исповедь незнакомца

      

______________________

декабрь, 5

      кровь. мне кажется, мои чернила превращаются в кровь. липкая и мерзкая — кровь. всё, что происходило месяцами ранее, лишь запустило тайный отсчет времени. теперь, вспоминая Люцифера, я уже не сомневаюсь: с самого начала он знал, что всё закончится именно так. сколько времени прошло с того момента, как я увидел его белоснежную рясу среди всей этой непроходимой влаги и вечной грязи? сколько времени — с того момента, как эта самая грязь впервые пропитала подол его одеяния? сколько.. времени?       полночь. за окном, как и всегда, воет заунывный ветер — проникающий под кости, поселяющийся в грудной клетке. барабанит ядовитый дождь, размывающий границы моего сознания. порой мне кажется, что на чердаке раздаются шаги — словно по барабану, обтянутому дубленной кожей, стучит по полу чья-то упрямая нога. всё это похоже на издевательство. всё произошедшее вспыхивает в моей памяти, проносясь мимо моих глаз как обрывки прочитанных произведений. ведь в самом деле.. это не может быть правдой. я даже не помню, кто его убил. почему его кровь оказалась на моих пальцах? и как скоро появится Люцифер?

______________________

      месяцами ранее жизнь в отдаленном от общества графстве Х** шла своим неспешным чередом. больше похоже на острог, чем на землю, признающую маломальскую свободу своих жителей. своенравная природа словно пыталась изжить со свету всех, кто, к собственному несчастью, оставался здесь — средь извилистых рек с постоянно размывающимися берегами, средь лиственных густых лесов, расположившихся на холмистой местности. вечные дожди, вечные ветра — вместе с ними и вечное уныние, как неизменный спутник плохой погоды.       Аластор сам едва помнил, как жизнь забросила его в это богом забытое место: промозглость всегда угнетала душу, влюбленную в приветливый блеск яркого солнца, — солнце в этих краях было разве что долгожданным подарком, который в большей степени язвительно дразнил, чем радовал. кажется, нужда в деньгах завлекла его на ничем непримечательную должность смотрителя маяка — совершенно бесполезного, по его нескромному мнению, ведь это громоздкое сооружение находилось на отвесной скале, примыкающей к рыбацкому (в далеком прошлом) поселению.       этот свет, посылаемый с пика облупленной башни, мягко прокатывался по бухте, бликами проскакивал по вечно мокрым доскам причала, скользил вдоль пыльных окон каменных домов. никто из местных жителей не поднимал взгляд — они привыкли жить с этим светом с самого детства. для них, неспешных и ленивых, этот луч был не предупреждением, а, скорее, символом стабильности: если маяк горел этой ночью, значит, продолжалась и их жизнь, пусть и такая невзрачная.       для Аластора эта работа была не более, чем бессмысленный ритуал, что повторялся каждый день вне зависимости от погоды, расположения духа или иных обстоятельств, которые на более тривиальных должностях могли бережно оградить от обязанностей: чистка линз и отражателей, превратившаяся в механические движения рук; проверка ключевых механизмов и долив топлива, жадно поглощаемого в течение нескольких часов, словно маяк не бездушное сооружение, а вполне живое создание — ужасно неповоротливое, требовательное и временами капризное. Аластору этот ритуал приносил свое, никем непонятое, удовольствие: совершенно одинокий в собственном деле — без зрителей, в жестких рамках инструкций и правил, которые так хорошо запомнили его руки, и при этом без какого-либо права на ошибку.       больше всего ему нравились ночные часы, когда над землей налегала непроходимая пелена темноты. столь же влажной и неприятной, как и всё вокруг. с особым усердием парень высматривал корабли, что нуждались в посылаемом свете: столько надежды в том, как плавно они скользили навстречу пристани, столько веры в то, что ползло навстречу — этот луч, который просыпался только потому, что Аластор позволял ему пробудиться. чувствовать, что от одного твоего движения зависят жизни целых экипажей, особенно в шторм, было сродни глотку опиумного дыма — опьяняюще, трепетно и приятно, да настолько, что тело само требовало повторения.       Аластор сам по себе всегда был человеком, лишенным всякой надежды, но восполняющим собственный дефицит путем наблюдения за другими людьми, которые в отличие от него подобным недугом не страдали. благодаря собственной должности, он слишком быстро вошел в круг местных жителей, которые и за его спиной, и прямо в лицо удивлялись: "такой молодой, а уже смотритель!" — для них это было чуть ли не самоубийством, ведь все знали, что смотритель маяка обрекает себя на одиночество, с которым срастается в единый организм, непоколебимый и стойкий к человеческим страстям. на все эти комментарии Аластор реагировал улыбкой — насмешливой, выученной и отмеренной. их непонимание, поданное под видом заботы, заставляло со сдерживаемым любопытством присмотреться к тем, кто влачил свою жизнь в этих краях.       именно поэтому, когда сердобольная и странная женщина по имени Рози — овдовевшая и потерявшая блеск собственного титула — предложила перебраться в свободную комнату её непозволительно большого поместья, Аластор раздумывал несколько секунд: она знала все неприятные подробности о жизни этого поселения, располагала слухами так, словно получала их в качестве оплаты за проявленную доброту и гостеприимство, — полуденная чашечка кофе (а кофе в её доме, в отличие от остальных, было более чем сносным) стала чуть ли не обязательным пунктом в однообразном распорядке дня, ведь за ней Рози рассказывала про людей так, что Аластор редко сдерживал свой смех: его взгляд после таких разговоров зарастал коррозией жалости, которая была даже хуже презрения.       — прискорбно, что смерть старого пастора забрала у нас возможность помолиться за грешную душу этого бедняги Энтони, — сложив руки в молитвенной позе, весело проговорил Аластор. тонкая изогнутая чашка, своей формой и цветом напоминавшая распустившуюся кувшинку, скрыла сдержанную улыбку Рози. в отличие от своего собеседника, эта женщина привыкла относиться к людям со снисхождением, даже если их поступки не вызывали в ней должного понимания.       — как на тебя не похоже! — словно забыв сделать это ещё раньше, Рози оттопырила костлявый мизинец. — но поверь, скоро такая возможность представится.       — у вас будет новый пастор? — из вежливости поинтересовался Аластор. закинув ногу на ногу, он по привычке стал раскачивать носок из стороны в сторону. — должно быть, такой же старый, как предыдущий. никто в здравом уме не полезет в это место, только если у него не будет старческого маразма.       — тем не менее ты здесь, Аластор, — парень усмехнулся, сложив руки у груди, и заискивающе склонил голову вбок. — впрочем, ты никогда не говорил, что у тебя с головой полный порядок, не так ли?       — могла и не спрашивать: знаешь же, я наблюдаю за этим зверинцем, и мне по-настоящему интересно. что это, если не помутнение рассудка? — он говорил так легко, словно подобный виток личности его нисколько не оскорблял. — да что мы обо мне? лучше расскажи о новом пасторе. по твоим хитрым глазкам вижу, что ты знаешь непозволительно много.       — ты преувеличиваешь, — Рози кокетливо махнула рукой, сощурив темные глаза так, что теперь в них переливалось ещё больше хитрости. — но в самом деле до меня долетали обрывки слухов. ты же прекрасно понимаешь, как это происходит: когда ты впервые здесь оказался, все вокруг только и делали, что перешептывались и не сводили с тебя липких взглядов, как будто перед ними положили кусок свежего мяса.       — благо, моя память вытеснила этот эпизод, — в голосе Аластора задрожала язвительная усмешка, на что Рози лишь тихо хмыкнула и отложила свою чашку в сторону: разговоры о его собственной персоне всегда не приносили ему ничего, кроме раздражения и желания как можно скорее перевести тему в другое русло. поэтому женщина решила не выводить из себя своего требовательного собеседника и просто дать ему новую пищу для размышлений.       — ну что ж, новый пастор не многим отличается от тебя, дорогой, разве что более.. светленький? — брови Аластора инстинктивно изогнулись, тем временем Рози, устремив взгляд на потолок, продолжила свою речь: — такой же молодой, пышущий здоровьем. только куда более набожнее тебя... хотя любой человек в этом поселении будет куда более набожным, чем ты.       — я бы удивился, если бы пастор не обладал набожностью. это ведь основа его профдеформации, разве нет? пока всё слишком заурядно, — равнодушный взгляд карих глаз упал на циферблат наручных часов.       — это, скорее, негласное правило, чем обязательное условие, и часто это правило проходит мимо ушей церковнослужителей. если ты, конечно, понимаешь, о чем я, — они усмехнулись почти одновременно. — но сразу утолю твое любопытство: он не похож на предыдущих пасторов. не дрожит, не отводит взгляда, не утыкается носом в Библию. скорее, даже наоборот: улыбается, может подойти и завести светскую беседу. интересно, что вынудило его сменить выходной костюм на белоснежную рясу?       — о, поверь, он и белоснежную рясу скоро сменит: только идиот будет расхаживать по этой грязи в белом.       — пока не сменил, а прошло несколько дней уж точно.       на мгновение меж ними пролегла душная тишина, наполненная каплями внутренних размышлений и непроговоренных слов. не сказать, что Аластора хоть сколько-то заинтересовала личность нового пастора — в конце концов, к религии его практически не тянуло. может быть, только в моменты, когда хотелось сладко заснуть, но мигрень не давала ни шанса: почему-то густой ладан и монотонное жужжание молитв всегда убаюкивали его даже на самой неудобной деревянной скамье. гораздо интереснее было то, как к новому пастору отнесутся местные жители. будут ли они превозносить его или тайком желать ему скорейшей смерти, как это было с предыдущим неудачником, примерившим на себя бесформенный, но, бесспорно, удобный балахон?       — говоришь, он молод? — Рози молча кивнула. — раз сравниваешь его со мной, значит, и хорош собой?       — вполне. может, даже чуточку больше, чем ты, — Аластор задорно расхохотался, не чувствуя себя оскорбленным. поправив очки кончиками пальцев, он вальяжно откинулся на спинку стула, обтянутую жаккардом в клеточку.       — ах так? надеюсь, ваши женщины быстро склонят его к греху, — Рози театрально охнула, услышав эти слова, отчего Аластор поспешно продолжил: — а что добру-то пропадать? или, быть может, он недотрога?       — нет, руки жмет вполне уверенно. по крайней мере, тайком не обтирает их об лацкан своего пиджака, как это делаешь ты.       — это потому, что у него нет никакого пиджака, дорогая, а на белоснежной рясе пятна кожного жира будут слишком выделяться.       — если хочешь на него поглядеть, тогда приходи вечером в церковь: посидим и посплетничаем в стенах храма. всё, как ты любишь.       бросив смятую салфетку на круглую столешницу, Аластор кончиком ботинок уперся об пол и оттолкнулся, отчего ножки стула с неприятно-громким скрипом проскользили по дощатому полу. отсутствие ответа лучше всего говорило о том, что его появление в стенах старой церкви крайне маловероятно. Рози, как и подобает истинной хозяйке дома, встала следом за ним: руки по привычке разгладили невидимые складочки на плотной шерстяной юбке, пока губы беззвучно шептали незамысловатую молитву — перед каждым уходом Аластора она одаривала его благословением, не высказанным вслух, но таким нежным и тревожным, что если бы её компаньон услышал это сейчас, то на мгновение замялся бы и не знал, что сказать. делала она это просто из присущей ей доброты или от чувства привязанности — неизвестно даже ей самой. но однажды Аластору удалось подслушать её слова, и нестройной вереницей текста эта молитва отпечаталась на одной из страниц его дневника:

______________________

ноябрь, 1

      "вездесущий ветер, будь ласков: не сбивай его шага, не заползай в голову, вызывая гнетущую боль в ушах. смиренным будь, непоседливое солнце, не заходи слишком рано за горизонт, оставляй свой вытравленный блеск над нами чуть дольше, чтоб рассыпались в благодарности мы за каждую минуту твоей милости. капризное море, не обманывай его своей игривой волной — не хватай липкими щупальцами холодной воды за щиколотки, не склоняй его к бегству вровень с тобой. все мы знаем, как обманчив твой взбалмошный плеск. пусть погода благоволит ему — дите обстоятельств, заброшенный в это богом забытое место".       никогда не понимал, как люди могут молиться за кого-то другого — вопрошать и проговаривать изо дня в день то, что останется без ответа. мне всегда казалось это неправильным. равно, как и то, что я не мог вопрошать за ближнего, казалось неправильным в глазах остальных. в этом неуютном сером мире разве может душа лобызать перед кем-то, думая, что тем самым дарует другому высвобождение от тревог? с каких пор слова стали сильнее, чем действия? я не знал ответа.       но когда Рози впервые вслух произнесла слова своей молитвы, я сам не заметил, как начал повторять их — тихим-тихим шепотом, заливаясь стыдливым румянцем и прикрывая веки, лишь бы не видеть перед собой то, что было реальным в это мгновение. я знал, что меня никто не услышит, но почему-то говорил и говорил эти слова, в которых едва ли можно было найти хоть какое-то утешение. за кого я молился, сидя на коленях перед своей постелью? за того, кто не нуждался в спасении через эти повторяющиеся слова, — тот, кто сам молится ежечасно... Люцифер. таким предательским огнем вспыхивали его глаза в моих воспоминаниях: они заставляли меня отречься от безверия. я не хотел, но делал. и всё ради человека столь низменного и странного, что даже мне становилось боязно дышать подле него.

______________________

      сквозь завесу плотной темноты извилистыми линиями пробегали очертания крутого обрыва — каждый местный житель знал наизусть все самые острые углы и участки и, даже будучи в усмерть пьяным, смог обойти опасность стороной. по утру отвесные скалы приобнимал влажный туман: серым налегающим облаком скрывал природный пунктир, перешагнув через который можно оказаться в ледяных водах истеричного моря. с громким шипением оно разгоняло волны, бьющие со всей силы о темно-серые камни, и россыпь мелких прозрачных капель налегала на рукава утепленного двубортного пиджака Аластора, неспешно прогуливающегося от маяка до поселения. ему до головокружения хотелось освежить голову, упорядочив мысли, — это был неизменный ритуал, повторяющийся изо дня в день: если непогода забирала у него подобную возможность, то следующее утро обязательно начиналось не с той ноги.       пронзительный луч желто-оранжевого света предупредительно скользил по крышам и стенам домов, прикасался к водной глади, окружившей поселение с трех сторон. и на время, когда окружающая действительность озарялась этим ярким светом, Аластор невольно замирал на месте: во властвующей темноте он был лишь размытым силуэтом, источником звуков — того, как хрустит выжженная сухая трава под подошвой его ботинок и как печально стенают обласканные водой камни. но механический свет обнажал его присутствие, лишая загадочного флера, что тянулся даже в звуке его сбитого дыхания. даже несмотря на то, что в этот час на улице не было ни души, ему не хотелось, чтобы какой-то несчастный мог увидеть его во всей красе — в всполохе этого вездесущего огня, прирученного с подачи человека и заточенного под плотным куполом стеклянных линз. и, как по иронии случая, один несчастный, всё же, стал свидетелем его блужданий:       — доброй ночи, — приветливый голос раздался где-то неподалеку, и Аластор, не успев ступить и шага вперед, замер, подобно статуе, обращенной во мрамор от одной силы этих слов. наугад он повернул голову в сторону, и когда взгляд зацепился за утопленные в темноте очертания старой церкви, его губы поджались от недовольства.       — и вам! — поспешно отмахнувшись короткой фразой, Аластор мельком оглядел фигуру, застывшую в дверном проеме и предпринял попытку как можно скорее покинуть это место. воспоминания о том, что Рози приглашала его на вечернюю проповедь, которую он решил начисто проигнорировать, заставили его ускорить и без того быстрый шаг.       в накрытой вуалью полумрака фигуре не угадывался никто из хорошо знакомых жителей этого захудалого поселения. яркий луч, скользнувший по стенам церкви, разбил любые предположения: осветив стоящего у скругленной арки человека, этот луч позволил Аластору чуть лучше разглядеть нового пастора, встреча с которым словно была вписана в сборник не совсем комичных и ожидаемых ситуаций. "молодой, пышущий здоровьем", — именно такой характеристикой Рози одарила этого человека накануне.       и каким бы широким ни был шаг брюнета, он всё же смог уцепиться своим рассеянным вниманием по некоторым чертам его внешности: невысокий, миниатюрный и худощавый — причем, не болезненно, а, скорее утонченно, — с пятнами румянца, проступающих от грубых порывов ветра на щеках. от усталости, сразившей Аластора в одночасье и неприятно пульсирующей в висках, показалось, что его кожа озаряется едва заметным блеском, как дорожки капель росы на солнечном свету, — рассыпанные по молочной коже бриллианты. или тот блеск принадлежал его круглым глазам, впитавшим в себя капризные волны моря и само небо, исполосованное белыми смазанными облаками?       поспешно отвернувшись, Аластор помотал головой в попытках согнать налегающий на него ступор, который пробуждался из недр его нервозности в момент столкновения с чем-то новым. как, например, пастор, чье бесформенное одеяние непозволительно громко зашуршало, как только старая, пропитанная многовековой влагой, дверь закрылась с его подачи. за спиной послышался противный скрежет ржавого замка, а после — шаги, утопленные в вязкой грязи, но растворимые в отзвуке иной ходьбы, принадлежащей самому Аластору, который со всем нежеланием взмолился несуществующему богу о том, чтобы новый знакомый не побрел в том же направлении. но даже несуществующий бог, кажется, был оглушен в ночи — пребывая в иллюзорных небесных пространствах, оставался глух к обращенным к нему мольбам. поступь звучала непринужденно, размеренно, словно пастору не была страшна ни непогода, ни тьма, в которой обнажались людские пороки и детские страхи. облаченный в белое, он шел вперед, не пытаясь сравняться со смотрителем, который чувствовал себя застигнутым врасплох — сам не понимал, почему.       для Аластора звук его шагов не срастался с окружающей природной какофонией: то, как хлюпала под его ногами грязь, нервировало и заставляло шумно выдыхать через ноздри. он не любил тех, кто облачен в белое, презирал блюстителей морали, потому что эта самая мораль всегда казалась ему удобным инструментом для последующих манипуляций. его оскорблял нарочитый блеск сановничьих атрибутов — вычищенный, незапятнанный, оттого и неправильный. не было ничего более отвратительного, чем такая явная попытка доминирования над остальными.       в мировоззрении Аластора доминирование должно быть искусным и тонким, понятным не многим. когда что-то становится предметом общего благоговения и обсуждения задушенным шепотом в кулуарных разговорах, оно теряло весь свой шарм. тем более сила, добытая кем-то до тебя, — роль пастора вобрала в себя всё самое худшее и презираемое. да и к тому же, как бы это ни было иронично, плотно сопрягалась с религией. Аластор избегал разговора сознательно, из личного предубеждения, сформированного ещё в годы юношеской пылкости. но пастор из любопытства решил обратиться к нему, пусть и не питал какой-либо надежды на ответ:       — кажется, мы направляемся в одну сторону, — как тяжеловесным обухом, насмешливый голос ударил Аластора в затылок. на мгновение он даже пошатнулся, чуть поддавшись вперед, и ноги его врезались в мокрую землю. — не желаете составить мне компанию?       — вы не оставляете мне выбора, — нервный смешок сорвался с губ брюнета, и тонкая бровь пастора вопросительно изогнулась. — присоединяйтесь.       умение вовремя проявить искусственную вежливость было присуще Аластору чуть ли не с рождения: природное чувство такта подсказывало, когда стоило примерить на себя легкую улыбку, пятнающую его лицо фальшивой приветливостью; когда нужно было замолчать, позволив собеседнику самостоятельно выпотрошить себя на потеху чужой циничной бесчувственности; а когда — заговорить, расставляя шпильки в удобных для самого себя местах. но иногда случались непредвиденные осечки. как, например, когда нервный смешок смял всю его внешнюю непринужденность. однако Аластор ловко компенсировал это улыбкой — заученной вплоть до каждого миллиметра, неоднократно отрепетированной и проверенной на непритязательном обществе местных жителей. пастор, встретив эту улыбку, ровно так же улыбнулся в ответ — сдержанно и весьма фальшиво.       — не имел возможности познакомиться с вами ранее. кажется, вас не было на сегодняшней службе, или я ошибаюсь? — поравнявшись с Аластором, спросил пастор. его тонкие пальцы бережно защипнули плотную ткань рясы, дабы приподнять подол одеяния и не дать грязи налипнуть на него.       — у меня аллергия на ладан, — с усмешкой ответил Аластор, не глядя на своего собеседника. — и на церковный крест, по-моему, тоже.       — в таком случае спрячу его подальше, — задорно зазвенела серебряная цепь, и простенький кулон в форме креста с подачи пастора занырнул под колоратку, туго обтянувшую тонкую шею. — вот так.       — благодарю вас, пастор, — вежливо кивнув, проговорил Аластор. — или мне называть вас папой? то есть отцом. или как к вам нынче обращаются члены вашей паствы?       — достаточно обращения по имени, Аластор, — взгляд брюнета тут же вперился в спокойное лицо пастора. — меня зовут Люцифер, будем знакомы.       — откуда вы знаете мое имя? — сощурив глаза, с ноткой подозрительности в голосе спросил Аластор. руки его машинально сомкнулись в кулак, пока нежный ветер ласково целовал натянувшуюся на костяшках кожу. Люцифер взмахнул длинными темными ресницами и посмотрел на собеседника со снисходительностью.       — вы ведь смотритель маяка? — Аластор нехотя кивнул, разжав пальцы. — мне не составило труда сложить слухи и наблюдения воедино. но если быть совсем уж честным, мне вас заочно представили.       — дайте угадаю.. Рози? — Люцифер утвердительно моргнул, и Аластор тихо усмехнулся. — как прекрасно она лишила меня возможности первым вкусить приятное новое знакомство.       — так уж приятное? — озвученный вопрос вызвал в Аласторе небольшое удивление: Люцифер сказал это без призрачного намека на обиду или ответное предубеждение, словно сделанный им вывод был чем-то привычным и обыденным, тем, с чем ему приходилось сталкиваться неоднократно, отчего выработалось условное привыкание, ведь на его лице не дрогнул ни один мускул, что могло как раз-таки выдать его уязвление.       — неужели с получением сана открываются сверхъестественные способности? или вы просто поделились своей оценкой происходящего? — спросил Аластор, пока мимо проплывали размытые очертания каменных домов. приглушенный свет падал оранжевыми пятнами на траву и освещал мощеную дорогу, на которую они ступили вровень друг с другом.       — нет, это просто наблюдение без какой-либо магической составляющей, — пожав плечами, ответил Люцифер. неспешным шагом они приблизились к центру поселения. — да и к тому же, я не обязан нравиться всем.       — звучите так, будто думаете иначе, — лёгкий смешок сорвался с губ пастора, обнажив его гладкие зубы. Аластор остановился, когда осознал, что ранее пропустил поворот и ещё больше отдалился от поместья Рози, в котором его ждала теплая скрипучая постель и чашечка ароматного чая.       нельзя сказать, что эта беседа настолько его увлекла, ведь во многом они попросту говорили ни о чем, что не могло зародить в Аласторе хоть какой-либо интерес: бессодержательный диалог — пропитанный ночной темнотой, прохладой и приглушенным цоканием подошвы по камням. абсолютное отсутствие хоть сколько-то полезной информации, над которой не стыдно было бы подумать перед сном. однако, к собственному удивлению, он не почувствовал себя ограбленным: потерянное время легко компенсировалось проснувшимся умиротворением.       должно быть, это точно какая-то сверхспособность: Люцифер обладал убаюкивающим чарующим голосом, неспешно растягивающим слоги и удерживающим любую интонационную неровность под контролем. говорил он так, словно неоднократно проживал этот диалог, и Аластор сам не заметил, как перенял это смутное, едва уловимое ощущение на себя: предсказуемый до последнего слова разговор уже не внушал ни опаски, ни уж тем более нервозности. но как только Люцифер вновь заговорил, приятное расслабление начало медленно отползать во тьму:       — часто вы гуляете ночью? — Люцифер, краем глаза заметив, как остановился его собеседник, не стал прерывать своих передвижений. заданный им вопрос, напротив, вынуждал Аластора вернуться в общий строй, что он, собственно, и сделал.       — работа на маяке обязует меня блуждать в темноте, и это уже давно стало привычкой, — бросив беглый взгляд в сторону извилистой дороги, растянувшейся позади него, Аластор непреднамеренно отказался от своего побега. — да и отсутствие людей в такие часы очень располагает к прогулке.       — в темноте порой случаются странные вещи, как, например, наше с вами знакомство, — Аластор ухмыльнулся, исподтишка поглядев на рассуждающего вслух пастора, чьи заостренные на кончиках уши порозовели от трепета вездесущего ветра. — но да, порой к ней просто нужно привыкнуть.       на мгновение они замолчали, наполняя природный оркестр звуков тихой поступью, что гулким эхом раздавалось в отдалении. Аластор невольно задумался о предлоге, который позволит ему ускользнуть: пальцы неприятно немели от холода, заставляя искать укрытие в узких карманах пиджака. изогнутые уличные фонари причудливыми загогулинами нависали над головами, и в кольце рассеянного теплого света блеснули крохотные кристаллики мороси, беззвучно ниспадающей на землю.       засмотревшись на россыпь серебряных бликов, Аластор не заметил, как Люцифер без стеснения разглядывал его лицо: уголок его тонких губ странно изогнулся — то ли в ухмылке, то ли в подобие дружелюбной улыбки; а глаза, вобравшие в себя масляный свет, медленно перемещали фокус, словно луч маяка, скользящий по водной глади. поймав этот внимательный взгляд, брюнет на мгновение нахмурился, а после стал ждать хоть какого-то объяснения: сам без зазрения совести позволял себе заглядываться на других людей, но по отношению к себе подобного не терпел.       — вы единственный, кто не пришел на мою проповедь, — спокойно, без какого-либо укора, отметил Люцифер. — должно быть, потому что вы не верите в Бога?       — нет, мне просто нравится выделяться из толпы, — отшутился Аластор, потирая продрогшие от холода пальцы. — хотя, впрочем, в бога я тоже не верю. надеюсь, не оскорбил вас своим заявлением?       — я не оскорблен и даже не удивлен, — Люцифер снова посмотрел на собеседника со снисходительностью, которая вызывала у него мучительное непонимание. — так, значит, вы противник одинаковости?       — я противник притворства, — резко ответил Аластор, после чего прочистил горло и чуть смягчился. — особенно коллективного.       снова пролегла между ними тишина безголосья, разрываемая лишь свистом заунывного ветра. в пыльных окнах супротивных домов постепенно меркли огни и пропадали маячившие силуэты. Люцифер, обратив взгляд к небу, коротко усмехнулся, словно сияющие на иссиня-черном полотне звезды подсветили в последней реплике нечто забавное, что заставило его улыбку расползтись чуть шире, тем самым обнажая едва заметные ямочки на покрасневших щеках.       — да, коллективное притворство быстро утомляет, — спокойно отозвался он, полоснув Аластора неуместностью своего замечания.       слышать подобное от пастора было необычно и в какой-то степени даже дико. разве не в его интересах работать с подобным духом общины, когда каждому жесту приписывается какая-то сакральная истина, а оборонительные доспехи набожной чистоты сияют пуще золота?       — странно слышать подобное от человека в рясе.       — почему? — с искренним недоумением спросил Люцифер, приподняв свои темные брови.       — потому что вы — часть системы, что буквально построена на коллективном притворстве, разве нет? — пылко выговаривая свои слова, Аластор случайно угодил носком ботинка в небольшую лужицу, после чего резкими и немного нервными движениями стал сгонять язычки влаги, облизнувшие потертую кожу.       Люцифер молча наблюдал за его движениями, но взгляд его приобрел такой отпечаток пустоты, словно он вглядывался внутрь себя самого. и когда его собеседник остался удовлетворенным результатом своей борьбы с превратностью стихии, они молча проследовали вперед, огибая поселение и продвигаясь уже в обратном направлении. чарующий своей мелодичностью плеск волн смешался с ветряным свистом и избавил молчание от неприятной надрывной ноты в регистре. лишь спустя пару пройденных метров пастор медленно заговорил:       — возможно, — взгляд сощуренных карих глаз молниеносно прильнул к лицу Люцифера. — но быть частью системы не всегда значит разделять её иллюзии.       — вы говорите так, будто вам больше нравится наблюдать за другими, чем наставлять на путь истинный, — неосознанно нахмурившись, отметил Аластор.       теперь разговор казался ему более содержательным, чем пару реплик до этого, — вопрос только в том, насколько честными были ответы, сказанные в темноте ночи. насколько вообще пастор мог позволить себе честность, а не привлекать собеседника вымученным соответствием чужой системе координат?       — а вы? — мягко поинтересовался Люцифер, склонив голову вбок, отчего его легкие, пшеничного оттенка, кудри завалились в сторону. — я думаю, вы занимаете ту же позицию, что и я.       Аластор не смог сдержать язвительного смешка: сравнение с пастором было последней вещью, о которой он мог подумать в этот час. в конце концов, что в них общего, кроме клейма чужака и молодости? ну, разве что продрогшие до костей конечности и покрасневшие уши — больших сходств не сыскать.       — о нет, не имею привычки спасать чужие души, уж простите за прямоту, — театрально приложив ладонь к вздымающейся груди, Аластор немного поклонился и поправил сползающие к переносице очки.       — и не стремитесь? — нотка насмешливого недоверия дрогнула в голосе пастора, отчего Аластор лишь всплеснул руками.       — боюсь, это бесполезно. люди справляются с саморазрушением без посторонней помощи, — он вполне мог обозвать человеческую потребность в вере хоть чем-то иным, более мягким и непритязательным словом, но вместо этого решил в своем ответе расставить первые колючие шпильки, способные вывести пастора из равновесия.       однако тот не поддавался и вместо этого вновь наполнил свой взгляд пятном снисходительности. по мнению Аластора, подобный взгляд пытался замаскировать либо его яркое несогласие, либо не до конца задушенное осуждение. он сам нередко пользовался этим приемом, смотря так на тех людей, которых в собственных мыслях уже неоднократно успел обругать вдоль и поперек: склонный к идиотизму — именно такая оценка проскальзывала в его голове, как отрывок заевшей песни.       — а разве наблюдение — это не форма участия? — рассеянно спросил Люцифер, останавливаясь напротив небольшого коттеджа с покатой крышей.       Аластор остановился вместе с ним, почувствовав, как его же шпилька больно вонзилась в сознание.       — вы сейчас пытаетесь проповедовать? — презрительная ухмылка налегла на лицо брюнета, вмиг сделав его злобным и неприветливым.       — нет, просто интересуюсь, — словно оправдываясь, ответил Люцифер и бросил красноречивый взгляд на каменное сооружение, в котором не горела ни одна лампада.       Аластору не составило труда узнать в нем служебный домик церковнослужителя: скромный, одноэтажный коттедж с кирпично-оранжевой кровлей и маленькими квадратными окнами, под которыми были закреплены продолговатые горшки с увядшими петуньями. оттягивать их прощание не имело какого-либо смысла: оба замерзли, пусть и пытались этого не показывать, да и разговор во многом не подходил им ни по статусу, ни по месту — философствуют обычно в теплых помещениях, сидя на удобных креслах с высокими спинками, желательно ещё с граненным стаканом наперевес, в котором будет плескаться крепкий алкоголь.       — всё-таки, цель определяет форму, — покачавшись на месте и заложив руки за спину, проговорил Аластор, после чего учтиво добавил: — что ж, спасибо за разговор, но мне пора идти.       — благодарю, что составили компанию, Аластор, — кивнув на прощание, пастор медленно поплелся по вымощенной тропинке и быстро растворился в густой тени, отбрасываемой самим зданием. лишь скрежет отпираемого дверного замка был глашатаем его присутствия.       ускорив шаг, Аластор пошел по хорошо знакомому маршруту, пока в душе у него перекатывались непрожитые впечатления, оставшиеся от разговора, — что он чувствовал в эту минуту, блуждая под отравленным блеском лунного диска? ощущения были настолько смешанными, что не получалось выцепить хоть что-то определенное: этот разноцветный клубок эмоций был связан из тонких нитей равнодушия, небольшого любопытства, почти злобного несогласия и тягучей задумчивости.       лишь отдалившись от места, в котором он в последний раз видел Люцифера, Аластор испытал изумление: вся их прогулка была подстроена, ведь дом пастора находился буквально в паре метров от церкви. а это значит, что он, как последний дурак, блуждал с новым знакомым по поселению, пока его тело пыталось сохранить последние остатки тепла и не распуститься. и даже когда он оказался на пороге поместья Рози, приобнявшего его своим уютом и жаром за плечи, эта мысль не покидала его голову, пульсируя вместе с острой болью в висках — всё-таки, ветер заполз к нему через покрасневшие от мочек до кончиков уши.