Июльское солнце.

      Его императорское Величество, Николай Павлович Романов, стоял на небольшом балконе в своих личных покоях, облокотившись спиной о балюстраду. Руки скрещены на груди, пальцы до побеления сжимали шикарный парадный мундир – он был не просто озадачен или напряжён, внутри него бушевала настоящая паника, которая уже достигла своего предела. Подняв голову, Николай уставился на небо. Солнечное, без единой тучки и до противного бледно-голубое. Погода определённо решила свести его с ума, а он молча отдавался в эти сети сумасшествия, желая, что бы это были, пожалуй, единственные путы, которые будут его сковывать. Закрыв глаза он позволил солнцу греть свое бледное лицо, светлые обычно волнистые волосы, что сейчас были приглажены лучшими столичными парикмахерами, и темные густые ресницы. Николаевы розоватые губы сжались в одну линию, когда он услышал откуда-то снизу отдаленный смешок, и тут же поспешил выпрямится, даже отступив от балюстрады. Он не слышал ничего, слышал только этот голос, который, к его счастью, только отдалялся, однако своей отпечаток этот звук оставил слишком уж сильный. Покой, пускай всего его была минута, нарушен и делать более в прежде единственном укромном месте было нечего.       Сглотнув ком в горле, Николай неспеша пошел в сторону двери. Он остановился в шаге от нее и это решение спасло его бедную голову: тут же к нему ворвались придворные, обступившие его со всех сторон и отовсюду что-то говорившие. Николай постарался изобразить яркую улыбку на лице, но ничего кроме растерянной гримасы у него не получилось. Его всячески пытались приободрить, выводя из покоев: "В этот день нельзя грустить", "Люди не поймут вашего настроения, Ваше Величество-с", "Ах, как можно быть несчастным в день своего бракосочетания?".. На что Романов, неожиданно твердо топнул ногой и грозно оглядел каждого присутствующего.. После чего залился искусственным смехом.       — Вы.. Не верные! Как я могу быть несчастлив? – с широкой улыбкой, при которой глаза его, казалось засияли, Николай с легким прищуром оглядел всех по кругу. И только в один момент Романов замер: когда тень от колонны скользнула куда-то вглубь коридора..       Времени, однако, не оставалось на сторонних личностей и немногим странные явления. Романова повели дальше, нарочито вздыхая и окружая давящим вниманием.. Собственное же внимание он предпочитал отдавать исчезнувшей тени. Сердце его странно сжалось, пока глаза снова уткнулись в пол, глядя то на блестящий паркет, то на собственные лакированные туфли.. И лишь чьи-то усиленные, полные страсти вздохи заставили его поднять голову, а сердце - окончательно рухнуть куда то вниз. Не в пятки, нет, ниже - под пол, под землю, в самый ад.       Перед ним стояла девушка, в невероятно красивом белом платье, ушитым серебряными нитями, фата тянулась до самого пола, теряясь во все же достаточно скромном шлейфе.. Романов замер, сглотнув слова, застрявшие в горле. Он не мог двинуться с места, но не из-за её красоты, как говорили многие придворные где-то у него под ухом, заставляя даму заливаться румянцем. Нет. Он понял.. Так неожиданно понял кому принадлежала тень за колонной, но времени обернуться не было, да и, кажется, Император не смог бы этого сделать. Подняв голову, он встретился взглядом с невестой, которая будто впервые столкнулась с таким вниманием и выглядела больше растерянной, чем смущённой. Тогда он подошёл к ней, быстро и уверенно, но взял под руку так осторожно, бережно, что девушка сама прильнула к нему, его плечу. Она снова и снова искала его взгляда, но тот всего лишь раз одарил ее им. Романов все сверлил огромную дверь своими глазами. Как ему казалось, она никогда не откроется.. Хотя, будет правильнее назвать данную мысль надеждой. Несбыточной.       Двери отворяются и сердце, то вновь возвращается в грудную клетку, то вновь отпускается вниз к чертям. И непонятно, что было более ужасной пыткой - живая, прямая или чертовски изощрённая.       Когда путь был свободен, Император, задавая ритм невесте, сделал первый небольшой шаг и тут же чуть не ослеп от яркого, навязчивого солнца, которое преследовало его даже здесь. Он щурился лишь мгновение, после чего, опустив голову, нацепил на лицо скромную, вежливую улыбку. В который раз они путают смущение с досадой или даже грустью? Не сосчитать.       И только один в этом зале знал по настоящему, когда он печален, а когда смущен, когда его отчаяние не знает границ, а когда усталость перерастает в раздражение или наоборот - в уязвимость. И Николай искал его. Искал его взглядом, на первое время равнодушным, а после все более и более.. "Каким? Какой я сейчас, Александр Христофорович?"       "Ты - как никогда не мой. И это самое главное.." – ответил взгляд холодных темных глаз, которые обычно Николай называл долгим названием, но так им подходящим - золото-карьими.. Сейчас в них не было ни прежнего золота, ни блеска, в них не было ничего. И это было то самое, что выделяло их из толпы. Николай и так бы заметил их, нашел среди тысячи других, но сейчас.. Именно они нашли его. Словно хотели вцепить. Ото всех.. Ото всюду. От чужих рук, от этих взглядов и солнечных лучей, в которых ангельский образ Императора казался еще прекраснее, а от того – невыносимее..       И Бенкендорф, отвернувшись, закрывает глаза. Он знает, что при их виде Николай точно остановится, сорвется еще, не дай Бог, побежит к нему, не дойдя до середины зала. Он был на это способен.. Такой отчаянный. Таким бывал Николай только с ним. Искренним. И этими мгновениями Александр не мог разбрасываться как хотел, это было выше его сил, его воли и всего вымученного спокойствия. Он просто не мог и дёрнул голову, отчаянно впиваясь взглядом в императорский профиль, ловя , все же ловя на себе последние мгновения его искреннего, полного отчаяния взгляда. И Император ловил на себе ответные. Брошенные уже не из-за колонны, не из-за его спины, а брошенные прямо на него. Последние. "Я имею все полномочия и силы, чтобы защитить вас. На моей стороне весь закон.. Но я не имею одного единственного права – быть с вами, мой император." – слова сказанные им самим, Александром, сказанные еще вчера, поздним вечером, сказанные как отчаянное и глупое оправдание жгли его душу. И не только его.. Бенкендорф знал это. Он видел. Видел то, что не видели другие. Едва заметно дрогнувшие плечи, нарочито высоко поднятая голова и на бледной щеке дорожку от слезы, что казалась не огранённым брилиантом под этим ярким июльским солнцем..