Сердце

      У всего в этом мире есть срок – срок службы, срок годности, срок истечения. Человеческое тело исключением, конечно, не было, и Какузу это понимал и принимал безо всяких вопросов. Он реалист. Такие дела.       Многие, наверно, не упустили бы возможность побухтеть, мол, почему у кого-то срок длиннее, а у других короче, кто решает? Кто-то скажет судьба, или Бог, или великий рандом. Словом, люди любят обсудить и поспорить, но Какузу – не любит. Факт есть факт, жить ему осталось недолго, и, вопреки расхожему мнению, жить из-за этого сильнее не захотелось. Кто-то, узнав, сколько ему отведено, пускается во все тяжкие, кто-то пытается успеть сделать все, что еще не успел. Начинаются прыжки с парашютом, дегустации дизайнерских наркотиков, беспорядочные связи с представителями обоих полов и всё это иногда приводит к смерти вне очереди. «Бесполезная суета» – подумал Какузу, и ничего из этого делать не стал.       Сказать, что он сложил лапки и замер в ожидании тоже нельзя. Смерть ему пророчили поганую, такую же поганую, как и болезнь, которая прогрессировала и не собиралась менять свои планы. Медленное угасание, боли, пропавший аппетит, в конце концов встать с кровати самостоятельно уже не получится – отвратительная перспектива и Какузу, который всю жизнь держал себя в форме, думал об этом если не со страхом, то с явным пренебрежением. Такое его не устраивало. Если уж умирать, то на своих условиях.       Задумал он это давно, как только был озвучен диагноз. Милейшая женщина-кардиолог позитивно рассказывала о лекарствах, поддерживающей терапии, но Какузу ее не слушал. В голове практически сразу завертелись способы: поезд – некрасиво, да и машиниста нервировать не хочется, прыгать с крыши еще некрасивее, только людей пугать. Вешаться трудновато, Какузу высокий, поди подбери длину веревки, да еще и люстра должна вес выдержать, а в ней он очень сомневался. Газ – слишком опасно для соседей, это способ не для многоквартирного дома, резать вены – грязно и нелицеприятно. Почему Какузу вообще волновал его внешний вид после смерти, вопрос риторический, но принципы есть принципы.       В конце концов он решил, что обожраться препаратами, которые ему выписали, вариант неплохой. Лекарства от сердца и так имеют кучу опасных побочных эффектов, можно не сомневаться, что передозировка станет фатальной. Смирившись с выбором, Какузу даже гуглил, что именно его ждет в случае передоза и, в целом, его все устроило: угнетение дыхания, остановка сердца, если повезет, то побочка в виде сонливости позволит спокойно откинуть копыта во сне. Лучше не придумаешь.       Определенность Какузу очень любил, а потому, утвердив мысленно свой способ выписаться из этого бренного мира, даже повеселел. Редко появляющееся из-за серых туч солнце радовало, птичий гвалт под окнами перестал раздражать, да и чертовы мотоциклисты, гоняющие по ночам по шоссе уже не бесили. Бытие шло своим чередом, никто не знал, какую тайну Какузу носил рядом со своим больным сердцем, а ему от этого было приятно.       Каждый день он прикидывал, какую бы дату назначить для своей смерти. Сперва, конечно, надо бы разобраться с наследством – у него есть квартира, загородный дом и две машины, но придумать, кому это все отдать, было трудновато. Бывшая жена наверняка была бы просто счастлива все это получить, но Какузу на это не пошел бы, даже если б она осталась последним человеком на земле. В итоге он решил все, кроме квартиры, продать, а деньги после его смерти должны были анонимно пожертвоваться приютам для животных, потому что животные – единственные, кто не сделал ему ничего плохого за всю жизнь. Свое жилище можно отписать городу, пусть отдадут малоимущим.       Что ж, разобраться с этим оказалось не так уж сложно. Дата назначена.       Какузу оставил себе месяц.              Работа, пожалуй, единственное, что радовало Какузу практически постоянно. Своей должности он добился самостоятельно, собственным трудом построив эту карьерную лестницу, и добрался до вершины, полностью собой довольный. Дело стало жизнью, все работало как часы, и уходить он не собирался до последнего. Нужно же еще придумать, кому это все оставить. В компании немало достойных людей, так что теперь предстояло выбрать из них лучшего, такого, чтобы смог поддержать и улучшить, а не угробить все, что Какузу собственными руками собирал.       Первый день отведенного себе месяца тянулся монотонно, но хотя бы погода радовала. Последний месяц лета – последний месяц жизни, символично получилось, грело душу перфекциониста. Солнце светило весь день, плавило, отражаясь от зеркальных окон, но в офисе безостановочно работал кондиционер, Какузу не любил жару. К вечеру стало прохладнее, можно даже сказать, комфортно. Он неспешно шел к метро, мысленно выстраивая рабочий план на завтра. Вдоль тротуара тянулась длиннющая пробка, улица подсвечивалась красным от ярких стоп-огней машин. Именно из-за этого он и едет на метро, а не своей тачке – какой смысл от мощного, ревущего при разгоне порше, если он будет пыхтеть в пробке. Хотя, если подумать, Какузу уже и не помнит, когда последний раз ездил на своем 911-м. Машина стоит на подземной парковке, кажется, с прошлого лета, так и не нашлось случая снова вывезти ее на дорогу.       В вагоне метро свежо, но слегка мрачновато – несколько ламп не работают, свет приглушенный. Людей немного, до часа-пик еще минут сорок, так что Какузу успеет миновать столпотворение возвращающихся с работы. Усевшись на крайнее сиденье у двери, он достает небольшую книгу. Простенький детектив читается легко, не особо нагружает мозг, но Какузу уже давно не читал что-то более серьезное, последнее время ему кажется, что это трата времени.       Спустя пару остановок людей в вагоне становится еще меньше, но внутреннее чутье вдруг активизируется, подсказывая, что что-то не так. Не поднимая головы, Какузу быстро окидывает взглядом вагон. Поначалу все в порядке, но потом внимание цепляется за пару белых, но грязных кроссовок, прямо перед собой. Шнурки почему-то обрезаны и торчат в стороны, не завязанные в узел, выглядит глупо, но Какузу не придает этому значения. Он возвращается к чтению, но то и дело на них поглядывает.       До конечной остается две остановки, большинство пассажиров уже покинули вагон, но грязно-белые кроссовки все еще здесь. У Какузу в голове мысленно бурлит возмущение и непонимание: сесть можно куда угодно, да и стоять, в общем-то, не обязательно именно здесь, места в вагоне завались. Естественно, это рождает интерес – что за кретин виснет на поручне, будто назло? Слегка распрямившись, Какузу разминает плечи, будто устал и чуть поднимает голову, мельком взглянув на нарушителя спокойствия. Почему-то он ожидал увидеть классического подростка, но увидел парня лет тридцати, который совершенно не скрываясь пялился в ответ. Все бы ничего, но на лице у него не было и намека на интерес, как, впрочем, и на любую другую эмоцию. Ни единая мышца на лице не дрогнула. Глаза чуть двинулись, но и в них, на взгляд Какузу, жизни как-то маловато. Парень, будто фарфоровая кукла, шевелился только от движения поезда, крепко держась за поручень, и его глаза, бледные, словно стеклянные, не выражали ровным счетом нихрена.       Какузу принял его за наркомана. Ну а что здесь еще думать? Мутный какой-то, бледный, седой, одежда мешковатая, хоть и чистая. Загрузило человека, вот и виснет тут, мысленно кружась в астрале прихода. Хорошо, хоть не буянит и не пристает. Остальное в общем и не важно.              Пару дней Какузу собирал характеристики на своих сотрудников и коллег, чтобы наконец приступить к выбору. Изначально он думал, что это будет не так уж трудно, потому что все достойные люди были на слуху и он прекрасно их знал, но характеристики открыли много нового. Признаться, он никогда не читал личные дела сотрудников, а теперь, когда начал, брови лезли все выше от удивления. У некоторых были судимости, причем весьма неприятные, кто-то уволился с прошлой работы со скандалом. Как их вообще приняли в его компанию? А он куда смотрел?       Одним днем с этим бардаком не разобраться. Стопку папок он забирает с собой домой, чтобы изучить как следует в спокойной обстановке. Сумка тянет своим весом плечо, Какузу снова идет в метро, на шоссе снова пробка. В кармане все та же маленькая книжонка, он прочитал уже половину.       Сегодня людей в вагоне значительно больше и сперва это вызывает вопросы, но Какузу быстро понимает в чем дело – он нещадно засиделся за бумагами и вышел из офиса позже, чем обычно. Досадное упущение.       В вагоне свободных мест нет, так что Какузу остается стоять у дверей, что не очень-то удобно с тяжеленной сумкой на плече. Книжку приходится держать одной рукой, но она хотя бы маленькая и это не особо мешает. В приоткрытое окно затягивает затхлый, прохладный тоннельный воздух с ароматом креозота, сквозняк тащит смесь чужих духов и пота через весь вагон. Уставшие люди качаются в такт поезда, слышны тихие разговоры и приглушенная музыка из чьих-то наушников. Какузу не обращает внимание на окружение, погруженный в перипетии книжного сюжета, но что-то начинает его беспокоить – ощущение уже знакомое. Шестое чувство легонько подергивает нервы и Какузу опускает взгляд на ноги, тут же находя рядом со своими начищенными до блеска ботинками все те же грязные, белые кроссовки. Он не успевает сформировать мысль, как поезд вдруг дергается, начиная тормозить у станции, а нога в этом засранном кроссовке мимолетно наступает на его чистейший ботинок. На практически отражающей окружающий мир кожаной поверхности появляется пыльный след подошвы. Стереть его не проблема, это понятно, но сам факт.       – Тысяча извинений, – слышится со стороны и Какузу поворачивает на звук голову. Парень тот же, как и ожидалось, но сегодня он выглядит гораздо бодрее. И взгляд живой, и румянец на щеках имеется. Сейчас он коротко, виновато улыбнулся, подкрепляя свои слова, но взгляд почему-то не отвел.       Ответа ждет? Хочет убедиться, что прощен? Какузу дела нет до таких мелочей. Не проявив ни капли эмоций, он возвращается к книге, улавливая шумный вздох, полный недоумения. В целом, Какузу не привык обращать внимание на людей вокруг, слишком мало они для него значат, но этот тип, попавшийся в поле зрения уже второй раз, казался странным. Точнее, не то, чтобы он был странным – за исключением абсолютно седых волос в его-то возрасте – он просто таким казался на каком-то подсознательном уровне или животном инстинкте. Опасности Какузу не чувствовал, но что-то определенно его напрягало.       И начало напрягать еще больше, потому что эта подозрительная личность попадалась ему каждый божий день до самых выходных. Эта бледная моль непременно оказывалась рядом и Какузу не мог отделаться от ощущения, что чувствует на себе взгляд всю дорогу, до самой конечной станции.              Суббота стала глотком свежего воздуха. Какузу проснулся не по будильнику, а когда получилось, выпил не спеша кофе и залип у окна, наблюдая, как сотрудник жилищной компании косит газон перед домом. Довольно безмятежный момент, но в голову вдруг влезла мысль о типе из метро – будет ли он там даже в субботу? Впрочем, какая разница. Главное, что Какузу там точно не будет.       Большая часть автомобилистов свалили загород еще вчера, так что передвигаться на машине сегодня было относительно приятно. Какузу все-таки решился вытащить порш из заточения и только теперь с удовольствием вспомнил, как же эта тачка хороша. Мурчание мотора ласкало слух, кондей охлаждал воздух, тачка слушалась каждого движения, рука идеально лежала на руле – сплошной кайф. Не строя никаких планов, Какузу доехал до торгового центра, намереваясь купить какую-нибудь выпивку. Он не большой фанат алкоголя, да и с его сердцем пить ему не стоит, но теперь-то уже какая разница. Последний день все ближе, так что не грех устроить себе качественный выходной.       Яркий искусственный свет магазина раздражает, Какузу спускается на цокольный этаж центра, чтобы попасть в огромный продуктовый маркет. Лениво обходя суетящихся мамаш с детьми и их утомленных покупками мужей, Какузу идет вдоль рядов, пока, наконец, не доходит до длинного стеллажа с алкоголем, перед которым совсем немноголюдно. Что конкретно Какузу хочет выпить, он и сам не знает, так что выбор будет случайным. Джин, водка, виски, ром… на глаза попадается интересная бутылка – ром «Кракен» с красивой этикеткой. Выглядит достойно. Какузу аккуратно снимает бутылку с полки, оборачивается и едва не роняет ее, вздрогнув от неожиданности – у стеллажа напротив, заставленного пивом, крутится тип из метро, источающий муки выбора. Грязные кроссы на месте, а толстовка поменялась – была серая, а теперь черная с объемным капюшоном. Как он вообще в такую жару в этом ходит?       Быстро оправившись от удивления, Какузу осматривается, пытаясь определить, куда ему идти дальше. Нужно ли взять какой-то еды под стать дорогому рому? Под потолком виднеется табличка «Морепродукты» и Какузу решает, что ему туда. Кто-то ест устрицы под ром? Да плевать в целом, кто как ест – эта мысль вдруг вызывает раздражение, с чего бы Какузу должны волновать правила? Красное вино к мясу, белое к рыбе, ром с мясом и фруктами, черт возьми, кто это решил? Видимо тот, кто не в курсе, что о вкусах не спорят.       Преисполнившись возмущением из-за собственных рассуждений, Какузу проносится мимо стеллажа с пивом, задев бледного типа плечом. Досадно, но оборачиваться точно ни к чему. Хотя тот вообще-то извинился, когда наступил на ногу – возможно, все-таки стоит… не, нахер надо. Закипая теперь еще и из-за этой дилеммы, Какузу ускорился, быстро добрался до касс и расплатился. Пора валить из этой шумной, беспокойной клоаки. Жаль только, что из еды так ничего и не купил.              Для человека, решившего собственноручно закончить свою жизнь, Какузу слишком бездарно просрал два выходных дня, упиваясь с утра до вечера ромом. Возможно, что-то в глубине души надеялось, что удастся нажраться вусмерть и не придется ждать почти месяц до назначенного дня, но, как бы то ни было, этого не случилось. Зато весь понедельник голова трескалась от боли, спину прошибало холодным потом и во рту пересыхало, как в пустыне. Накопленное за два дня похмелье вело с разгромным счетом и Какузу проклинал самого себя за то, что дал такую слабину.       Проглотив третью за день таблетку обезболивающего, Какузу вышел из офиса, щурясь от яркого закатного солнца. За весь день ничего толкового он на работе не сделал, только зависал перед монитором компьютера или над бумагами, словно в сон проваливался. Ни черта не соображал, да и сейчас лучше не стало. Висок все еще слабо пульсировал от боли, шум шоссе бил по мозгам.       Спустившись в метро, Какузу с неудовольствием ожидал поезд, понимая, что тряска в вагоне едва ли сделает его самочувствие лучше. Книга ждала своего момента в кармане пиджака – он точно успеет ее прочитать до конца за эту поездку, осталось совсем немного.       Как и положено в это время, вагон полупустой. Какузу занимает место в углу подальше от остальных пассажиров и тут же достает книжку с твердым намерением ее прочитать и, желательно, не потерять остатки рассудка от головной боли и шума грохочущих колес. Пару станций он минует неплохо, кажется, удалось стабилизировать свое состояние, да и книга хорошо отвлекала, но после третьей что-то пошло не так. Нос уловил запах табачного дыма, да такого отчетливого, словно кто-то курит прямо рядом с ним. Могло, конечно, притянуть от пассажира, который скурил сигаретку-другую перед тем, как спуститься в метро, но в таком случае запах был бы не таким ярким. Какузу недоуменно сводит брови, поднимает голову и видит ответ прямо перед собой – в окне напротив отражается он сам, а справа от него огонек сигареты и бледный придурок, смотрящий в отражение.       Впечатляет.       Какузу, подняв бровь, поворачивается к парню, глядя с явным осуждением. Тот в свою очередь склоняет на бок голову, будто вопросительно, и смачно затягивается, выпуская дым из носа.       – Ты в своем уме? – спрашивает Какузу прежде, чем решить, а хочет ли он что-то говорить по этому поводу. Видимо, хочет, раз уж слова вылетели сами собой.       Парень прыскает со смеху, чуть не подавившись дымом:       – Опа, слава богам, я уж думал ты немой!       – Что за идиотское умозаключение, – ворчит Какузу, тут же коря себя за то, что вообще начал этот разговор.       – Ну, типа… не реагируешь ни на что, я ж тогда извинился… А ты, кстати, не извинился – у меня плечо до сих пор болит.       – Да не гони, – вырывается рефлекторно, необдуманно, Какузу тут же вздыхает, потирая лоб, – Если человек не желает болтать с каждым встречным, это не значит, что он немой.       – У меня проблемы с причинно-следственными связями, – парень подмигивает и расслабленно выпускает дым.       Остальные пассажиры неодобрительно косятся на них, кто-то даже начинает ворчать, намеренно повышая голос, чтобы возмущения были услышаны. Какузу становится крайне неудобно здесь находиться, а вот бледному похоже плевать. Докурив сигарету, он тушит ее о пол вагона и демонстративно разводит руками в сторону недовольных граждан.       – Может, выпьем? – спрашивает он, тут же обернувшись к Какузу.       Вопрос звучит так просто и обезоруживающе, что Какузу на миг ловит сомнения. Тут и гадать не надо, от него до сих пор прет перегаром, что и могло навести парня на мысль о выпивке, но реальность совсем не такова. Пить по будням Какузу точно не привык и не собирался пробовать.       С другой стороны… ему, кажется, хочется. Что это, если не «живи как вздумается» на пороге смерти? Первое время Какузу презирал эту идею, но прожив первую из трех отведенных ему недель, она перестала казаться такой глупой. Потому что до сего момента он не сделал ровным счетом ничего интересного. Полезное – может быть, а еще разобрался с делами (ну, почти). Что он теряет? Если он не явится завтра на работу, никто ему ничего не скажет, он начальник, имеет право.       – Может, – пожимает он плечами, глядя в раскрытые страницы книги. Похоже, дочитать ее в этот раз все-таки не получится.       Почему-то Какузу позволяет себя вести. Он выходит за бледным за одну станцию от своей, поднимается, ни слова не говоря, следует за ним по улице, даже не осматриваясь. В голове лениво ворочаются мысли о перспективах его решения, о том, что этот тип может оказаться кем угодно, вплоть до маньяка-убийцы, но это совершенно не пугает. Трудно напугать того, кто назначил себе день своей смерти. При таком раскладе, если это случится раньше – разве плохо?       – Я Хидан, кстати, – говорит вдруг парень, чуть притормаживая, чтобы поравняться с Какузу. Тот неопределенно мычит в ответ, чуть кивнув.       – Чего «угу», я, между прочим, назвал тебе свое имя. Не хочешь сделать то же самое? – не унимается Хидан, настойчиво заглядывая в лицо.       – Какузу, – собственное имя звучит как диагноз. Забавно, это ли не смирение.       – Вот, теперь все правильно. И мы уже пришли.       Солнце уже скрылось за рядами высоток, зажглось уличное освещение. Какузу поднимает взгляд, сходу натыкаясь на невзрачную, слабо подсвеченную вывеску: «Не то место». Отдельно стоящее здание, отделанное деревом и выкрашенное в темно-синий, маловато для бара в полном смысле этого слова, да и выглядит не очень приветливо. На двери висит небольшая табличка с режимом работы, опутанная рыбацкой сетью, над вывеской Какузу только сейчас замечает весло.       – Не обращай внимание, Кисаме фанат Хемингуэя.       Как связано весло, сеть и Хемингуэй, Какузу не понял, но кивнул.       Хидан постучал в дверь и толкнул ее, решительно заходя внутрь. На секунду засомневавшись, Какузу обернулся, словно пытаясь запомнить район, в котором он находится. Из бара тянуло ароматом благовоний и чего-то жареного. Вздохнув, Какузу идет вслед за Хиданом и закрывает за собой дверь.       Заведение и правда маленькое: вдоль широкой барной стойки тянется ряд стульев, а отдельных столов нет вовсе. Скудное освещение позволяет разглядеть книжный шкаф во всю боковую стену, набитый книгами, веревочную лестницу на противоположной стене, используемую в качестве декораций, и дверь в туалет, увенчанную башкой горгульи с кольцом в носу, словно на двери средневекового замка. Обстановка откровенно странная, намешанная из всего, что под руку попалось, но из старого, кассетного приемника тихо мурлычит блюз, а за это Какузу способен простить очень многое.       – Что пьешь? – спрашивает Хидан, усаживаясь на стул.       Какузу садится рядом, расстегивает пиджак, думает над ответом. Вообще-то всю жизнь ничего не пил. Все выходные пил ром. Понравилось ли ему? Пожалуй, скорее да, чем нет.       – Ром, – отвечает он. Хидан одобрительно улыбается.       – Точно, тогда ты купил ром. «Кракен»? У Кисаме есть такой.       Какой наблюдательный. Это немного настораживает.       – Рад видеть, – за стойкой появляется бармен, здоровенный мужик с выбритыми висками. Выглядит, честно сказать, неприветливо и угрожающе – взгляд прищуренный, цепкий, напряженная челюсть, черты лица острые, точеные, плечи широченные. Похоже, он в этом заведении и хозяин, и бармен и вышибала.       – Давай «Кракена» со льдом, – Хидан складывает на стойке руки и чуть наклоняется вперед, – и твою фирменную рыбу.       – Рыбу придется подождать, еще не разделана.       – Мы не спешим. Так ведь?       Над этим простым вопросом Какузу задумывается дольше, чем положено. Словно пребывает в прострации. Не придумав аргументов «против», он кивает. Аргументов «за» он, кстати, тоже не придумал, но будь что будет.       Какое-то время в помещении звучит только музыка, да стук ножа о разделочную доску, доносящийся с крохотной кухни за перегородкой. Потом Кисаме принес стаканы и ушел снова. Какузу наблюдал за кубиками льда, слушал музыку и себя, надеясь ощутить хоть какую-то реакцию на происходящее, но упорно ничего не находил. Пожалуй, он уже и не помнит, когда последний раз был настолько спокоен – это даже кажется ненормальным, словно ему выключили какой-то из мозговых центров. Единственное, что он чувствует отчетливо – даже слишком – это взгляд, и поскольку кроме Хидана здесь больше никого нет, то и гадать, чей он, ни к чему.       – Так кто ты? – Хидан спрашивает без эмоций, без интереса. Будто и не спрашивает вовсе.       – И это твой вопрос?       – Ага.       – Человек, – Какузу пожимает плечами и замечает, что Хидан едва заметно улыбается всего на секунду.       – Без фантазии.       Неопределенно хмыкнув, Какузу делает глоток из стакана, а потом сразу еще один, почувствовав внезапно страшную жажду. Ром, конечно, не утолит ее, но он не против иллюзий.       Хидан лениво вращает стакан, наблюдая, как плавает лёд. Какое-то время он молчит, просто наблюдая, и его лицо не выражает совсем ничего, даже банальной усталости. Подперев рукой голову, он отпивает из стакана.       —Любопытно, — как-то отстраненно бубнит себе под нос он и, чуть повернувшись, повышает голос, — Ты словно не отсюда. Будто тебе скучно жить.       Какузу не сдерживает усмешку, посчитав замечание ироничным:       — Может, так и есть.       — Тогда мне тебя жаль.       — Жаль? — брови сами ползут вверх, — Ты меня сюда жалеть позвал?       — Не, — Хидан легко взмахивает рукой, — просто ты показался мне странным.       Умозаключение откровенно веселит, но Какузу сдерживает смех, прикрывая рукой растянувшиеся против воли губы. Кто бы говорил о странностях. Бросив на Хидана скептичный взгляд, он снова отпивает свой напиток, чуть поморщившись от того, какой он холодный. Но идёт выпивка легко. Тепло начинает расползаться по телу, а головная боль давно прошла.       Хидан щурится, его взгляд вдруг делается серьезным, колючим даже. Это чувствуется, Какузу поворачивается к нему, облизывая губы. Странно, но Хидан ничего не говорит, только смотрит так изучающе, будто на Какузу проецируется какая-то научная статья из Википедии.       — Что? Дыру во мне взглядом прожечь пытаешься?       — Прости, засмотрелся, — короткий смешок прячется за глотком и Хидан отводит взгляд, продолжая улыбаться.       «Какая дешевая отмазка», — думает Какузу, но решает ее не озвучивать. Это породит пустой спор, в котором не родится никакой интересной истины. Вместо этого он молча рассматривает корешки книг в шкафу, отмечая, что у Кисаме отличный вкус. Будь у Какузу немного больше времени, он бы ходил сюда, чтобы просто почитать за стаканчиком горячительного в неплохой в общем-то компании. Компании Кисаме, конечно. Хидан пока не вызывал такого уважения.       Больше ничего стоящего не прозвучало в стенах этого маленького бара. Какузу пил, стараясь не думать ни о чем, а Хидан, казалось, напротив, пил постоянно размышляя. Временами они перебрасывались бессмысленными фразами, но вопросов больше никто не задавал. Когда в бар зашли посетители, Хидан засобирался домой и в этом Какузу был с ним согласен. Ром приятно расслабил, в голове блаженно кружили пылинки, мысли утихли и это более чем устраивало. Выйдя из заведения, разошлись в разные стороны даже толком ничего друг другу не сказав, и Какузу был уверен, что это больше не повторится.              Уже на следующий день Хидан попался ему в метро снова. Как и раньше, словно материализовался рядом и вопросительно выгнул бровь. Пожалуй, это удивило, но Какузу позволил бытию случаться так, как ему того хочется. Он кивнул, и они снова вышли на той же станции, дошли до бара и выпили по стакану. На этот раз это было виски.       Какузу сам не заметил, как начал ждать этих встреч. Подсознательное посылало волну тепла при мысли о дороге домой после работы, предвкушение мурлыкало в груди, но настолько ненавязчиво, что он не успевал заметить. С каждым днем посиделки в баре становились все дольше и в какой-то момент добраться домой после уже становилось затруднительно, потому что метро успевало закрыться. Приходилось не жалеть денег на такси.       Вторая неделя пронеслась быстрее первой, но о ней было, что вспомнить. Иногда Какузу ловил себя на мысли, что зря он это затеял, но переживал не за себя. Его дни сочтены и решение, которое он принял, неоспоримо и сейчас, в конце концов он свыкся, сжился с этой идеей, подготовился и был уверен в его правильности. Проблема была в Хидане, который об этом не знал, да и ни к чему ему об этом знать. Наверно, у него появятся вопросы, когда в один из дней Какузу не зайдет в поезд метро, но задать их будет некому. Конечно, спустя время он все равно наткнется на новость о самоубийстве руководителя одной из самых крупных компаний города, и все поймет сам.       Эгоистично ли это? Какузу не мог себе ответить. В каком-то смысле ему было совершенно наплевать. По крайней мере у него есть еще неделя, чтобы просто приятно провести время. Не стоит себе в этом отказывать.              Дождь зарядил еще с ночи — нудный, монотонный, совсем не похожий на летний. Для унылого понедельника вполне подходящая погода. Какузу маялся в офисе, понимая, что от него здесь уже мало, что зависит. Еще на той неделе он выбрал себе замену, но говорить об этом не спешил, все будет написано в завещании, о котором все узнают уже после его смерти.       После обеда начало клонить в сон. Какузу сопротивлялся, в груди появилась тревога — то ли это из-за дождя, то ли из-за давления. Не хотелось чувствовать болезнь в последнюю неделю, это испортит все впечатление. Мысленно он просил сердце держаться, ведь поражение он уже признал. Хотелось выпить кофе, но, конечно, не стоило. Приступ тахикардии тоже ни к чему.       Темнеть начало раньше. Рваные, серые облака скрывали собой закат. Какузу вышел из офиса под зонтом, быстрым шагом добрался до метро и спустился, начиная чувствовать нетерпение. Почему-то оно отдавалось в глубине души злостью, будто ему чего-то очень не хватало, но он не знал, где это взять. Да и чего именно не хватало, тоже не знал. Ощущения без причины, вопросы без ответа — абстрактный мусор, на который раньше даже внимание обращать было не с руки, теперь оно без остановки крутилось в голове, путало, сбивало с толку.       Когда двери вагона открываются, Какузу первым делом видит Хидана. Тот стоит прямо напротив, у противоположных дверей. У него нет зонта, волосы мокрые настолько, что с них капает на плечи, но он улыбается. Рукава толстовки сырые до локтя, шнурки в грязно-белых кроссовках стали еще неряшливее. Какузу выдыхает и оказывается рядом в пару широких шагов. Говорить ничего не нужно, система уже отлажена — Хидан ведет, Какузу следует. Их маршрут всегда одинаков и будет таким и сегодня.       В баре неизменный полумрак, пыль взвивается под светильниками из-за сквозняка от открывшейся двери. Кисаме приветствует молчаливым кивком, сразу ставит на стойку два стакана. Сегодня джин, прозрачный, как вода. Обычно они разговаривают очень мало, в основном просто составляя друг другу компанию. Сделав первый глоток, Какузу чувствует привкус хвои, холодность, резкость напитка, но наслаждается. Кисаме меняет в приемнике кассету, саксофон начинает очередную меланхоличную песню.       Хидан сегодня зависает взглядом на Какузу чаще, это чувствуется. Его удается на этом поймать, но он лишь ненавязчиво усмехается и покачивает в руке стакан. Когда Кисаме приносит новую порцию, Хидан чуть поворачивается на стуле в сторону Какузу и опирается на стойку.       — Слышал, что в новостях говорят?       — Что? — без интереса отвечает Какузу.       — Идет ураган. Будет наводнение из-за дождя.       — Бывает.       — А если все будет сильнее, чем обычно? — Хидан говорит без нажима, без интриги, словно рассуждает, — Что, если на этот раз город действительно смоет?       — Откуда мне знать.       — Если бы завтра был последний день — ты бы что сделал?       Какузу замирает на миг, только пальцами постукивает по стакану. Сколько раз он себе этот вопрос задавал? Ответов припасено невиданное количество, но все они фикция. Врать не хочется, говорить правду — тем более. Какузу выбирает молчание.       Хидан настаивает:       — Вот не из банальщины, типа прыгнуть с моста или сказать близким, как сильно их любишь. А реально — что ты, Какузу, сделал бы?       Нет никаких близких. И родных тоже. А прыгать с моста и правда банальщина. Какузу хмыкает, но отвечает, не глядя и не задумываясь:       — Перестал бы делать вид, что мне ничего не нужно.       Он мог бы удивиться своему ответу, но уже устал. Пора признать — за неделю до смерти перестаешь удивляться и отдавать себе отчет. Слова вылетают быстрее, чем приходит осознание, мысли живут своей жизнью. Ему и самому непонятно, сказал ли он правду, или инстинктивно соврал.       Хидан медленно улыбается и отворачивается, отпивая джин:       — Какая глубокая мысль.       Обстановка странно мягкая. Кисаме где-то на кухне, в баре тихо играет музыка, тепло, пахнет солью, деревом и алкоголем. По карнизам стучат капли дождя, снаружи шумят машины, разбрызгивающие лужи по тротуарам.       — А я бы, наверно, напился до отключки, — задумчиво говорит Хидан, — И трахнул бы кого-нибудь красивого. И странного. И одинокого, — он поворачивается и смотрит на Какузу почти невинно, — Например, тебя.       Какузу не отвечает. Он смотрит в бокал, не понимая, что должен чувствовать. И чувствует ли он что-нибудь вообще. Такие слова должны заставить смутиться, или вызвать интерес, или… откуда ему знать. Такого ему никогда не говорили.       — Это всего лишь теория, — говорит он, не придавая словам вес.       Фыркнув, Хидан усмехается. Какузу пьёт ещё. Глаза мутнеют, спина расслабляется. Почему-то этот разговор его не напрягает, но вопросы рождаются в голове сами собой. Допив стакан, он закуривает и спрашивает:       — Чего ты вообще хочешь?       Вопрос абстрактен до нельзя. Правильного ответа нет, неправильного тоже. Что-то вроде того самого вопроса, который задал Хидан в их первый визит сюда. В целом, Какузу ответа и не ждет, прислушивается к себе, есть ли ему самому что-то сказать, но внутренний голос предательски молчит.       — Сейчас? — Хидан щурится, словно присматривается, — Чтобы ты перестал выглядеть так, будто вот-вот помрешь.       Музыка сменяется медленной джазовой мелодией. Какузу сжимает зубы. «Ему неоткуда знать, успокойся». И все равно по нервам расходится дурное предчувствие.       Какузу отвечает хрипло, почти не слышно:       — Мне уже нечего терять.       — Тогда чего ты ждёшь?              Они вышли на улицу. Ветер — тёплый, вечерний, с запахом мокрого асфальта и старых деревьев. Хидан шёл впереди, не оглядываясь, знал, что Какузу всё равно идёт за ним. И он действительно шёл. Без вопросов, без планов, без, как ни странно, каких-либо опасений. Тело двигалось само, разум плыл в ритме алкоголя и медленно гаснущей тревоги.       — Недалеко, — бросил Хидан через плечо, и чуть задержал взгляд, в котором мелькнуло беспокойство.       Дом, к которому пришли, выглядел просто — таких сотни в городе, но на двери Какузу замечает домофонную систему с видеонаблюдением, как в его доме, а в подъезде бросается в глаза идеальная чистота и аромат жасмина в воздухе. Если это и премиальное жилье, то оно очень умело маскируется.       Поднялись на лифте, Какузу стоял напротив зеркала. Под глазами тени, губы сухие, потрескались, глаза покраснели. Наверняка давление шалит, но из-за алкоголя этого даже не чувствуется. Какузу поднимает руку, загорается экран часов — пульс 127. Не так уж плохо, могло быть хуже.       Дверь квартиры открылась с неприятным, скрипучим звуком, будто сопротивлялась. Первое, что он чувствует — запах, состоящий из множества производных: пряный табак, ладан, пыль, старые книги, что-то жареное и немного железа. Какузу замер на пороге, пытаясь осмотреться, но всё помещение тонуло во мраке.       — Не пугайся. Я в таких пространствах думаю лучше, — замечает его замешательство Хидан, кидая ключи на полку. Он легко касается выключателя на стене и тьму разбавляет слабый, приглушённый свет.       Квартира была темной и захламлённой, но не убогой. Огромный кожаный диван с драными подлокотниками, черный ковёр, по углам стопки книг, виниловые пластинки, странная люстра из велосипедных цепей. На полу пара тарелок, рубашка, скомканный лист бумаги с чем-то написанным. На стене картина с графически изображенным сердцем.       — Ты живёшь здесь? — зачем-то уточняет Какузу.       — Иногда, — Хидан проходит мимо, оставляя у шкафа промокшие кроссовки, — У меня ещё есть пара мест, но это ближе.       Он проходит вглубь комнаты, включает свет — тёплый, рассеянный. Какузу медленно идет за ним, чувствуя, как под ногами поскрипывают доски. Пол деревянный, тёплый, добротный и явно старый. В углу стоял барный шкаф, наполовину заставленный алкоголем и чем-то, что напоминало медицинские банки и пробирки.       Хидан садится на пол возле дивана, сразу потянувшись за сигаретами.       — Присаживайся куда хочешь, — мягко говорит он, вытягивая из-под дивана пепельницу, напоминавшую медицинский лоток для инструментов. Приглядевшись, Какузу замечает среди окурков скальпель и пару засохших капель крови.       Какузу садится рядом. Голова шумит, но мысли — удивительно тихие. Он берет сигарету, вертит в пальцах. Дождь закончился, но капли все еще стучат по козырьку. Закурив, он осматривается еще раз, с трудом сопоставляя Хидана и это жилище. На первый взгляд, здесь царил обычный бардак, но если приглядеться, то можно заметить, что валяющийся на столике одеколон из последней коллекции нишевого японского парфюмера, из шкафа выглядывает брендовая косуха, а на полу валяется мятая упаковка коллекционной пластинки, которую еще попробуй найди, где купить. Хиданов внешний вид не соответствовал стоимости этой квартиры и вещей.       Это ужасно интриговало.       — Я надеюсь, ты знаешь, зачем ты здесь, — говорит вдруг Хидан, глядя в потолок.       — Возможно, — ровно отвечает Какузу, но сомнение внезапно врывается в голову, как стрела. Легкий приступ паники, вполне естественный.       Хидан поворачивается, теперь их разделяют сантиметры.       — Если хочешь — можешь уйти, я тебя не держу.       В комнате становится вдруг очень тихо. Даже капли на какое-то время перестали скатываться на железный карниз.       А потом он наклоняется — без резкости, без угрозы, просто приблизился. Какузу не двинулся. Потому что ему действительно нечего терять.       Комната будто сгущается вокруг них, стены дышат медленно, ритмично, как живое существо. Какузу сидит, опершись спиной о стену, глаза полуприкрыты. Он не пьян в привычном смысле, но он точно устал быть трезвым.       — Из тебя слова не вытянешь, — говорит Хидан, почти шепчет, наклоняясь ближе.       Какузу не отвечает, смотрит перед собой, ни на чём толком не фокусируясь.       — С тобой что-то не так, — продолжает Хидан, — выражение лица... как у людей, которые делают что-то не потому, что хотят, а потому что больше ничего не чувствуют.       Он не спрашивает разрешения, просто медленно касается пальцами скулы Какузу, и тот не отстраняется. Даже не моргает.       — Тебе вообще всё равно, да?       — Да, — выдыхает Какузу.       — Посмотрим, насколько.       В следующую секунду он уже целует — не жадно, не спеша, почти бережно. Какузу не отвечает, но и не сопротивляется. Его тело как пустая эфемерность: принимает, но ничего не дает взамен. Пальцы Хидана блуждают по его рубашке, расстёгивая пуговицы неторопливо. Всё в нём — уверенность, но без давления, он знает, что делает. Какузу позволяет. Не потому, что хочет, а потому, что не видит причины не позволить.       На его коже шрамы, усталость, тонкая дрожь, которую он сам не замечает. Хидан касается еле-еле, будто ищет наощупь тепло — остался ли там кто-то под этим плотным панцирем.       — Ты весь как камень, — шепчет он и кладет на грудь ладонь, замирает, словно считает, — расслабься.       Какузу вздыхает медленно, почти жалко. Сердце бьется неровно весь вечер, словно предупреждает, и ему бы прислушаться, но какая уже к черту разница. Осталась всего неделя и все будет кончено. Уголок губы дергается, Какузу чуть хмурит брови. Мысль о смерти не вызывает привычного спокойствия, вместо него приходит досада.       Склонив голову на бок, он смотрит перед собой. Его рука, наконец, слабо двигается — ладонь ложится на шею Хидана, нерешительно, почти машинально.       — Я не хочу думать, — говорит он, — Просто делай, что хочешь.       Хидан смотрит на него внимательно, без улыбки.       — Нет. Я сделаю только то, что тебе нужно. Даже если ты сам не знаешь, что это.       Какузу зажмуривает глаза. Досада становится сильнее. Он так этого боялся, не верил, что это возможно, но, кажется, он больше не хочет умирать.       И впервые за долгое время Какузу не держит себя в руках. Ему не нужно держать, у Хидана тоже сильные руки.              Свет в квартиру просачивается тонко и лениво. Через щели в плотных шторах — полосы пыльного солнца. В комнате пахнет благовониями, кожей, табаком и чем-то лёгким, неуловимым.       Какузу просыпается первым. Его тело отзывается тяжестью и ломотой в затылке, но не от алкоголя — от возвращения в себя. Он лежит на боку, под рукой чужое тепло. Хидан спит, лицо полу утонувшее в подушке, волосы растрёпаны. На нём ничего, кроме света.       Какузу медленно садится. Тянет лопатки, разминает шею. В голове — блаженная тишина, ни тревоги, ни вины. Он успевает натянуть рубашку и сесть у окна, когда просыпается Хидан.       — Неплохо выглядишь, — говорит тот, жмурясь от солнца.       Какузу не оборачивается. Хидан зевает, натягивает одеяло до пояса, присматривается.       — Слушай… Я не из тех, кто с утра устраивает эмоциональный разбор. Но ты вчера... вел себя странно, — замолкает, в ожидании реакции, но, не дождавшись, продолжает: — Типа как... будто всё происходящее не имеет к тебе отношения.       Какузу выдыхает. Не тяжело, просто выдыхает воздух, который задержал внутри.       — Потому что так и было.       Он встаёт, уходит на кухню, наливает себе воды. Молчит. Смотрит в стакан. Наверно, он должен рассказать все как есть — исчезать после ночи не в его правилах. Вернувшись в спальню, он садится на край кровати, отпивает воды и ставит стакан на тумбочку. В каждом движении — нерв. Он трет лицо руками, не понимая, что должен сказать. И все же говорит:       — У меня проблемы с сердцем.       Хидан поднимает брови, садится прямее и слегка улыбается.       — Тоже мне редкость, — он массирует себе плечо, чуть склонив голову, — На что намекаешь? Что тебе не положены нагрузки?       — Мне не положено жить. Хроническая сердечная недостаточность.       Какузу растерянно смотрит на свои руки. Зачем он назвал диагноз? Конечно, звучит он грозно, но едва ли Хидан имеет хоть малейшее представление о том, что он значит.       — Не хочу ждать, пока болезнь меня убьет, — продолжает он, стараясь придать голосу уверенности. Пока вроде получается.       В комнате воцаряется тишина. Слышно, как дышит Хидан, но он молчит, не двигается, только смотрит — Какузу чувствует, что смотрит. Наверно, ему не понравилось то, что он услышал. Понять можно — самоубийц никто не уважает.       — Так ты собирался?.. — Хидан не продолжает фразу, лишь спрашивает, будто уточняя.       — Уже назначил дату. Осталась неделя.       Непонятно, почему Какузу ожидал какой-то бурной реакции. Возможно, ему хотелось бы, чтобы она была — в кино, например, в такие моменты начинают кипеть страсти, разговоры на повышенных тонах, мольбы и слезы. Он, конечно, не в кино, а Хидан не любящая жена, так что ждать нечего. Тишина служит ответом.       Вздохнуть не получается с первого раза, грудь будто стянуло канатами. Какузу проверяет пульс — 136. Тенденция очевидная и очень неприятная, организму становится хуже.       Позади слышится шорох одеял, матрас проминается за спиной. Хидан садится рядом, прислонившись к плечу.       — И ты не думал, что кто-то может захотеть, чтобы ты остался?       Какузу смотрит на него. Глаза такие бледные, словно выгоревшие, но в них дрожит нечто живое.       — Не думал, — честно отвечает он, — И пока не уверен, что это что-то меняет.       Поджав губы, Хидан медленно кивает. На его лице непонимание, но он больше не говорит ни слова. Одевшись, он уходит на кухню, откуда вскоре начинает доноситься аромат кофе.       А спустя пару часов они выходят на улицу и, задержав друг на друге взгляд ненадолго, расходятся в разные стороны.              Какузу не нашел в себе сил тратить последнюю неделю на работу. Он сделал все, что должен был, перепроверил каждый документ и теперь от него мало, что зависело, оставалось дождаться срока. Сославшись на простуду, он оставался дома, чувствуя, как сердцу становится хуже.       Каждое утро он зачем-то просматривал статистику сна в приложении — низшая отметка пульса не радовала, сердце загонялось даже во сне. Это удивительно, но тело словно полностью поняло концепцию ограниченного времени, оно будто старалось подстроиться и не опоздать на собственную казнь. Иногда Какузу с трудом делал вдох — грудную клетку сжимало спазмом. Слабость злила. Настроение стремительно портилось.       Когда начинало вечереть, Какузу представлял, как едет с работы домой: заходит в метро, спускается, дожидается поезда, в вагоне которого его наверняка ждет Хидан. Уже третий день, как Какузу не выходит из дома, а Хидан, вероятно, едет в бар в одиночестве. Возможно, стоило перед ним объясниться, попрощаться, сказать спасибо за проведенное время. Наверно, это звучало бы ужасно глупо.              В комнате кромешная тьма, за стеной ворчит холодильник. Какузу закрывает глаза, стараясь уснуть, но сердце бьется слишком часто, отвлекая от сна и нагнетая тревогу. Не к месту вспоминается Хидан, полумрак в баре, тихая музыка. Улица, дождь, мрачная квартира. Сейчас Какузу вдруг чувствует досаду — ему кажется, будто он пропустил что-то той ночью из-за своего фатализма. Ему стоило быть отзывчивее, стоило разрешить себе чувствовать хоть что-то, кроме какой-то неуместной жалости к себе. Казалось, жалость давно закончилась, когда пришло смирение, но он ошибся. Человеческую природу не так-то просто обмануть, хотя Какузу был уверен, что смог убедить себя в правильности своего решения.       Размышления плавно становятся дремотными фантазиями. Какузу представляет, как встретил Хидана в метро снова, как они идут к нему домой, мимо невысоких домов и детских площадок. На стене та же картина с сердцем, на полу пачка сигарет и подушки. Они бы лежали на полу, разговаривая обо всем подряд, Какузу обязательно спросил бы, что скальпель делает рядом с сигаретными окурками.       Возможно, утром он бы не ушел, приготовил бы кофе и какой-нибудь незамысловатый завтрак, а потом они провалялись бы в постели весь день. Они бы переспали не один раз, и с каждым разом Какузу бы обнимал Хидана все сильнее, теряясь в его тепле. Рано или поздно они бы съехались, можно было бы жить вместе у Какузу, все-таки от его дома ездить на работу удобнее. Он понятия не имеет, работает ли Хидан, но это не имело бы значения.       Наверно, Какузу был бы даже счастлив какое-то время. Он принимал бы таблетки, которые выписала врач-кардиолог, контролировал бы пульс, следил за здоровьем. Хидан бы бесконечно сыпал советами из интернета, типа «отвар из стеблей одуванчика полезен для сердца», и это вызывало бы искреннюю улыбку, которой Какузу непременно бы поделился через тактичный поцелуй.       Хидан бы встречал его дома после работы. Устраивал бы бардак и разбрасывал вещи. Открывал бы окна нараспашку, терял бы пачки сигарет, однажды принес бы с улицы котёнка.       А потом неизбежное все равно настигло бы Какузу, насколько бы он ни был к этому не готов. Быт превратился бы в рутину, он стал бы обузой, неспособной выполнять простейшие вещи. Хидан, даже если остался бы рядом, натянуто улыбался бы, но едва ли смог бы скрыть усталость в глазах. Котёнок бы мешался под ногами.       В итоге боль, реанимация, смерть.              Какузу распахивает глаза, понимая, что уже утро. Сна будто бы и не было — самочувствие такое же паршивое, как и вчера. Сегодня последний день и Какузу почему-то к этому готов. Он не прислушивается к себе, быстро выпивает кофе, одевается и выходит из дома. По его давно сформированному плану, обжираться таблетками следовало на работе, чтобы хоть кто-нибудь имел возможность найти его хладный труп. Это гораздо лучше, чем гнить дома, пока соседи не начнут с ума сходить от непонятной вони.       В офисе пахнет чернилами принтеров, бумагой и дорогим деревом стойки ресепшена. Какузу прикрывает дверь, будто собирается пару часов поработать в тишине. На столе аккуратная стопка бумаг, завещание уже распечатано, подписано у нотариуса, письменные распоряжения для коллег подписаны и заверены печатью. Телефон Какузу кладёт экраном вниз: уведомления не нужны.       Блистеры таблеток шуршат громко, раздражая слух, фольга царапает кожу. Какое-то время Какузу смотрит на горстку таблеток в руке, с удивлением осознавая, как такая малость способна оборвать его жизнь. Это не сомнение, это привычка проверять детали. Вода комнатной температуры оставляет на языке металлический привкус. Глоток. Ещё. И ещё один.       Грудь сжимается от волнения, на миг захватывает дух. Какузу садится в кресло, откидываясь на спинку и глубоко вздыхая. В кабинете стоит тихий гул кондиционера, стрелка настенных часов отсчитывает секунды. Где-то звонит телефон, кто-то торопливо проходит по коридору мимо кабинета. Жизнь идет своим чередом, все заняты работой.       Пальцы медленно немеют. Воздух густеет. Края картинки темнеют, как мокрая бумага. Какузу закрывает глаза просто потому, что моргать долго. По крайней мере, ему так кажется. Дышать становится тяжелее, в груди давит, начинает клонить в сон. По всему выходит, что ему повезло и организм действительно заснет, прежде чем отключиться окончательно. Наручные часы выдают короткий жалобный писк, предупреждая о нарушении сердечного ритма. Глаза уже отказываются открываться, мысли путаются, первобытный страх прожигает в сердце дыру. Какузу перестает чувствовать руки, контролировать дыхание не получается, пульс долбит набатом в уши. К затылку будто приложили лёд, сознание путается и Какузу не успевает заметить, как оно полностью отключается.       «Не надо» — слова не получается произнести, с губ срывается только длинный, хриплый выдох. Тело почему-то ощущает холод, сквозь закрытые веки пробивается яркий свет. Руку обжигает, словно кто-то пустил по венам расплавленный металл. Какузу неосознанно дергается, но что-то держит его.       — Сатурация падает, — незнакомый, грубый голос слышится будто издалека, прерываемый каким-то нудным жужжанием. Что-то грохочет, скрипит и пищит. Слишком много звуков вокруг.       — Я отказываюсь, — Какузу удается оформить назойливую мысль в слова, хотя он до сих пор не понимает, что конкретно происходит. Возможно все это бред умирающего мозга, но это не имеет особого значения.       — Юридический отказ не оформлен, сознание спутано. Работаем. Поправь катетер.       Сознание тухнет снова. В абсолютной темноте небытия ничего нет, там тихо и спокойно, но рецепторы начинают улавливать запахи. Спирт, аптисептик, формальдегид. Потом пробиваются звуки: звон чего-то металлического, щелчок, неразличимые голоса. Тьма светлеет плавно, Какузу рефлекторно кривится от света. Кто-то держит его за запястье, и он тянет руку, пытается вырваться.       — Нихрена от сердца не осталось…       — Готовьте аппарат, потом разберемся.       Кожу обдает холодом, чужие руки держат за плечи, что-то плотно прижимается к лицу, давит на шею. Мысленно Какузу пытается вынырнуть из темноты, отбиться, умолять не вмешиваться, но тело уже не улавливает импульсы и не слушается. Горло немеет, пространство словно качается, как корабль на волнах и сознание вновь ускользает, оставляя все звуки затихающим эхом.              Следующее пробуждение похоже на обычный выход из сна. Тишина давит, в ушах звенит, но постепенно все выравнивается, уступая тихому писку реанимационных мониторов. Поблизости что-то мягко жужжит. Тело, словно каменное, отказывается двигаться, но Какузу все же удается шевельнуть пальцами. Это окончательно приводит его к первой на сегодня оформленной мысли — у него не получилось.       Открывать глаза больно, хотя свет в палате приглушенный. Какузу никогда в жизни не чувствовал себя так паршиво и теперь совершенно искренне сожалел о своем неудавшемся самоубийстве. Точнее, именно о том, что оно не удалось. Все это казалось издевательством лично над ним — едва он смирился и почувствовал себя хозяином собственной жизни, как кто-то посчитал, что имеет право решать за него. Он установил свои правила. Он выбрал смерть. Так какого черта он снова дышит!       Горло дерет, будто песок жрал, во рту привкус металла и чего-то горького. Из носа тянутся тонкие канюли, в руке катетер, ребра сжимает тугой повязкой. Сердце… не болит?       Какузу медленно поднимает голову, опуская взгляд. Грудь обмотана тугой повязкой, из-под нее наружу торчат толстые красные трубки и прячутся под покрывалом. Осторожно сдвинув руку, Какузу кладет ее на грудь, но не чувствует привычного биения. Прислушивается — что-то не так. Вместо стука под ладонью едва ощутимая вибрация. Монитор начинает пищать чаще, почему-то в висках стучит паника. Может, все-таки получилось и это вовсе не жизнь? Никто ведь не знает, что там после смерти. Это ад? Посмертие? Агония?       — Не дергайся, — строгий голос резко обрывает поток беспорядочных мыслей. Какузу замирает, откидываясь на подушку и закрывает глаза. Пальцы принимаются неконтролируемо дрожать, в ушах снова нарастает гул, на лбу выступает холодный пот.       Щелкают переключатели, дышать вдруг становится легче. Плеча касается рука, пальцы поправляют трубки и убирают со лба прилипшие волосы. Какузу приоткрывает глаза, чуть поворачивая голову, и едва не давится воздухом. Закашлявшись, он не удерживает болезненного стона и тут же чувствует теплую руку на шее.       — Глубоко вдохни и на счет три медленно выдохни.       Получается не сразу. Какузу снова поднимает взгляд, неверяще смотрит на Хидана и пытается сказать что-нибудь, но вместо этого просто беспомощно шевелит губами. Это точно Хидан, а он точно умер, потому что иначе это невозможно.       У Хидана потухший, усталый взгляд, под глазами темные синяки. На бледной коже розовеет полоса от медицинской маски, пряди слипшихся волос выбиваются из-за ушей. Вместо черной толстовки — бледно-голубая форма, на груди покачивается бейдж с фотографией.       — Поздравляю, — говорит он без тени улыбки, — Ты выжил.       Какузу сводит брови, медленно моргает. Хидан подносит к его лицу стакан с трубочкой — вода противно теплая, но сейчас это самое вкусное, что Какузу пил за долгое время. Жжение в горле проходит, язык перестает липнуть к нёбу.       — Не… надо было, — с трудом произносит он, не узнавая собственного голоса.       — Ты забыл, — без эмоций отвечает Хидан, — что отказ от реанимации нужно оформлять заранее.       Внезапно очнувшаяся рациональность метафорически бьет под дых. Какузу столько всего предусмотрел, уверенный, что подготовился, но забыл едва ли не самую главную деталь, делающую его выбор абсолютно законным и неоспоримым.       Хидан подкатывает к койке табурет, садится, складывает вместе руки. На запястьях следы от тесных перчаток. От него пахнет антисептиком и кофе.       — Так ты врач? — Какузу уточняет очевидное.       — Кардиохирург, — Хидан проводит по волосам ладонью и вздыхает, — Тебе не повезло, что ты решил сделать это в мое дежурство. Возможно, другие не стали бы так заморачиваться.       — Что ты сделал?       — Выбил для тебя искусственное сердце. Придется привыкнуть к жужжанию.       Только теперь Какузу понял, что слышит все это время. С трудом различимый гул словно на подкорке сознания, а не в ушах. Раздражает он, или успокаивает — Какузу еще не определился.       Нахмурившись, он почему-то пытается вспомнить все, что знает об искусственных сердцах: его врач даже не предлагала ему подобный вариант из-за новизны метода, но, кажется, успешные кейсы были. Сперва это использовали для поддержания жизни, пока пациент ожидал трансплантации донорского сердца, но сейчас сердца-моторы рассматривали в качестве постоянного органа. Не без ограничений для пациента, разумеется. По крайней мере в случае Какузу донорское сердце помогло бы ненадолго, болезнь сожрала бы и его, но в случае с неорганическим органом, кажется, его шансы значительно увеличиваются.       — Ты злишься? — спрашивает Хидан, — Или боишься?       — Не знаю. Злюсь, наверно. Ты лишил меня выбора.       — И я злился. Ненавижу прямые линии на мониторах.       Почему-то это бьет по нервам сильнее всего. Какузу не понимает, до сих пор не понял, как кто-то посторонний может переживать за него. Он мысленно поправляет себя: Хидан не совсем посторонний, но Какузу не рассчитывал увидеть его снова, по крайней мере не в этой жизни. Все это какая-то ирония, словно вся вселенная подшутила над ним, создав Хидана именно в этот период времени, чтобы он возник в том вагоне метро и нагло вписался в чужое личное пространство. Это слишком трудно осознать.       — Что ж, и… как теперь с этим жить? — спрашивает Какузу, лишь бы больше не думать ни о чем.       — Эти трубки мы уберем, — Хидан склоняет голову, трет глаза, и говорит стандартными фразами: — Орган работает на внутренней батарее, подзарядка производится внешним аккумулятором. Ориентировочный срок службы до двух лет, дальше замена устройства.       — Это все, доктор? — Какузу перенимает его официальный тон, стараясь звучать столь же равнодушно. Кажется, Хидана это слегка сбивает с толку и он, словно опомнившись, качает головой.       — Честно говоря, я не просто не знаю, что еще сказать. Тебе придется привыкать, четко следовать инструкциям, соблюдать режим, принимать лекарства по расписанию…       — А ты где в этой схеме?       — Я? — явно растерявшись, Хидан какое-то время молчит, а потом опускает взгляд, — Рядом. Если хочешь.       — Хочу, — не раздумывая говорит Какузу, сам поражаясь своей откровенности, — Но я все еще злюсь.       — Обязательно поругаемся по этому поводу, когда тебя выпишут.       Впервые Какузу находит силы хоть немного улыбнуться. Он видит, как Хидан улыбается ему в ответ, но заметно, что эта улыбка стоит ему гораздо больше. Он измучен, устал и напрочь вымотан — только теперь Какузу понимает, насколько, наверно, была сложной и долгой его операция. Хидан старался держаться бодрячком, но очевидно его силы заканчивались.       Небо за окном посветлело, значит, уже утро. При свете первых лучей солнца Хидан выглядит еще бледнее, следы от тугой резинки маски прорезают кожу. Какузу с осторожностью двигает рукой, поворачивая ее ладонью вверх. Протяжно зевнув, Хидан придвигается поближе и наклоняется, аккуратно устраивая голову у Какузу на груди. Веки словно под тяжестью опускаются сами, и он расслабленно вздыхает.       — Оно такое тихое, — вдруг шепчет он, открывая глаза. Взгляд становится мягким, слегка изучающим, морщинка у переносицы разглаживается, и он слабо улыбается.       — Я же все-таки умер? — вопрос слетает с губ сам по себе, Какузу даже не успевает его обдумать.       На миг лицо Хидана становится задумчивым.       — В каком-то смысле… определённо да.