Сумрак

Окно покрылось серебристым инеем, складываясь в витиеватые, блестящие узоры. Удивительно красиво, для такого неприятного места. Ветер за окнами завывает, будто призывает выйти на холодную улицу и унестись на его порывах в далекие края. Он был настолько сильным что, казалось бы, вот вот снесет их ветхий домишко к чертям собачьим. Сам дом был окружен лесом. Темным, загадочным и мрачным. Смотря на деревья, что упирались верхушкам в само небо, Антон невольно представлял как из темноты тайги на него смотрят хищные, звериные глаза, горящие желанием разорвать его. На мелкие, кровавые кусочки. Окно его комнаты как раз выходило на самую мрачную часть леса. От того шторы всегда были задернуты. Будто это спасло бы его, если бы чудовища, которых он представлял, решили полакомиться его мясом. От подобных мыслей по спине пробежало стадо мурашек, вызывая секундную дрожь в теле. Неприятные ассоциации были с этим местом еще с того момента, как он в последний раз был тут, вместе с семьей навещая угасающую бабулю. Это было пару лет тому назад, но тем не менее, уже тогда он испытал не самые приятные эмоции, побывав тут. – Антон! Спускайся ужинать! Мамин голос раздался с первого этажа. Очевидно, раздавался он с кухни, где даже на второй этаж было слышно, как она недовольно гремит посудой. Этот переезд стал переломным моментом для его семьи. Некогда дружная атмосфера, окружавшая их, исчезла. Будто ее и не было. Мама с папой ссорились, громко, срывая голос, едва ли не каждый день. Иногда Антон, прижимая дрожащую сестру к себе и закрывая ее уши, боялся, что дойдет до драки. Но в итоге злые родители просто расходились по разным углам и игнорировали друг друга. Самое главное, в эти моменты не стоило появляться у родителей на глазах. Могло и им перепасть. Поднимаясь со скрипящей кровати, парень неохотно зашагал к двери, выходя в коридор и спускаясь вниз по скрипучей лестнице. На кухне стоял аромат куриного супа с вермишелью, который так любили они с Олей. Мама стояла плиты, помешивая ароматное варево и кивнув самой себе, начала разливать его по тарелкам. Его маленькая сестра уже сидела за столом, сложив руки на его поверхности и задумчиво смотря на серебристые узоры, складывающиеся на окне. Заметив брата она в одно мгновение широко улыбнулась, сверкая ровными, уже коренными зубами. – Тоша! Мама сварила наш любимый супчик! Невозможно было смотреть на Петрову младшую и не улыбнуться в ответ. Эта невинная, радостная улыбка была довольно заразительной. – Я это понял сразу, как зашел на кухню. Чудесно пахнет, мам. Антон подошел к хмурой матери, оставляя поцелуй на ее щеке, не прекращая улыбаться. Женщина повернула голову и посмотрела на сына, приподняв одну бровь и поставив две тарелки супа на стол. – Никак подлизываешься, Антон? Нарежь лучше хлеба и садись за стол. Сейчас придет отец, будем все вместе ужинать. Мама, как всегда, была неприступной. Парень лишь покачал головой и принялся послушно выполнять мамину просьбу, доставая из хлебницы буханку свежего хлеба. Они с Олей в детстве любили срезать с него корки, за что мама потом ругала их за порчу продукта. Наученные опытом, они больше так не делали, боясь напороться на ее гнев. Входная дверь оглушительно хлопнула, заставляя задумавшегося парня вздрогнуть и едва не выронить острый нож из рук. Тот наверняка упал бы острием вниз, проткнув его ногу. Слишком мрачные мысли посещали его голову в последнее время. Это вернулся отец. Зайдя на кухню, он принес вместе с собой частичку уличного холода, заставляя поежиться. Без слов тот вымыл руки и сел за стол, обращая взгляд на окно. Ужин проходил в тишине. Эта тишина не была комфортной. Она давила на плечи, заставляя слегка ссутулиться, за что мама сразу же сделала сыну выговор и тот выпрямился. В такой атмосфере даже любимый суп потерял свой вкус. Отец быстрее всех справился со своим ужином и ушел, оставив тарелку на столе и не проронив ни слова. Из гостиной тот же час послышался шум телевизора, за просмотром которого отец наверняка уснет в кресле, держа в руках недопитое дешевое пиво. Карина, их мать, тяжело вздыхает и встает из-за стола, не доев свой суп. Кажется, у нее снова не было аппетита. С переездом сюда, она стала плохо питаться. Дай боже раз в сутки что-то ела. Заметно похудела даже. Это было заметно по слегка впалым щекам и острым плечам. И замечал это только Антон с Олей. Изменившийся отец этого вовсе не замечал, как и душевное состояние своих детей. Перестал замечать красные, заплаканные глаза Оли, что стала плохо спать на новом месте, крича что-то про сову, которая прилетала к ее окну каждую ночь и пугала ее. Не замечал душевные терзания сына, которому предстояло уже завтра отправиться в новую школу. Вернувшись в комнату, Антон сел на кровать, накрыв лицо руками и после взъерошил свои белоснежные волосы. Именно его необычная внешность была главным препятствием. В старой школе его активно травили и задирали именно по этой причине, нарекая его фриком. Помехой так же были его очки с толстыми линзами. За это его называли ботаном и очкариком. И это были его самые мягкие прозвища. Имея довольно худощавое телосложение, он не мог дать сдачи, когда его зажимали в школьном туалете или за школой. Били руками, ногами и всем, что попадалось под руку. Часто тушили сигареты о его руки, оставляя небольшие, но уродливые и неимоверно долго заживающие раны. Что же будет в новой школе? Будут ли его так же задирать, смеяться над ним и портить ему жизнь? Антон был почти уверен, что так оно и будет. Но выбора ему никто не давал. Родители просто поставили его перед фактом и не дали право голоса. Маленькая сестра идет в школу вместе с ним, переводясь в третий “А”. Она пребывала в волнительном настроении. В отличии от брата, она волновалась по другому поводу. Ее никогда не задирали и не обижали, ведь она была девочкой. Едва кто-то попробовал ее обидеть, родители приходили в школу и устраивали масштабный скандал. В сторону Антона это не работало. По словам отца, он был парнем и мог решить свои проблемы сам. Это было обидно. Именно по этой причине он больше ничего родителям не рассказывал, держа боль и обиду глубоко внутри себя. Перед сном он собрал портфель, складывая туда необходимые книги и тетради. Первые он получил не так давно, когда ходил вместе с мамой в школу, подавать документы. Были каникулы и в школе не было никого из учеников, чему он был неимоверно рад. Ложась в кровать, Антон снял свои очки, мысленно настраивая себя на завтрашний день. Он обещает быть веселым. *** Посреди ночи он резко подорвался с кровати, тяжело дыша и истекая холодным потом. Ему ничего не снилось. Сейчас его разбудило нечто иное, а именно крик младшей сестры. Она кричала, срывая голос и захлебываясь в рыданиях. Не осознав себя после внезапного пробуждения, он вылетает в коридор, на ходу нацепив очки, кажется, вверх ногами. До комнаты Оли он добирается в считанные секунды, резко распахивая дверь и влетая внутрь. Маленькая сестра сидела у кровати, зажав уши руками, дрожа и роняя крупные капли слёз. – Оля! Антон в мгновение ока оказывается рядом и приседает напротив сестры, притягивая ее в свои объятия, сжимая крепко и надежно. Та сразу же цепляется за него маленькими ручками и мочит слезами его домашнюю футболку, продолжая надрывно плакать. – Оля, что случилось? Кошмар приснился? Девочка дрожит, как осиновый листик на ветру и цепляется в него так, будто он единственный может ее спасти от происходящего ужаса в ее маленькой головке. Хотя, на самом деле так и есть. Родители списывают ее кошмары на ее богатую фантазию и не верят ей. – Т… Там сова! Тоша, она хочет утащить меня в лес! Прогони ее, прогони! Парень кидает взгляд на окно, закрытое плотными шторами. Свет луны немного пробивается сквозь них, но никакой совы там и близко нет. Скорее всего у Оли, на фоне стресса, действительно разыгралась фантазия и она часто стала видеть кошмары, не имея возможности отличить реальность от страшного сна. – Оль. Тебе просто приснился кошмар. За окном никого нет. Девочка упирается ручками в его грудь и отталкивает, смотря красными глазами на него. Ее лицо искажается в злой гримасе. – Ты тоже не веришь мне, братик! Сова действительно там есть! Антон непонимающе смотрит на сестру и встает, направляясь к окну. Сестренка вмиг растеряла всю злость и начала кричать, чтобы он не подходил к окну. Но встать и остановить его не пытается, боится. А Антон просто хочет убедить Олю в том, что ей ничего не угрожает и что никакая сова ее в лес не утащит. Не пытается объяснить что это физически невозможно, ведь сова не способна утащить человека. Отодвинув штору, парень выглядывает в окно, бегая глазами по небольшой заснеженной поляне и темным стволам деревьев. Там действительно никого нет. Даже ветер перестал завывать. Стояла гробовая тишина. Время будто остановилось, замирая. Антон тихо вздыхает и хочет вернуться к сестре, сказать ей, что за окном никого нет, что она в безопасности, когда глаза цепляются за фигуру человека, что стоит за одним из деревьев. Его дыхание перехватывает. Неизвестный будто прямо на них смотрит. Казалось, что он заметил любопытного мальчишку, выглядывающего в окно. Антона сковала тревога. Он замер, будто ноги приросли к полу, не давая возможности двинуться. Что это за человек? Что он делает у леса и почему он смотрит на их дом? Всхлип Оли за его спиной, заставляет Антона моргнуть и повернуть голову, смотря на сестру. Спустя мгновение он возвращает свой взор к окну и вновь замирает. Там никого нет. Будто и не было там никого вовсе. Быстро задергивает шторы, отходит от окна и старается придать себе более спокойный вид, чтобы не пугать сестру еще больше. Вновь садится рядом и обнимает младшую, мягко поглаживая ее по белым волосам. – Там никого нет, Оль. Тебе правда приснился кошмар. Тебя никто не утащит в лес. А даже если попытаются, я героически защищу тебя! Через силу он улыбается, и поднимает руку, пытаясь похвастать мышцами, коих нет. Оля сквозь слезы тихо хихикает, ведь ее хилый брат выглядит довольно комично сейчас. Ни смотря ни на что, он защитит единственное дорогое, что у него осталось. Его лучик света в беспросветной тьме его жалкой жизни. *** Утро выдалось, как и ожидалось, не самым приятным. На завтрак была манная каша. И все бы ничего, но его мама абсолютно не старалась. Или просто не умела ее готовить. Та была словно клей с комками. Это было невозможно есть. Даже под дулом пистолета. Или под маминым строгим взглядом, который она кинула на него, привычно уперев руки в бока. – Антон, ешь быстрее. Отец не будет ждать, пока ты наиграешься с едой. Парень хотел было возразить, честно сказать свое мнение о неудачном завтраке и сразу передумал, когда встретился с матерью глазами. Этим взглядом можно было резать. И Антон чувствовал, что еще немного и он распадется на маленькие ломтики, порезаный острым взглядом. – Не вредничай и доедай. Чтобы я вернулась и тарелка была пуста. Пойду разбужу Олю. Скинув кухонное полотенце с плеча и закинув его на крючок, женщина покинула кухню. Судя по ее шагам, действительно отправилась будить младшую, чтобы собрать ее в школу. Парень тяжело вздохнул и опустил взгляд на тарелку. Каша будто стала еще противнее за то время, что он играл с мамой в гляделки. Ему пришлось схватиться за ложку и, не жуя, глотать содержимое тарелки. Комки застревали в горле, заставляя его давиться, но он успешно проталкивал противные комки дальше по пищеводу, запивая гадкий завтрак сладким чаем. К тому времени, как мама вернулась с сонной и собранной Олей, пустая тарелка уже стояла в раковине, а Антон старался придать себе бодрый вид. Девочка села за стол и уставилась на кашу брезгливым взглядом. У нее точно так же не было желания даже смотреть на молочное нечто с противными комками. Но под прицелом внимательных глаз мамы у нее не было выбора, поэтому в тишине она ковыряла противную жижу в тарелке, пока на кухню не зашел отец. – Карина, ты не видела ключи от машины? Названная отвлеклась от мытья посуды, с безразличным лицом огрызаясь с мужем, которого винила во всех их бедах. Тот моментально изменился в лице, огрызаясь в ответ. После короткой перепалки, мужчина таки получает ответ на свой вопрос и находя ключи, выходит на улицу, громко хлопая и без того хлипкой дверью. Казалось, еще немного и та развалится. Антон с Олей молча выходят в коридор, чтобы одеться и пойти вслед за отцом. Уже пора было ехать в школу. Парень честно хотел бы остаться дома. Школа пугала больше, чем атмосфера дома. Как его примут? Будет ли там так же, как и в прошлой школе? Неизвестно, какой контингент водится в этом богом забытом поселке. Мать вышла в коридор, чтоб проводить их. Её взгляд был немного печальным, но она старательно не показывала его своим детям. Подойдя ближе, она поправила шапку на Оле и строго посмотрела на Антона. – Внимательно следи за своей сестрой и не давай ее в обиду. Было обидно. Она даже не спросила, волнуется ли он перед первым днем в новой школе, не пожелала удачи. Ничего. Абсолютно. Сглотнув жгучую обиду, он кивнул и взял Олю за руку, выходя вместе с ней на улицу. Там уже завел машину отец и ждал их. Антон открыл дверь сестре, помогая ей забраться на заднее сидение, а сам сел впереди, рядом с отцом. Тот не проронил ни слова и машина двинулась с места. Они проезжали мимо величественных сосен, что возвышались над ними до самих облаков. Снег скрипел под колесами и машина немного покачивалась от такой неровной дороги, отчего отец изредка ругался себе под нос. Спустя несколько минут они выехали на проселочную дорогу. Они проезжали мимо домов и двориков. В некоторых уже горел свет и во всю кипела жизнь. А некоторые были так темны, будто там никто и не жил вовсе. Поселок был жутким в такое раннее время суток. Антон не хотел представлять, какой вид у этого места ночью. Время от времени они проезжали мимо идущих по обочине школьников. Кто-то шел один, кто-то в компании друзей и, возможно, одноклассников. Много рассмотреть из едущей машины не удалось. Впереди совсем скоро показалось здание школы. Машина остановилась, а у Антона сперло дыхание. Как же не хотелось выходить и идти туда, куда он больше всего боялся идти. Неизвестно, что его ждет сегодня. Выдохнув, парень заметил несколько старшеклассников, которые любопытно посматривали на машину отца. Действительно, не каждый день увидишь в этом тухлом месте черный бумер. – Приехали., - голос отца оторвал Антона от мрачных мыслей, преследовавших его даже во снах. Он повернул голову и посмотрел на родителя, надеясь, что тот заметит печаль и тревогу в его глазах, но тот лишь хмыкнул и слегка грубовато потрепал сына за плечо, выражая поддержку в своем стиле, - Сегодня не смогу вас забрать. Антон, за Олей глаз да глаз. Домой чтобы шли вместе. И без приключений. Ваша мать оторвет головы всем нам, если что-то учудите. Удачи. Дети вылезли из машины нехотя. Оля, потому что в машине было теплее и уютнее, чем на улице в минусовую температуру. Антон, потому что хотел оттянуть момент со знакомством с новыми одноклассниками. Тревога в его душе еще больше возросла, гадкими тентаклями обвивая и сжимая крепко, не давая возможности вырваться. Руки были неимоверно холодными и далеко не от холода на улице. Машина отца мгновенно тронулась с места, вскоре исчезая из поля зрения. Взяв сестру за руку, парень поправил очки на переносице и сделал несмелый шаг к школе, после шагая уже быстрее и немного увереннее. Ему нужно быть сильным. Если не для себя, то для своей любимой сестры. Переступив порог школы, он поежился. Руки, нос и щеки мгновенно стало покалывать. После морозной улицы, теплое помещение раздевалки казалось раем. Оля то и дело вертела головой, рассматривая новое место, хоть тут и не было ничего особо примечательного. Обычная школьная раздевалка. Антону бы не помешало немного позитива, коего у его сестры было слишком много. Сняв куртки и переобувшись, школьники двинулись дальше, поднимаясь на второй этаж. Там был класс Оли, и Антон был обязан провести сестру в целости и сохранности. Перед входом в класс та стала выглядеть чуть менее уверенной, останавливаясь и заставляя брата обернуться, посмотреть на нее с непониманием. – Тош… А вдруг я им не понравлюсь? Сестренка немного нервно покусывала нижнюю губу, свободной рукой сжимая лямку портфеля. Антон смягчился и на мгновение забыл про собственные проблемы, присаживаясь перед сестрой и беря ее за руки. – Понравишься, обязательно понравишься. Твои одноклассники будут самыми настоящими дурачками, если не захотят дружить с такой замечательной девочкой, А если кто-то из них позволит себе лишнего, я им задам! И вновь он пытается показаться сильным, чтобы сестра почувствовала себя в безопасности. Та внезапно расплывается в улыбке, прикрывая рот кулачком и тихо хихикая. Ее брат всегда выглядел забавно, когда пытался выглядеть сильным и смелым. А Антон и сам улыбнулся, забыв про свои тревоги ненадолго. Сестра всегда радовала его и поднимала настроение своей улыбкой. В этот же момент в коридоре появилась учительница, которая сразу признала Петровых. Она подошла ближе, держа в руках классный журнал. – Так это ты у нас Оля Петрова? Какая милая девочка! Учительница выглядела очень добродушной и милой. Находка, а не учитель. Она была невысокого роста, пухловата и носила на переносице почти такие же очки, как и Антон. Даже цвет глаз был такой же. Цвет весенней травы. Она была одета в длинную юбку и закрытую блузку. Скромно и красиво. Оля, окруженная вниманием учительницы, постепенно успокаивалась и перестала так сильно нервничать. Она даже почти забыла про брата, который стоял в стороне и смотрел, как учительница уводит ее к классу. В последний момент она обернулась и помахала миниатюрной ладошкой, улыбаясь во все зубки. – Удачи, братик! И скрылась за дверью класса, именуемого как третий “А”. Антон стоял там еще некоторое время, ловя на себе любопытные взгляды младшеклассников, которые потихоньку разбегались по классам, чтобы подготовиться к уроку. Тяжело вздохнув, он направился к лестнице, чтобы подняться на третий этаж, где ему сегодня придется пережить самый волнительный момент в его жизни. До этого у него не было опыта с переводом в другую школу или даже класс. Все бывает впервые, как говорится. Поднимаясь по лестнице, Антон считал каждый свой шаг. По ощущениям, он будто шел на казнь. На прилюдную и унизительную казнь. Его класс нашелся удивительно быстро. По времени, урок скоро должен начаться, поэтому в коридоре никого не было. Парень бегал глазами по коридору, рассматривая, ничего необычного тут не было. Обычный коридор с множеством дверей по одну сторону, по вторую сторону были старые окна, с пыльными подоконниками. На одном из них лежала чья-то сменка, старые, покоцанные кроссовки. Они явно повидали многое. Кто-то, особо рассеянный, забыл их здесь и явно не торопился найти. От мыслей о чужой сменке, Антона отвлекла трель школьного звонка. Такой громкий и неприятный звук, аж уши резало. Ну что? Если позориться, то до конца. Не может же он развернуться и уйти? Подойдя к нужной двери, парень схватился руками за лямки рюкзака, тяжело вздыхая. Была не была. Он несмело толкнул дверь, делая первые шаги и тут же оказываясь под прицелом нескольких десятков глаз. Под таким пристальным вниманием было не очень комфортно. Эти взгляды, любопытные и острые. Будто сделай он еще хоть шаг, и можно будет напороться на острые шипы. Ноги будто приросли к полу, намертво. Они смотрели и смотрели. Как на добычу. Едва он хотел зайти в класс нормально, оторвавшись от порога, как почувствовал сильный толчок в спину, пролетая несколько шагов вперед и едва не падая на парту какой-то светловолосой девочки. Та возмущенно пискнула, тут же вставая и отталкивая его. Подняв на нее взгляд, Петров застыл, снова. Она была удивительно красивой. – Ты ходить разучился, недоумок?! По крайней мере, пока не открыла рот. Ее красивое личико мигом стало некрасивым. Сморщилось как выжатый лимон. Словно на холст с красивой картиной вылили добрый стакан воды, не дав краске высохнуть. – А по нему не видно, Катька? Он же явно додик конченый! Противный хрюкающий смех раздался где-то за спиной. И Антон обернулся, натыкаясь взглядом на высокого, толстого и невероятно противного парня. Все его лицо было усыпано белыми и красными прыщами. Казалось, дотронься и на тебя выльется литр вонючего гноя. Растягивая губы в широкой улыбке, он демонстрировал свои гнилые, желтые зубы, в которых даже невооруженным глазом было видно остатки какой то еды. Кажется, он совершенно не стеснялся своей внешности, возвышаясь над Антоном и обдавая его запахом сдохшей кошки. Парня тут же замутило и он едва заметно скривился. Хотелось оказаться где угодно, но подальше отсюда. Однако отступать было уже поздно. Он выпрямился и деловито поправил на себе одежду, разглаживая складки. Сделался нарочито безразличным, с легким холодком в глазах. – Говори за себя. От тебя за версту несет свиньей немытой. Всего пара слов и одно мгновение потребовалось для того, чтобы лицо толстяка искривилось в злобной гримасе. От его былого веселья не осталось и следа. Он сделал несколько тяжелых шагов вперед и навис над Петровым, обдавая его запахом гнильцы изо рта. – Че сказал, четырехглазый? По ебалу давно получал? Ща как влуплю, разобью тебе твои ебаные окуляры. Он занес руку для удара и резко остановился. Это в класс вошла учительница, гневно окликнув толстяка и кинув журнал на стол, отчего раздался громкий стук. – Бабурин! Ты снова за свое? Мне что, снова бабушку вызывать? Марш на свое место! Она погнала его, словно провинившуюся псину. И тот не мог не послушаться. Лишь стрельнул злобным взглядом в Антона, проводя пальцем по своей шее, предсказывая тем самым антонову судьбу в ближайшее время. А после поперся к предпоследней парте в третьем ряду. Кинув рюкзак на пол он, не церемонясь, грузно опустился сразу на два стула, скрестив руки на груди и прожигая нового одноклассника ненавидящим взглядом. Учительница поправила очки на переносице и позвала Антона к себе. – Так… Ты у нас Петров? Меня предупредили утром. Представься и расскажи откуда ты. Давай, смелее, тебя никто не съест. Ее голос был строгим, но уже более спокойным, когда она села на свое место за учительским столом и открыла журнал. Антон на ее вопрос только кивнул и подошел к доске, разворачиваясь лицом к классу. В горле встал ком. От былой смелости не осталось и следа. Он будто забыл о том, как разговаривать. Перестал понимать человеческую речь. – П…Петров Антон, - было тяжело и голос едва поддавался ему, дрожал, - Приехал из Москвы. У меня тут бабушка жила… И мама раньше тоже. У папы тут появилась новая работа… В…Вот. Учительница кивнула, недолго смотря на него. Она думала, куда бы его посадить и предложила ему сесть рядом с Бабуриным, которого, как оказалось, именовали Семеном. Но тот воспротивился и высказал свое нелестное мнение об этой идее, вновь заставляя учительницу разозлиться. Чтобы предотвратить надвигающийся скандал, Антон нашел глазами одну единственную пустующую парту, саму последнюю, прямо позади Семена и попросился сесть туда. Учительница только вздохнула и махнула рукой, позволяя ему сесть туда. – Но чтобы без выкрутасов! Знаю я вас, сидящих на последних партах. Мигом пересажу, если будете срывать уроки! Петров расположился за той самой партой, доставая все нужное для урока. Вопросов ему Лилия Павловна не задавала, давая ему время чтобы привыкнуть. Её имя он вспомнил чуть позже, когда прошла уже половина невероятно скучного урока. Она говорила монотонно, будто просто читала заготовленный текст, и многие сидящие тут делали что угодно, но её монолог не слушали. Антон уже проходил эту тему в старой школе, поэтому сидел и преспокойно рисовал всякие глупости на полях тетради. Программа в этой школе явно отставала и это давало парню возможность расслабиться немного. Некоторые одноклассники тихо шушукались между собой, по классу летали скомканные бумажки, явно вырванные из тетради. Там, очевидно, были записки, которыми обменивались ученики. Только богу известно, как зоркая и внимательная Лилия Павловна не заметила этого. В один из моментов, когда Петров был увлечен одним из рисунков, ничего не замечая вокруг себя, ему в лоб прилетает одна из таких записок. Он не сразу понял что случилось, заозирался, но никто на него не смотрел. Тянется руками к записке и разворачивает ее, после чего застывает и ему резко становится холодно, от ужаса, который его охватывает. «Тебе пиздец». Почерк кривой и несуразный. От самой записки не отчётливо воняет, будто её изволили в собачьем дерьме. Но бумага была чистой и ее запах ударил в голову осознанием. Это была записка от Бабурина. И Антон пожалел, что тогда не держал язык за зубами. Если этот бугай его ударит, точно что-то сломает. Не пожалеет, будет бить, пока у него не остановится дыхание, превращая его лицо в кровавую кашу. Утащит в лес, кинет в овраг и сотрёт его с лица земли. Антон сглотнул вязкую слюну, почти не моргая и снова вчитываясь в текст на записке, думая что ее содержание изменится, будто ему привиделось. Но нет, все оставалось так же. Угроза была реальной и шанс быть избитым в первый же день в новой школе, был слишком высок. Прозвенел звонок. Не слушая учительницу, все начали подниматься со своих мест и вываливаться в коридор. А Петров все так же остался сидеть на своем месте, сжимая в руках треклятую записку. Его мелко потряхивало от волнения. Он не мог встать и сдвинуться с места. К плечу прикоснулись и парень вздрогнул, поднимая ошалелые глаза на свою одноклассницу. Он мельком видел ее за второй партой, во втором ряду, когда представлялся у доски. Но не уделил ее внешности должного внимания, будучи скованным другими переживаниями. Девочка перед ним была невероятной. Темные блестящие волосы красиво лежали на плечах, а лицо будто было сделано из хрупкого фарфора. Только тронь и он рассыпется. Удивительные голубые глаза смотрели на него взволновано, обеспокоено. Так искренне и чисто. Девичья рука грела плечо, а нос уловил мягкий аромат ежевики. Интересно, это был её парфюм или ароматный шампунь? – Ты в порядке? Ты будто совсем не здесь. Ты из-за Семена так? Слова вертелись на языке, но произнести он их не мог. Столько эмоций за один день, это перебор! Сначала стычка с одноклассником и прелюдное унижение, а теперь эта девочка, искренне переживающая за него. – Я... Все в порядке. Просто немного растерян. А ты...? Убрав руку с плеча одноклассника, девочка улыбнулась. И от этой улыбки, чистой и лучистой, будто первые лучи весеннего солнца, мягкие и согревающие, парня будто отпустили все тревоги и переживания. Такое у него случалось только рядом с сестрой, но сейчас ощущения немного отличались. Наверное, это потому что такая красивая девочка обратила внимание на него, неудачника и чудика с огромными лупами на переносице и глупым лицом. – Ох, я не представилась. Прости, некрасиво получилось. Меня Полиной звать. И вновь улыбнулась. Вместе с улыбкой у нее на щеке появилась едва заметная ямочка на щеке. И, признаться честно, это было невероятно. – А меня... Я Антон. Та внезапно засмеялась. Ее смех, нежный перезвон колокольчиков. Мягкий и негромкий, будто предназначенный для него одного. – Это я уже знаю! Стало неловко и к щекам прилила кровь. Какой стыд. Он совсем забыл, что в начале урока представился перед всем классом, под нажимом Лилии Павловны. Которой, кстати, уже и не было в классе. Когда только успела уйти? Антон так глубоко ушел в себя, что ничего не замечал вокруг. – А... Точно. Забыл, что представлялся. Полина присела на край его парты, не отрывая своего взгляда от его лица, держа зрительный контакт дольше, чем полагалось. Кажется, она заинтересовалась его необычной внешностью. Что не удивительно. Не каждый день видишь парня с белоснежными волосами, такими же ресницами и бровями. Невероятный урод, по мнению Антона. – Это не страшно, что ты так волнуешься. Тебя не очень тепло встретили здесь и мне жаль, что первые впечатления от нашего класса такие неприятные. На самом деле, тут много хороших ребят. Семён с Катей у нас особенные. Одна сплетница, другой отбитый хулиган, не дающий прохода даже младшим из других классов. Полина раздражённо вздохнула, переводя наконец взгляд с его лица на окно, будто увидела там что-то очень интересное. Но там ничего не было. Обычное окно, не требующее к себе особенного внимания. — То есть... Он ко всем так относится? Не говоря ни слова, девочка только кивнула, лёгким движением убирая волосы за спину и вновь смотря на Антона. Взгляд был наполнен лёгким раздражением и сожалением. – Он не всегда тут учился. Перевелся к нам четыре года назад, с порога начиная качать свои права. Даже учителя стараются лишний раз его не трогать. Он ведь совсем без тормозов. Полина чуть наклонилась, смотря прямо ему в глаза, и свет из окна ложился на её лицо так, что одна сторона казалась светлее другой — будто её улыбка сама подсветила мир. Она говорила спокойно, без спешки, как будто старалась не задеть тонкие края его нервов. — Знаешь, — продолжила она, — Раньше он вроде таким не был. Как только перевелся, был тише воды и ниже травы. А потом будто взбесился. Не боится никого. Я думала может, дома что-то случилось, а может — просто так люди меняются. Но это не освобождает его от ответственности за то, как он ведёт себя с другими. Антон слушал, пытаясь поймать каждое слово. Сердце немного сбавило обороты. Он едва слышно ответил: — И что… Он мне действительно теперь не даст прохода? Полина пожала плечами, и это было не просто движение — в нём было столько решимости, что от неё теплей становилось. — Не знаю точно, хоть и учимся сколько вместе. Но можно сделать так, чтобы он не чувствовал власти над тобой. Это проще, чем кажется: не давай ему той реакции, которую он ожидает. Давай отпор, покажи ему, что ты намного сильнее. А я знаю, что это так. И дело вовсе не в физической силе. На крайний случай, мы можем обратиться к старшим. К учителю или директору. Антон представил себе сцену у директора — его мама с покрасневшими глазами, папин разочарованый взгляд. Ему сразу стало плохо при этой мысли, и он тихо произнёс: — Мама… она будет переживать, я не хочу ещё больше скандалов. Я лучше потерплю. Полина мягко покачала головой, и в её взгляде не было осуждения, только ровная, твёрдая забота. — Это не терпение, если тебя бьют словами или кулаками, — сказала она. — Терпение — это когда ты выбираешь, когда молчать. А если молчание превращается в унижение, то это уже не твоя крепость, а клетка. Я не прошу тебя выбирать между мамой и тобой. Просто подумай: может, есть способ защитить себя, не махая кулаками. Он молча смотрел на её губы и вдруг вспомнил, как от её смеха у него внутри потеплело. Ему хотелось сказать что‑то умное, отвесить философскую тираду — но получилось только: — Я не знаю, смогу ли... Попросить о помощи, если все станет совсем плохо. Полина улыбнулась ещё раз, и в этой улыбке не было пафоса — была простота. — Ничему не учатся, если не пробуют. Если захочешь, мы попробуем подойти к классной вместе, когда все станет совсем плохо. Он кивнул, потому что её предложения не требовали от него немедленного героизма, а обещали маленькие, выполнимые вещи. В коридоре кто‑то бежал, где‑то смеялись, и всё это теперь не казалось таким угрожающим, пока рядом была она. Полина положила ладонь на край его парты, почти не соприкоснувшись, и едва слышно добавила: — И знаешь что? Я не буду делать из тебя героя. Я просто буду рядом. Его дыхание стало ровнее. Он почувствовал, как исчезает часть ледяного узла в груди — не всё, но достаточно, чтобы сказать, улыбаясь неловко и немного по‑ребячи: — Спасибо, Полина. Она встала, встряхнула волосы, и на щеке снова мелькнула та самая ямочка. — После уроков можем пойти домой вместе, заодно покажу тебе тут все, — сказала она, стоя напротив него и уже собираясь возвращаться к своей парте. С минуты на минуту прозвенит звонок, — а если захочешь — сходим в библиотеку. Там тепло и тихо. Никаких хулиганов рядом. В груди окончательно потеплело. Нашелся хотя бы один человек, который принял его. И все казалось уже не так плохо, потому что Полина не смотрела на него с отвращением или жалостью. Она улыбалась легко и искренне, протягивая ему руку дружбы. Но не предложение погулять он отклонил нехотя, обосновав его тем, что ему нужно пойти вместе с сестрой домой. Он не может отправить ее одну идти через лес. Полина на это только понимающе кивнула и прежде чем убежать к своей парте, сказала: – Тогда в другой раз! И обязательно познакомь меня со своей сестрой! Последующие уроки проходили в тишине и покое. Семён сидел тише воды и ниже травы, даже не смотря в его сторону. Неужели успокоился и забыл про него? Не пытался выловить в коридоре или туалете. Не кидал в него больше комканых записок с угрозами. Совершенно не обращал на него внимания. К третьему уроку в классе появились новые лица. Их не было здесь раньше, на первых двух уроках. Они вошли в класс на перемене после второго урока, шагая уверенно и о чем-то переговариваясь. Первым, кто бросился Антону в глаза, был парень в спортивном костюме и с волчьим взглядом. У него были острые черты лица и слишком колкий, внимательный взгляд. Он почти сразу выцепил им Антона на последней парте и смотрел, будто изучая. Его правая бровь будто поднялась в немом вопросе. Парень рядом с ним был немного ниже ростом, имел раскосые глаза и был одет в теплый, потёртый вязаный свитер с каким-то странным узором. Он постоянно с чего-то смеялся и хлопал друга по плечу, а после убирал руки в карманы на штанах. Они оба подошли к Семёну, пожимая ему руку в приветствии и тихо переговариваясь о чем-то. Толстяк встал и что-то сказав высокому парню, едва заметно кивнул головой в сторону Петрова. Антон вновь почувствовал холод в груди. Неужели это затишье было обманчивым? Но больше на него никто не смотрел и внимание не акцентировали. Пришедшие парни сели на предпоследнюю парту во втором ряду, скидывая, очевидно, почти пустые рюкзаки на пол. Во время уроков они делали что угодно, но не учились. Тихо разговаривали и иногда посмеивались, отхватывая за это от учителей, либо обменивались записками, чтобы не привлекать внимание учителей. На переменах лишь иногда кидали взгляды на него и Полину, которая почти каждую перемену составляла ему компанию и отвлекала разговорами обо всем на свете. От обсуждения темы урока, до биографии писателей или музыкантов. Петров узнал, что его подруга играет на скрипке и ходит несколько раз в неделю на занятия по ней. Рассказала про дедушку инвалида и про свою боязнь собак. За один день он узнал о ней много интересного и проникся к ней ещё больше, желая, чтобы эти моменты не заканчивались. После уроков девушка убежала на занятия по скрипке, обещая вдоволь наговориться завтра. А Антон пошел забирать сестру. На втором этаже было почти тихо. В коридоре было всего несколько младшекласников, собравшихся в куски и что-то весело обсуждая. Среди них нашлась и белокурая Оля, с улыбкой что-то щебетавшая новым подружкам. Увидев Антона на горизонте, она обняла одноклассниц на прощание и побежала к нему, врезаясь в него с крепкими объятиями. – Тоша! Тут все такие милые и добрые! У меня теперь есть подружки! И уроки интересные, и учителя очень добрые! Кажется, она совсем не устала. Выглядела, как обычно, энергичной и бодрой. Едва ли не прыгала на месте. Старший присел, чтобы быть с ней на одном уровне. Он глядел на сестру с улыбкой, радуясь, что хотя бы у нее все хорошо в новой школе. – Я рад, что ты нашла друзей. Твой день прошел хорошо? Мальчишки не задирали? Девочка лишь отрицательно покачала головой, схватившись за лямки рюкзака, который, казалось, был слишком большим для нее. Поэтому Антон снял его с плеч Оли, забирая в свои руки. – Тогда пойдем домой, мама наверняка ждёт не дождется узнать, как у нас с тобой прошел первый день. Та весело закивала и едва ли не прыгая, побежала вперёд, несясь к раздевалке. – Оль! Не бегай так, упадешь ведь! Но его, очевидно, никто не услышал. Когда они пришли домой, мама, как и ожидалось, хлопотала на кухне, стараясь над их ужином. Она не сразу заметила своих детей, пришедших домой. Лишь когда веселая Оля подбежала и обняла ее, она повернула голову, смотря на них. Лёгкая улыбка появилась на ее лице, немного уставшая и печальная, но дети не могли разглядеть этого, будучи под впечатлениями и немного утомлённые. – Как ваш день прошел? Завели себе друзей? Антон неопределенно пожал плечами на этот вопрос, но на него никто и не смотрел. Мама смотрела на Олю, поглаживая ее по слегка лохматым волосам. Растрепались под шапкой. Стало немного обидно, но парень, как и обычно, держал это в себе. Рассказывать об этом не было смысла. Хотелось провести хоть один вечер без ругани. Мама заглянула в хлебницу и тяжело вздохнула. От хлеба там только крошки. Она перевела взгляд на сына, что стоял в дверях кухни. – Антон, пока не переоделся, сходи в магазин. У нас хлеб кончился. Как обычно. Ни здравствуй, ни до свидания. Ни даже элементарного "Пожалуйста". Парень кивнул и взяв из маминых рук деньги, поплелся в коридор, чтобы накинуть куртку и обуться. На улице будто ещё больше похолодало за то время, что они были дома. Лицо обожгло морозным холодом, а руки пришлось сразу спрятать в карманы куртки. Хотя это почти не помогало согреться. Идти через лес, пешком, в такую темень было тревожно. С наступлением темноты тут будто стало ещё страшнее. Осматриваясь, он будто видел на деревьях жуткие лица, а их ветви будто тянули к нему свои скрюченные, уродливые руки, желая сцапать и утащить в самые глубины тайги. Пришлось ускорить шаг, чтобы выйти в поселок и выдохнуть. Однако ему постоянно слышались какие-то посторонние звуки. А лесная тропинка будто не заканчивалась. Сколько бы он не шёл, на горизонте не было даже упоминания поселка. Вокруг будто ещё темнее стало. Лес не заканчивался, его становилось больше. Паника медленно разрасталась в груди, сжимая в тиски. Антон уже почти бежал, но результат оставался тем же. Он не мог сойти с лесной тропинки. А когда дыхание от долгого бега сперло, он вынужден был остановиться, чтобы перевести дух. Согнувшись, он опёрся руками о свои колени, тяжело дыша. Не смотря на дикий холод, он вспотел и капельки пота стекали по щекам. Или это были слезы? Где-то позади послышался хруст. Будто на ветку кто наступил. И оборачиваться было страшно. Казалось, сейчас он обернется и его убьют, как в дешёвом ужастике, которые иногда крутили по телеку, когда папа лениво листал каналы. Тело будто сделалось каменным, но Антон медленно обернулся. Тропинка позади была пуста. Ни намека на чье-то присутствие. Ни веток, ни камней. Ничего, кроме его собственных следов. Из мыслей вывел ещё один звук. Это был стон. И нет, не такой, как в пошлых фильмах, не стон удовольствия. Это был стон боли. Протяжный и завывающий. А следом раздался детский плач. Будто совсем близко. За деревьями мелькнула тень. Первая, вторая, третья. Их было не сосчитать. Вот оно. Сейчас выпрыгнут из своего укрытия и утащат его, словно зайчонка! Вцепятся когтями в ноги, будут остервенело рвать на кусочки, украшая белый снег алой кровью. И он снова побежал, срывая дыхание. Бежал так, как не бегал никогда. И ему казалось что за ним бегут, преследуют. Не хотят отпускать свою жертву, так удачно оказавшуюся у них под носом. У них? Кто они? Неважно. Они не имели добрых намерений. Смерть уже почти дышала в затылок. Антон чувствовал запах гнильцы и... Мармеладок? Это странное сочетание вызывало тошноту. Но любая заминка сейчас будет стоить ему жизни. Поэтому он не остановится, пока не будет в безопасности. Впереди будто показался свет. И такого облегчения он никогда ещё не испытывал. Вот оно. Его спасение! Радостная улыбка сама собой полезла на лицо. И тут он уже летит лицом в снег, теряя равновесие. Черт, черт, черт! То ли камень, то ли что-то ещё встретилось на пути у его ног и он упал, больно ударившись подбородком и едва не откусив себе язык. Так сильно зубы клацнули друг о друга Все звуки стихли. Не было ни шагов, ни детского плача. Даже запах смерти исчез. – Куда так торопишься, чмошник? Голос. Этот голос ему был так знаком. Неужели... Антон резко поднялся, разворачиваясь в сторону говорившего. Перед ним действительно стоял Бабурин, собственной персоной. Такой весь важный и уверенный, в смешной шапке ушанке и коричневой дублёнке. В одной руке он держал наполовину истлевшую сигарету, а вторая была спрятана в кармане. – Я... И вновь. В горле встал ком. А ведь утром в школе, когда он огрызнулся на хулигана, у него было больше смелости. Наверное, потому что в школе тот ничего не мог ему сделать? Сейчас они находились в лесу и если что-то случится, если он будет кричать, срывая голос, его никто не услышит. – Что ты, очкарик? Пришло время отвечать за свой кривой базар. Да, пацаны? Антон не сразу понял, к кому обращается Бабурин, ведь они были тут одни. Как бы не так. Из теней вышли те самые два парня, которые здоровались с ним в классе и прогуливали уроки. Может... Это они за ним гнались? Хотя они и не выглядели как люди, которые бежали. Даже щеки не зарумянились. Что же это тогда было? Не так важно. Сейчас ему нужно решить другую проблему. – Чё умолк, Тошик? Язык откусил? Голос раздался с правой стороны от Семёна. Тот самый глуповато выглядящий парень. Он был в дутой куртке, капюшон прикрывал голову. Он единственный тут не носил шапку. Только сейчас, когда тот заговорил, Петров заметил у него отсутствие двух верхних зубов. – В... Вы чего? Что я вам сделал? Голос предательски дрожал, выдавая его с головой. Он боялся. Боялся что эти отпетые хулиганы сейчас изобьют его и выкинут в овраг, где он умрет. Он на мгновение представил заплаканную Олю, печальную маму и отца, что стоят у его могилы. Не хотелось быть мертвым сыном, братом. В голове всплыли слова Полины. «— Не знаю точно, хоть и учимся сколько вместе. Но можно сделать так, чтобы он не чувствовал власти над тобой. Это проще, чем кажется: не давай ему той реакции, которую он ожидает. Давай отпор, покажи ему, что ты намного сильнее. А я знаю, что это так. И дело вовсе не в физической силе.» Она верила в него. Она считала его сильным. Он не мог подвести ее и не оправдать ожиданий. Уши вновь порезал голос Семена. – В школе тебя не трогали, потому что зрителей больно много. А сейчас ты ответишь за каждое слово, которое вылетело из твоего рта утром. Семён сделал шаг вперёд, заставляя тем самым Антона сделать шаг назад. Толстяк заметил это и в его заплывших глазах показалось неодобрение. — Бяша, подсоби. Тот чудаковатый парень без двух верхних зубов, именовался как Бяша. Петрову от этого знания было не тепло, не холодно. Сейчас больше волновало то, что его изобьют. Бяша неожиданно оказался за спиной и схватил его за руки. Крепко скрутив их, чтобы не рыпался точно. Теперь он даже отпор дать не сможет! Его просто будут бить. – Отпустите, уроды! Это не честно! Бяша с Семёном загоготали гортанно. Гиены из Короля льва обзавидовались бы. Парень с волчьим взглядом стоял чуть поодаль, наблюдая. В зубах у него была сигарета, а взгляд был прикован к Антону. Такой холодный и внимательный. Его вглядеться, можно было увидеть дне его глаз толику ненависти и презрения. Руки Бяши были холодными. Хватка перекрыла любое движение. Пальцы сжали кожу так, что перекрыли ток крови к ладоням. Антон попытался вывернуть руки, но Бяша держал его так, как держат тело на приёме у дантиста — твёрдо, без жалости, без желания дать свободу. Семен выдвинулся вперёд почти бесшумно. Он был широкий в плечах, плотный, с тяжёлой походкой, и каждый его шаг по хрустящему снегу звучал как переломы тысячи хрупких косточек. Его лицо почти ничего не выражало, но в нём была привычная уверенность тех, кто привык добиваться своего кулаками. Он взял разгон, и первый удар пришелся ему в живот. Курточка немного смягчила его удар, но от боли не избавила. Удары Семёна не были аккуратными. Кулак впивался в щёку, потом в тело; звук удара отдавался в ушах Антона глухо, будто кто‑то стучал внутри его головы маленьким молоточком. Удары сыпались отовсюду: ребра, солнечное сплетение, нижняя челюсть. Он чувствовал, как воздух выдавливается из лёгких, будто кто‑то сжимал его грудь руками. Запах пота и старой жвачки смешивался с резким вкусом крови во рту — металлическим, горячим. Бяша держал так крепко, что у Антона отнялось любое желание сопротивляться. Он тянулся, пытался вывернуться, бить назад, но его запястья были словно в тисках. Иногда его голова вырывалась вперёд, и в это мгновение он инстинктивно замахивался, но Бяша тут же перехватывал и ещё сильнее прижимал, как будто демонстрируя: не ты хозяин ситуации. Пальцы Бяши делали больно, оставляя после себя тянущие следы, которые потом, возможно, будут болеть дольше, чем синяки. Парень в кожанке стоял в стороне, плечи расслаблены, руки в карманах. Он смотрел так, будто наблюдал не за дракой, а за чем‑то неизбежным и приятным: его взгляд был сосредоточен, глаза безжалостно холодны. Он не вмешивался — быть наблюдателем для него значило подтверждать свою власть. Время от времени он делал шаг вперёд, прислушиваясь, оценивая, будто выстраивает порядок: сколько ударов достаточно, чтобы оставить след, но не настолько много, чтобы вызвать вмешательство. Его лицо не выражало радости или злобы — скорее безразличие, которое воспринималось ещё тяжелее. Безразличие оказывают не меньшее издевательство, чем агрессия. Антон пытался сосредоточиться на дыхании. Вдох — выдох; вдох — выдох. Каждый выдох был хрипом, на вдохе в горле застрял стон, который он сдерживал, чтобы не выдохнуть в полную силу. Он видел, как перед глазами мелькают тёмные пятна, как звуки отдаляются, словно он плывёт по мутной воде. Он помнил, как Бяша говорил парой часов назад что‑то невинное, как он смеялся с ребятами в школе — всё это теперь казалось далеким и нелепым. Семен бил методично, без спешки, вкладывая в каждый удар вес своего тела. Иногда он останавливался, чтобы посмотреть реакцию — и именно эти паузы делали удар ещё острее: ожидание хуже самого удара. Антон почувствовал, как губа распухла, потом язык прилип к верхним зубам, и в уголках рта выступили маленькие капли крови. Одна из них попадала на воротник его куртки и растекалась тёмным пятном. Боль распространялась, но сильнее нарастало чувство унижения: люди окружали его, держали, били и смотрели, как будто это было представление. В какой‑то момент Антон всё же сумел сжать кулаки и, размышляя не головой, а рефлексом, резко дернулся локтем назад — прямо в бок Бяши. Удар был не точный и слабый, но он заставил Бяшу провести рукой по ребрам в ответ и на мгновение ослабить хватку. Это была маленькая отсечка времени — крохотный шанс — и Антон хотел воспользоваться им, хотел бежать, уползти, спрятаться. Но Бяша тут же подтянулся, перекрутил его руку ещё сильнее, и все возобновилось с новой силой. Вокруг стояла тишина, прерываемая только звуками ударов и дыхания. Никаких воплей, почти: Антон старался не кричать, чтобы не усилить торжество истязателей. Но один рывок боли вырвал из него тихий всхлип, который Рома тут же заметил и улыбка на его лице стала шире. Это был знак: они добились того, что хотели — показать превосходство, выстроить границы. Когда же, наконец, удары стихли, Антон ощутил пустоту и дрожь, которая прошла по всем мышцам. Его тело было тяжёлым, как мокрый мешок, лицо — горячим и тонированным синяками. Бяша отпустил его руки так же внезапно, как и схватил: будто избавился от ненужного предмета. Семен отступил, поправляя куртку, как тот, кто только что выполнил работу и идёт за наградой. Рома ещё раз посмотрел на Антона — взгляд был спокойный, оценочный, и в нём не было сострадания. Антон опустился на колено. Он пытался выровнять дыхание, но каждый вдох причинял боль. Внутри было пусто и тяжело — не просто от ударов, а от понимания того, что мир вокруг может быть таким жестоким. В голове крутилось одно: как вернуться домой, как объяснить все это? Как смотреть в глаза матери, маленькой Оленьке? Бяша с Семёном, довольные своей работой, отошли назад. Вперёд вышел наблюдатель этого избиения. От него больше всех исходила аура опасности. Он присел перед Антоном и схватил его за волосы, дёрнув на себя. Заставляя смотреть на него. – Ты хоть знаешь, за что отхватил сегодня, рохля? Мне поебать, какие у вас с толстым тёрки, вы бы эту хуйню решили между собой. Ты крутился возле Полинки. И за это же отхватил. Ещё раз возле нее увижу и так легко не отделаешься. Зарежу и выкину в овраг, как псину. Ты меня услышал? Если говорить честно, до Антона слова доходили плохо. Он все слышал будто под толщей воды. Бяша позади захохотал. – Бля, Ромыч, Сёмка ему все отбил, на. Он же совсем не соображает! Им это казалось забавным. Но смех почти сразу стих, стоило Роме кинуть на них строгий взгляд. Парни стушевались. Вот оно что. Главным у них в банде был далеко не Семён. Этот парень со звериным оскалом и волчьим взглядом. Он был главным. Он, Рома. Тот отпустил волосы Петрова и вытер руку о свою кожанку, будто потрогал что-то невероятно омерзительное. Больше никто ничего не говорил. Парни растворились в темноте, будто их здесь и не было. Только громкий смех и разговоры вдалеке напоминали о том, что они были тут на самом деле. А ещё множество ссадин и синяков на его теле. Разбитая губа и рассеченая бровь. Кровоточащий нос. Ему потребовалось очень много усилий чтобы дойти до дома. Без хлеба, за которым мама его отправила. У дома стояла машина отца. Значит он уже дома. Сколько же длилась эта сцена унижения в лесу? Едва он переступил порог, мама выскочила в коридор, ругая его на чем свет стоит. Но почти сразу умолкла, стоило увидеть, в каком состоянии находится ее сын. – Господи, Антон! Что с тобой случилось? Парень едва мог стоять на ногах, опирался плечом о стену, чтобы не упасть. Мама помогла ему сесть, чтобы он не упал и присела перед ним, внимательно разглядывая каждую царапинку и синяк. С кухни послышался топот ножек. Кажется, это Оля бежала узнать, что случилось, услышав возглас матери. Карина тут же вскрикнула, закрыв Антона собой. – Оля, сиди на кухне! Мы с твоим братом сейчас придем. Кажется, она тоже не хотела, чтобы маленькая Оленька видела кровь. Не хотела, чтобы она видела, как покалечен ее брат. Ей и так кошмары снятся. Мама помогла Антону снять верхнюю одежду и дойти до ванной, чтобы смыть кровь с лица. Вода тут же окрашивалась в розовый, стекая по лицу и рукам. Вода обжигала свежие раны, заставляя его сильно зажмурить глаза и сжать зубы. Так больно было, невыносимо. Сев на край ванной, парень позволял матери обрабатывать его раны и заклеивать их цветными пластырями, которые так понравились Оле. На нем они смотрелись ни к месту, но другого ничего не было. Походит денёк с пластырями, на которых изображены принцессы, ничего страшного. – Так ты расскажешь мне, кто это сделал? Антон молчал. Он не хотел, чтобы мама пришла в школу и устроила скандал. А она устроит. Тогда парню до конца года не будет покоя. Презрительные взгляды будут сыпаться отовсюду, не только от его одноклассников. В голове внезапно всплыл образ Полины. Как она отреагирует, когда увидит новоиспеченного друга избитым? Не хотелось знать. Она явно не будет довольна и будет злиться. Не на Антона, а на его обидчиков. – Не хочешь говорить? Антон. А если бы сильнее побили? Ты бы не дошел домой. Ты подумал, что будет с нами, если с тобой что-то случится? Парень отодвинулся немного от матери, тем самым выстраивая между ними незримую стену. Он не хотел рассказывать. По крайней мере, правду не хотел. – Меня никто не бил. Я в лесу заблудился, темно было. В овраг упал. Ложь далась ему так легко. Наверное потому что он привык лгать о том, что с ним все в порядке. Мама больше не доставала его вопросами. Она лишь молча закончила обрабатывать раны и ушла на кухню. А Антон пошел за ней, нехотя. Аппетита не было, даже приятный аромат еды не вызывал у него ничего, кроме тошноты. Ужинали вновь в тишине. Только Оля время от времени смотрела на брата, кидала на него короткие взгляды. А он делал вид, что не замечает этого, уткнувшись в свою тарелку и лениво ковыряя ложкой не содержимое. Отец рядом кинул на него строгий взгляд. – Антон, ешь нормально. Если не голоден, иди в комнату. Нечего сидеть тут с кислой миной и издеваться над едой. Парень ничего не сказал. Просто молча встал и ушёл, как ему велел родитель. Он уже давно перестал ждать от него поддержки. Тот всегда был излишне строг с ним, просто потому что он родился парнем и сюсюкаться с ним нельзя. Так он объяснял свое отношение к Антону. И тому когда-то было обидно. Сейчас уже все равно. Он привык. Заходя в комнату, он закрыл свою дверь и осторожно лег на кровать, сжимая зубы, чтобы не застонать боли, покрывающей все его тело. Он лежал на боку, вокруг пахло перекисью и мылом — мама ведь недавно обработала раны. Губа ещё тянула, в носу остался привкус крови, небольшой отёк мешал закрыть рот полностью. Каждое движение головы напоминало о том, что произошло в лесу: хриплые голоса Семёна и Бяши, удары, глухая боль, Ромкин спокойный взгляд, который был страшнее самих кулаков. Не так болело тело, как душа. В голове гудела мысль — как завтра идти в школу с этими синяками? Как смотреть людям в глаза? Как смотреть Полине? Он представлял её лицо: испуганное, возможно виноватое. Ему хотелось подбежать и объяснить, заверить, что ничего страшного не произошло — но Ромкино «Ещё раз возле нее увижу и так легко не отделаешься. Зарежу и выкину в овраг, как псину. Ты меня услышал?», заставило его сомневаться. Стоит ли послушаться хулигана и перестать общаться с Полиной? Или стоять на своем. Он прокручивал варианты, один за другим: остаться дома — и чем это поможет? Скрывать следы — но кто-то всё равно узнает; пожаловаться учителю или родителям — и тогда может стать хуже . Гнев тоже сидел внутри, тихий и неприметный: на Семёна и Бяшу, на Ромку, на себя за то, что не смог дать отпор. Он ловил себя на мысли, что хочет крикнуть, ударить, дать отпор — и тут же чувствовал, как страх заглушает любую решимость. Самое страшное было подумать, что отныне все решения придётся принимать через призму чужой угрозы. Часы на стене тикали, и с каждым тиком становилось всё труднее засыпать. Антон вздохнул тихо, поменял положение и посмотрел в темноту. Сон не приходил; боли то становились ярче, то притуплялись, как будто волны. В голове висела одна мысль, простая и тяжёлая: завтра будет хуже. И где-то рядом — стыд, страх и тупая, ледяная надежда, что всё как-то рассосётся само. С этими мыслями, поздней ночью, Антон смог уснуть беспокойным сном.