопливо целуя его. Минхо обмякает в его руках, поддавшись ласке, и поверженно вздыхает. Обнимает его крепче. — Я не хочу тебя отпускать. — Я тоже. Но у меня скоро закрывается регистрация, а мне еще багаж сдавать. И я ни черта не понимаю в надписях на английском. — Нужно было мне ночью купить билет до Сеула и улететь вместе с тобой, — вздыхает Джисон, все-таки отстранившись. Теперь он только цепляется за раскрытые полы куртки Минхо, отчаянно не желая его отпускать. Он заглядывает в его глаза, и Минхо хочет поморщиться из-за тоски, которую в них видит. — Я ведь хотел. Меня отговорил Феликс. — И правильно сделал, — тихо соглашается Минхо, кивнув. Его пальцы невесомо поглаживают чужую мягкую щеку. — Ты не можешь просто бросить все дела и учебу и улететь на другой конец мира ради меня. — Ради тебя я бы именно это и сделал, — Минхо чувствует его руку, пробравшуюся под куртку, на своей талии. Тепло разливается волнами от места, где они теперь соприкасаются. — Как я теперь буду без тебя? — Так же, как и до встречи со мной. — Я уже не помню, каково это. Минхо, не сдержавшись, тихо смеется. Его собственное сердце вот-вот сожмется до размеров жалкой точки. Он не хочет уезжать. Правда. Он хочет вернуться к Джисону в квартиру, внимательнее изучить коллекцию книг у него в гостиной и рассмотреть получше коллекцию фигурок на полке над рабочим столом. Хочет, чтобы он показал ему свои архитектурные проекты и рассказал их историю. Хочет, чтобы он поумничал перед ним, как-то описывал Сэм. Хочет узнать, что он ест в обычные дни и как живет. Хочет, чтобы он показал ему свои любимые кофейни и ресторанчики в районе. Он столького еще о нем не знает. И сколько всего еще он жаждет о нем узнать. Но за одиннадцать тысяч километров от места, где они сейчас стоят вдвоем, его ждет собственная жизнь. Дом, работа, его кошка, друзья… вся его жизнь — на другом конце мира. И Минхо не смеет оставлять ее из-за парня, которого знает едва ли двенадцать часов. Даже если его зашедшееся сердце этого и требует. — Не говори глупостей, Джисон, — ласково бормочет он. — У тебя тут учеба, друзья. Работа. Сэм и Феликс не дадут тебе помереть со скуки. А мы… еще увидимся, когда вернешься в Сеул. Если вернешься. Если захочешь. Я оттуда никуда не денусь. — Это не глупости, — упрямится Джисон. — Ты что-то со мной сделал. Я без тебя не смогу. — Ты со мной тоже что-то сделал. Минхо молча смотрит на него. Он заглядывает в его круглые темные глаза, полные тоски, ведет взглядом по надутым губам. Улыбка сама собой растягивает его рот. Всего за одну ночь человек напротив умудрился залезть к нему в сердце и накрепко вцепиться в него чем-то острым. Вот только это совсем не больно. Минхо рядом с этим человеком будто парит. Он не продолжает с ним спорить: ему куда сильнее хочется сейчас разделить с Джисоном последние несколько минут спокойной тишины. Еще раз полюбоваться им, чтобы его образ точно остался выжженным на изнанке век. В полной мере почувствовать тепло его тела и осторожность его рук. Еще раз поцеловать его, чтобы точно запомнить, как ощущаются его губы. — Не смотри так на меня, — ворчит Джисон и отворачивается. — А что такое? — тут же хитро улыбается Минхо, наклонившись ближе. — Смущаешься? А ночью ты наоборот просил меня смотреть… Чужой палец прижимается к его губам, не позволяя закончить фразу. Минхо усмехается и улыбается еще шире, когда на лице Джисона вновь расцветает улыбка. — Я буду по тебе скучать, — лишь тихо говорит он, все еще мягко улыбаясь. — Поцелуешь меня на прощание? Минхо больше не ждет, сокращая расстояние между ними. Этот поцелуй становится одновременно самым сладким и самым горьким из всех, которые у них были. Минхо старается как можно лучше запомнить вкус его черничной гигиенички и нажим его губ на своих. — Не забудь обо мне за пятнадцать часов! — напоследок кричит ему Джисон, когда Минхо уже переходит через последний паспортный контроль, который разделит их… на долгое, долгое время. Минхо улыбается ему в ответ и не отвечает, что он не смог бы теперь забыть его, даже если бы захотел.

0

Только лишь услышав от старшего бортпроводника слова о том, что их самолет готов ко взлету, Минхо понимает одну простую вещь. Номер Джисона. Его у Минхо в телефоне нет. В это мгновение все в его животе ухает вниз, но не из-за разгона самолета и не его крутого взлета за облака, а от ужаса. Дымку окрыленности с него смывает, словно мощным напором воды. Он судорожно проверяет историю звонков, контактную книгу и заметки. Ни номера телефона, ни ника в соцсети. Ничего. Они же точно говорили об этом с Джисоном, они оба даже достали телефоны, но… затем Минхо вспоминает Феликса, который в этот момент вернулся от стойки с напитками и начал ругаться, что ему никто не помог… а потом Минхо просто не вспомнил о том, чтобы закончить начатое. Он даже не знал, где вообще его телефон, пока не настало время выходить из квартиры Джисона. Он был так… поглощен. Все те часы, что Джисон был рядом, весь внешний мир для Минхо стал будто бы блеклым, размытым. Ничто не имело такого же значения, как его глаза, его широкая улыбка и его голос. Это так глупо. Так… тупо. Так обидно. Господи, какой же Минхо придурок. Как он мог не подумать об этом? Он был так уверен в собственных воспоминаниях, что даже не стал перепроверять. Минхо пытается успокоить себя логичными доводами: Джисон не невидимка, он настоящий, и он рассказал о себе то, что может помочь найти его или его друзей. Минхо расшибется в лепешку, если это будет необходимо, чтобы найти его. Он перероет интернет ради этого человека. Позвонит в администрацию его университета, если потребуется. Отправит ему бумажное письмо на адрес, в котором напишет свой номер телефона. Но любые его доводы разбиваются об одну леденящую мысль: что, если он не сможет найти его? Что, если он перепутает адрес дома? Что, если его память исказила и другие важные воспоминания? Чувствуя гремучую смесь обиды, злости и беспомощности в груди, Минхо думает, что Джисон вправду свел его с ума. И даже несмотря на это, он бы ни за что не отказался от того, чтобы пережить последние двенадцать часов еще раз.

+ 18

Минхо едва ли может назвать те часы, которые провел с закрытыми глазами, полноценным сном. Это скорее была тревожная дремота, в которой он видел нереальные образы и сцены из собственного будущего — и в каждой из них был Джисон. Во время посадки ему хотелось только расплакаться: настолько он устал находиться в клетке из собственных мыслей, горьких чувств и неудобного узкого сидения. Чанбин встретил его в аэропорту, как и обещал. Он принял его в свои медвежьи объятия и объявил, что в машине их ждет фастфуд, потому что, по его словам, никто и никогда в жизни по-настоящему не наедается порцией самолетной еды. Минхо лишь с благодарностью кивнул и постарался улыбнуться. Чанбин — хороший друг. Он не стал допытывать Минхо, едва увидев, и никак не прокомментировал его побитый внешний вид, который полностью соответствовал тому, как он чувствовал себя: словно его нутро пережило неплохую такую встряску, оставшись в полном беспорядке. Он без проблем подбросил его до дома, лишь напоследок спросил «порядок?» и пожелал сладких снов. Возможно, для Чанбина пока лучше думать, что Минхо переживает разрыв, а не приступ ненависти к себе из-за собственной глупости. Лишь переступив порог собственной квартиры, Минхо ощущает на плечах весь груз накопившихся эмоций. Придурок-бывший, перелет длиной пятнадцать часов, сбитый режим сна, остатки эйфории от прошедшей ночи, которая была будто в прошлой жизни, и треснувшее от дикой досады сердце, которое будто разбили дважды подряд. Минхо кажется, будто он переживает отходняк от… от чего-то, к чему зависимость появляется с первой дозы. Ему просто хочется к Джисону. Если бы только он, придурок, не забыл взять у него номер телефона, он бы написал ему или даже позвонил прямо сейчас. Сказал бы что-нибудь емкое: я дома, еда в самолете на удивление неплоха, но от кресла мой зад стал прямоугольным и каменным; я уже скучаю по тебе. Плевать, что в Нью-Йорке сейчас глубокая ночь — Минхо уверен, что Джисон точно так же, как и он, сейчас не спит. Возможно, он, как и Минхо, все эти часы изводится из-за долбанного номера телефона. Возможно, он уже отпустил свою внезапную влюбленность в парня с другого конца света и проводит время с кем-то новым. Возможно, он уже занимается своими делами, вовсе не вспоминая о парне, с которым разделил ночь. Нет, думает Минхо. Люди не лгут, глядя на тебя такими глазами. От одного лишь воспоминания о румяном лице Джисона, подсвеченном уличным фонарем в пустой подворотне, о его покрасневших от острого соуса и поцелуев губах, которыми он говорил, что нашел в Минхо свою родственную душу, Минхо корежит, как в ломке. В попытках убежать от тоскливых мыслей он падает в родную постель, которую так и не заправил перед отъездом. Простыни не пахнут парфюмом Джисона — на них хранится лишь нейтральный запах кондиционера, — и по какой-то причине теперь это в корне не устраивает Минхо. Он притягивает к носу ворот толстовки, потому что на нем каким-то чудом до сих пор сохранились остатки чужого аромата. Только так ему удается провалиться в глухой, тяжелый сон. Его не будят никакие уведомления, приходящие на телефон, хотя тот лежит прямо у головы.

+ 28

Минхо никогда еще не было так плохо после сна. Его будто ударили железным молотом по голове, а по телу проехались как минимум несколько раз. Глядя на часы, он не до конца понимает, сколько на самом деле времени. Голова так гудит, что он не до конца понимает, в реальности он или во сне внутри сна. Особенно, когда видит на экране сообщения от незнакомого номера, пришедшие несколько часов назад: хуууух, я никогда не был так благодарен своему пьяному мозгу за то, что он заставил меня подглядеть чужой пароль, залезть в чужой телефон и узнать твой номер я даже не помнил, что сделал это но иначе я бы просто сошел с ума так что прости, но я не буду извиняться за это надеюсь, ты еще не забыл меня, а? Минхо смеется, снова и снова читая сообщения на экране, будто пытается удостовериться, что это правда. Он смеется, печатая ответ, и от волны облегчения и счастья у него наворачиваются мелкие слезинки в уголках глаз и снова кружится голова, да так, что мало не покажется.

Джисон

ты не представляешь, как я люблю твой мозг

пьяный и трезвый

а как же твоя шарманка про «не говори такое так быстро» и все такое ну ты и засранец Минхо откидывается на подушку, прижав телефон к груди. Все переживания прошедших суток развеиваются так же легко и мягко, как утренний туман. Черт возьми… он так счастлив? И он определенно влюблен по уши. Чанбин скажет, что он умом тронулся.