«Сквозь зеркало времëн»

Легенды раскалывались, как старое дерево под топором, и падали в пыль, унося с собой имена королей и клятвы богов. Ничто не вечно — эту истину Ярвен вбивал в себя, как гвоздь, каждый день долгой войны. Но сегодня она звучала по-иному: горько и окончательно. Там, где ещё вчера стояли башни из лунного камня, изящные, будто застывшие лучи холодных светил, теперь полыхали костры, пожиравшие историю. Дым стлался по священным рощам, душил мхи тысячелетних деревьев и заполнял ущелья едкой, густой пеленой. Воздух стал тяжёлым, им было трудно дышать — не только от гари, но и от предчувствия. Боги молчали. Если они вообще существовали. И это молчание было громче любого грома. Эльф в разорванном плаще, края которого обгорели и почернели, шагнул через тело павшего стража. Он не посмотрел на лицо юноши — возможно, того самого, что поднёс ему чашу с водой на рассвете. Смотреть было невыносимо. Его собственный клинок, ещё минуту назад сиявший в танце смерти серебряным светом древних заклятий, теперь был лишь куском холодного металла. Он потускнел и стал невероятно тяжёл, будто впитал в себя не только кровь, но и всю накопившуюся в мире боль, весь стыд поражения. Где-то впереди, из последних сил, звучали боевые рога Элинанны, но их тревожный зов уже не звал в бой. Это был предсмертный рёв. Рыдание. — Они идут, — прошептал сломанный голос слева. То был не воин, а писарь, державший в руках обломок знамени вместо меча. Уточнять, кто, не требовалось. Пожиратели. Те, кто не хоронил своих мёртвых, а пожирал их силу. Они не прятались, не хитрили — они просто шли. Ровным, неумолимым строем, сжигая магией и сталью всё на своём пути. Солнце, едва пробивавшееся сквозь дым, отражалось в их доспехах, скованных из чёрного, жаждущего света железа. Но отражение это было больным — багровым и мерцающим, словно гнилостный блеск на кожуре прогнившего плода. Ярвен поднял взгляд, пытаясь найти в небе просвет. Его нашёл лишь ветер — он донёс запах гниющих листьев и опалённой плоти. Запах конца, который нельзя ни с чем спутать. Священный дуб, в чьей живительной тени он когда-то, будучи ребёнком, заучивал первые молитвы и мечтал о подвигах, теперь был лишь чёрным, дымящимся пнём. От его мудрости, от его силы не осталось ничего. Даже пепел уносило ветром. В каменном склепе у подножия дуба, чудом уцелевшем, его ждали. Старый жрец Ланион, лицо которого было испещрено не только морщинами, но и свежими шрамами, сжимал в дрожащих, иссохших пальцах кристалл. Он был размером с яблоко и пульсировал изнутри тусклым, неровным светом, будто слабое, угасающее сердце. — Ты уверен, что хочешь это сделать? — голос жреца был хриплым шёпотом, в нём не было пафоса провидца, лишь простая, неприкрытая человеческая слабость. — Это путь в один конец. Никто... никто не знает, что будет после. Даже пророчества молчат. В глазах Ланиона читался не мудрый покой архимага, а чистый, животный ужас перед непостижимым. Он держал в руках не могущественный артефакт, а разрыв в самой ткани мира, и это знание сводило его с ума. Эльф промолчал. Все слова уже были сказаны. Все аргументы — приведены. Теперь оставались только действия. Ответа не требовалось, потому что выбора, по сути, и не было. Сдать город — означало предать каждого, кто уже пал. Сражаться — обречь последних живых на мучительную смерть. А этот путь... этот путь был актом отчаяния, который враг не мог просчитать. Он протянул руку. Пальцы коснулись граней кристалла. Боль была мгновенной, ослепительной — не огненной, а ледяной, пронзающей кости и душу. Камень обжёг кожу, оставив на ней навсегда впалые узоры, похожие на проклятые письмена древних, забытых языков. Кто-то наверху отчаянно закричал. Где-то с оглушительным грохотом, сложившись, как карточный домик, рухнула последняя стена внутреннего цитадели. Ярвен не видел этого. Его мир сузился до пульсации в ладони и до взгляда, устремлённого в тусклое свечение. Он начал говорить. Слова ритуала были тяжелы, как свинцовые слитки, каждый звук вырывался с усилием, вытягивая из него жизнь, память, самую суть. Он отдавал всё. Последнее, что он успел увидеть физическим взглядом перед тем, как мир растворился в ослепительном, всепоглощающем золотом свете, — были морды Пожирателей, показавшиеся в проломе. Их надменные, жестокие маски внезапно исказились. Не гневом, не яростью. Чистым, первобытным страхом. Они узнали этот ритуал. Они поняли, что сделал этот последний воин. Но было уже поздно. Ярвен не услышал взрыва. Не почувствовал, как склеп, башни, враги и остатки его родного города превращаются в пылающую пыль. Для него не стало ни звука, ни времени, ни тяжести. Над руинами, там, где минуту назад кипела битва, воцарилась призрачная тишина, которую нарушал только вой ветра. Он подхватил серый, ещё тёплый пепел — пепел камней, деревьев, тел, мечтаний — и рассыпал его по пустому, безразличному небу. Где-то в этой внезапно налетевшей пепельной буре, словно прощальный звон, на мгновение затерялся хрустальный, чистый звук. Это падало на камни чьё-то оружие, выпущенное из безжизненных пальцев. Слишком поздно для них. Слишком поздно для него. И, возможно, новый отсчёт начнётся только теперь.