Смерть на кухне.

Ты умрёшь. Умрёшь в одиночестве — без близкого человека рядом. Не красиво, не тихо, без права на спокойный уход. Жизнь никогда тебя не щадила, верно, домовладелец? Наверное, поэтому ты и впустил меня. Дом пустой, ты боишься одиночества. Я мог бы тебя убить. Мысль мелькала — лениво, без страсти. Но куда интереснее смотреть, как ты живёшь. Как с утра отводишь взгляд, будто я — пятно на стене, а не гость. Ты злишься. Потому что не понимаешь. Не понимаешь, почему я просто сижу на твоей кухне. Почему просто пью чай — медленно, в тишине. Почему ты всё ещё жив. И почему это пугает сильнее всего.

***

Я вижу, как ты считаешь шаги до двери. Каждое утро — заново. Ты думаешь, если не смотреть на меня, я исчезну. Как дурной сон, как мысль, от которой отмахиваются. Но я никуда не спешу. Мне нравится твой дом. Здесь стены впитали ожидание, а пол — усталость. Такая среда быстро привыкает ко мне. Ты боишься спросить, кто я. Потому что ответы обычно хуже догадок. Я не трогаю тебя. Пока. Я просто наблюдаю, как ты учишься жить с мыслью, что смерть может сидеть на кухне и не делать ничего. И знаешь, домовладелец, это — самое честное соседство, которое у тебя когда-либо было.

***

Отца ведь ты ненавидел, да? Кажется, он что-то сделал с твоей матерью. Я видел её могилу за окном. Ты потому и не смотришь туда. Я знаю это. Тебя трясёт, когда я подхожу к шторе. Руки выдают быстрее, чем лицо. Ты боишься не вида — воспоминаний. Запираешь кладовку так тщательно, будто мне и правда есть дело до того, что лежит в коробке твоего отца, что он оставил тебе. А мне не нужно заглядывать. Я и так знаю. Ты её не откроешь. Никогда. Пятнадцать лет — приличный срок, чтобы убедить себя, что прошлое можно замуровать.

***

Ты долго держался. Делал вид, что я — временное неудобство. Сквозняк. Ошибка зрения. Паразит мысли. Но одиночество — вещь прожорливая. Она ест быстрее, чем страх. В какой-то момент ты сдаёшься. Не сразу — сначала вопросом, брошенным в пустоту. Потом — взглядом, задержавшимся дольше обычного. Потом ты ставишь на стол вторую кружку. Молча. Я не улыбаюсь. Ты бы не выдержал. Я просто принимаю жест — как принимают капитуляцию без унижения. Ты начинаешь говорить со мной. Потому что я не исчезаю. Потому что я слушаю. Потому что я — не хуже воспоминаний. В конце концов, ты понимаешь простую вещь: я — лучше одиночества. А одиночество — единственное, что действительно убивало тебя всё это время.

***

…Перестаёшь шугаться, и я впервые позволяю себе прикосновение. Пальцы проходят по твоим волосам, и я морщусь. Отвратительно непослушные. Жёсткие. Сухие. Как всё, к чему давно не прикасались. Хочется сжать — не из желания, а из раздражения. Ты замираешь. Не дёргаешься — и это важнее всего. Люди обычно отдёргиваются. Ты — терпишь. Я чувствую, как у тебя сбивается дыхание. Не от страха уже — от ожидания. Ты думаешь, что это начало конца. Что сейчас что-то произойдёт, и всё наконец станет определённым. Но я убираю руку. Медленно. Демонстративно. Ты не понимаешь, что хуже — когда тебя трогают, или когда могли — и не стали. — Вот видишь, — говорю я наконец, тихо. — Ты всё ещё ждёшь наказания. Ты не отвечаешь. Зато плечи опускаются. Ты привык жить так, будто расплата обязана случиться. За ненависть к отцу. За смерть матери. За то, что выжил. Я сажусь обратно за стол. Чай уже остыл, но я всё равно делаю глоток. Ты впервые смотришь прямо. Долго. Неловко. И в этот момент ты понимаешь: я не смерть. Смерть — это одиночество, к которому ты готовился пятнадцать лет, после его смерти. А я — напоминание. Что даже с этим можно не быть одному. Я остаюсь. А ты — живёшь дальше. И, поверь, для тебя это куда страшнее.