Циферблат слов

      В то тридцать первое декабря, в канун Нового Года, Захарре Драгоций не праздновалось. Не радовал ни нарезанный тазик оливье, ни сладко пахнущий чаролад в кастрюле, ни «Чародеи» по телевизору. Ни что не могло спасти её настроение, ибо за день до праздника Захарра сильно повздорила со своей девушкой — рыжей и жаркой, как пламя, только с таким холодным взглядом, что можно было замерзнуть. Василиса Огнева, высокая, обычно улыбчивая, симпатичная, сегодня она не появлялась на виду, словно отказалась праздновать. Даже Новый Год не был веской причиной перестать злиться друг на друга и просто взяться за руки, чтобы поздравить время с обновлением. А ведь для часовщиков Новый Год — уникальное, поразительное мгновение, когда одно кончается и начинается другое, когда время имеет особую власть и осязаемо, как толстое одеяло. Правда, не для Василисы. Особенно когда её расстраивали, или, хуже того, её расстраивала конкретно Захарра.       Тени, что поселились внутри в канун праздника, однако, говорили о причинах более глубоких. Неосязаемых и масштабных, словно вся земля от горизонта до горизонта. Подобные тени преследуют человека днями и ночами, тяжелые, прикрепленные к нему цепями, что вонзаются прямо в кожу. Такое бывает с теми, кто пережил опыт, знакомый Захарре, или переживали сейчас.       Василиса вышла позже, в часу тринадцатом, когда время, казалось, поджимало, а после «Чародеев» крутили «Кавказскую пленницу». За окном было светло, солнечно, и весь свет искрами отражался на твердом снежном насте. Она тихонько села напротив Захарры, положила доску и принялась натирать свеклу — видимо, увидела, что Захарра собирается с силами для непростого приготовления другого салата, их любимого, и взялась за самую неприятную работу. Захарра постаралась не замечать её действий, её грустного усталого взгляда. Она и сама была грустной и усталой, однако от чего-то утром смогла улыбнуться.       Это случилось сразу после пробуждения, когда в окно ударил яркий, почти январский, свет, и Захарра вдруг с удивительной остротой почувствовала то знакомое с детства торжество: ты просыпаешься пораньше с утра, чтобы прожить этот последний день года, потрясающий чудесный день, чтобы не упустить ни единой снежинки, ни единого подарка, ни единого поздравления. Василиса любила в такую дату рассказывала, как тридцать первого просыпалась в семь утра, чтобы помочь бабушке с салатами, как радовалась игрушечным шарам на ёлке и пела детские песни, которые знал наизусть каждый остальский ребенок. Они обязательно включали телевизор, смеялись с советских комедий и умилялись мелодрамам, и всегда, всегда стучали ножами по доскам. Это и ощутила Захарра. Только слово подобрать не могла… ах, что же она почувствовала? Приятное дежавю? Цикличность жизни? Традицию в самом широком смысле? То был свет нового времени, времени без забот и ужаса, от которого седеют волосы у молодых, девственно-чистый. И рассудок, омытый таким светом, избавляется от тягот.       В конце концов, думала тогда Захарра, утро без облаков и глядящих на тебя из-за спины теней, настоящий подарок, лекарство, исцеление. Ему нужно радоваться и чуть не кланяться, благодаря Время за возможность жизнь здесь и сейчас, вместо того чтобы лежать в безымянной могиле между мирами, или умереть в холодных подвалах замка своего дяди-тирана. И грядущее празднество может смыть последние следы боли.       И теперь она готовила, рядом сидела молчаливая Василиса, и ни одна из них в сей светлый день, когда воздух трещал от часодейной магии, не произносила ни слова. Захарра резала селедку, дорезала — взялась тереть картофель. Василиса также разбиралась со свеклой, так как её требовалось много, но не больше, чем нетронутых моркови и яиц. Она отвлеклась на мгновение — снять с плиты чаролад, — и этой секунды Захарре хватило. Она смогла отойти, отвернуться, перевести дыхание. Не смотреть на Василису, её родную, любимую, необходимую Василису, с которой они уж два года встречались, два года праздновали в компании друг друга и не столь давно съехались. Аккурат перед новогодней суетой. Сердце тепло колотилось между ребер, хотелось обнять свои чувства, свои мысли, и при том отстраниться от них. Захарра понимала, она ведет себя глупо, понимала также, что проще всего поговорить. Но не знала о чем. Как начать.       Василиса заговорила первая. Сделав телевизор потише, она произнесла, глядя в телефон, и говорила надтреснутым, неестественно веселым голосом:       — Тебе Ник и Диана передают поздравления. Они сказали, что постараются прийти после Нового Года, поэтому пусть у нас будут зажжены свечи — так им будет проще пройти через зеркала.       Захарра улыбнулась вопреки желанию. Хотя нет — она страшно желала улыбаться, улыбаться до конца года.       — Только они и поздравили?       — Нет. Маар прислал картинку из Интернета: «С Новым Годом поздравляю, похмелья легкого желаю. Чтоб мандарины уместились, салаты мигом покорились. Чтоб игристое и кола не смешались, ибо вы совсем зажрались…».       Захарра улыбнулась шире.       — Это похоже на него.       Украдкой глянула на Василису. Та снова натирала свеклу, только теперь вперемешку с морковью, и все же Захарра видела — она порой бросает взгляд на неё, и тогда Захарра вспыхивала, как спичка. В этом взгляде читались смущение, стыд, страх. Невысказанные слова будто хотели сорваться с её губ. Между ними почти не было недомолвок. Между ними редко случались ссоры. Между ними чаще царила гармония, нежели напряжение, и девушке казалось, так должно продолжаться всегда, однако периодически возникали такие дни, как сегодня и вчера. Когда они ссорились, и ссорились громко, превращая слова в смертоносные кинжалы. Захарра научилась от своего брата бить очень больно и сразу вычислять ту точку в душе человека, из которой удастся выпустить побольше крови. Василиса же, жившая в постоянном абьюзе со стороны одноклассниц, сестры с братом, а после и непосредственно Фэша — случились эти ядовитые отношения ещё в школьные годы, когда Василиса только приспосабливалась к жизни на Эфларе, — научилась не просто видеть и бить, она научилась мстить. С особой жестокостью. Всем тем, кто причинял ей боль, не важно: это самый родной человек, который просто сказал, не подумав, или злейший враг.       Захарра поступила глупо, это правда. Не стоило говорить того, что она сказала, и плевать — имела она в виду что-то плохое или нет. Но и Василиса… она ответила так, что, смогла угомонить льющиеся из глаз слезы лишь к трем часам ночи.       Они молчали. Молчание затягивалось.       — А брат тебе что-нибудь писал?       Захарра облизнула губы.       — Ничего, — тусклый ответ повис в воздухе.       Глаза Василисы загорелись, и Захарре показалось, а может, и не показалось, но в них вспыхнула злость. Злость, направленная на Фэша, только на какого? На её бывшего, который никогда не умел строить отношения, или на её брата, слишком увлекшегося своими новыми обязанностями, что даже забыл поздравить родную кровь? После победы в войне против духов Фэш остался один в Расколотом Замке, он никого не пускал и не навещал. Однажды, когда представилась удачная возможность, Захарра собрала друзей и будущую возлюбленную, — Ника, Маара и Василису, — снарядила экспедицию, и они нырнули в разлом. Только Фэш отказал им в приеме. Захарра вообще сомневалась, что он видел их, сгрудившихся у ворот великолепного замка, и никто из Зодчего Круга ему не подсказал, если, конечно, он их не выгнал. В тот день на сердце стало больно, будто ледышку вонзили, и она подумала: наверное, он просто не желает никого видеть.       Не желал раньше, не желает и теперь.       Василиса крайне агрессивно расправилась с последней морковью и уставилась на Захарру. И, вопреки ожиданиям Захарры, её редкий, однако сильный гнев, мигом унялся, и в голубых глазах остались сострадание и любовь. А ещё — стыд, стыд за сказанные вчера слова.       — Значит, Белый Часодей ничего ему не подарит, и под ёлкой он ничего не найдет.       — Он разве не сам себе Белый Часодей? — заметила Захарра.       — Да какой из него Белый Часодей! В прошлом году, когда мы застали его у нашей ёлочки, этот придурок запутался в том своем снежном балахоне и чуть шею не свернул.       Захарра широко, как в детстве, улыбнулась, и рассмеялась: она помнила ту чудесную и безумную ночь с тридцать первого по первое. Тогда Фэш, только учившийся быть новогодним волшебником для детей с обеих планет, решил, повинуясь своим специфическим братских чувствах, навестить Захарру и подарить ей подарок, как в детстве. В детстве он любил дарить ей новогодние подарки. И в ту ночь он пришел после застолья, когда влюбленные девушки готовились ко сну. Он вышел из мглы, переливающейся серебристыми огнями гирлянды, в льющемся из окна ореоле лунного блеска. Захарра и Василиса уже расходились: им было неловко спать в одной комнате, на одной кровати. Они поцеловались, прощаясь, поздравляя друг друга с только что наступившим Новым Годом… а потом закричали, когда прокравшийся в их дом Белый Часодей, весь в распрекраснейших дорогих шелках цвета бурана и льда, споткнулся и обрушил их ёлочку.       — Надеюсь, в этом году он выберет наряд покороче, — рассмеялась Захарра.       Ей стало лучше. Слегка.       Вместе они собрали селедку под шубой, украсили её обильной майонезной шапкой и отправили в холодильник вместе с оливье — пропитываться, доходить. После этого решили отдохнуть. Так как жили они в частном доме в снежном в это время года Мурманске, и встали поздно, чтобы встретить солнце, то могли уже при свете дня добраться до подвала и принести дров для камина. Этим занималась Василиса, от чего-то тяготеющая к ручному труду, пока Захарра берегла силы, сидя на полу напротив, и считала в уме сколько для следующего салата уйдет банок кукурузы и сколько часов запекать гуся. По телевизору теперь крутили «Бриллиантовую руку». На краю создания, заполненном доверху подсчетами, мельтешили мысли о Василисе и случившемся вчера.       Тридцатое декабря — самый лучший день в году, считала Василиса. День, когда ещё не нужно носиться с блюдами и подарками, и ты отдыхаешь, наслаждаясь предвкушением праздника. Оно пропитывает тебя, как брусничный соус птичье мясо, как горячий шоколад зефир, и ты с улыбкой ждешь следующего дня, одновременно не желая прощаться с нынешним. Именно тридцатого декабря время становится особенно осязаемым и ценным. Ты осознаешь как оно ускользает. И именно в светлый день перед праздником они рассорились, как старые супруги. Захарра сказала, что Василиса слишком много на себя берет, а ещё стала грубой. Василиса, обычно не реагировавшая на подобные замечания, в этот раз разозлилась — она ответила, что, в отличии от Захарры, она проявляет хоть какие-то чувства. Времена плохие, бесспорно, но вот Василиса держится — а Захарра поломалась и теперь отказывается хоть иногда бороться, хотя бы сейчас, перед Новым Годом. Захарра, мол, превратилась в бесчувственную вечно расстроенную девчонку, для которой не имеет значение ничего, кроме её переживаний.       Не то что бы в словах Василисы звучала одна ложь. Напротив, в очень многом она была права: Захарра отдалилась, Захарра закрылась в себе, Захарре стало будто все равно и на свою жизнь, и на эти отношения, ибо с братом не ладилось, на работе все рушилось, а оба мира вновь повисли на тонком, тоньше кошачьей шерстинки, волоске. Но судить не Василисе, превратившейся в черствую девятнадцатилетнюю часовщицу, отказавшейся от возможности стать Временем, обозлившейся на людей, которые в детстве её обижали и были её вынужденными врагами, которая сама, без чьей либо указки, сошлась с очевидно психологически нестабильным Фэшем. Год от года она меньше уделяла времени зодчеству и больше — боевым эферам, воздушным сражениям. В некотором роде она уподобилась своему бывшему возлюбленному.       «Но также это не значит, будто она или я перестали быть собой, и не способны на мягкость, чувственность, доброту, — подумала Захарра. Она открыла глаза и увидела, что Василиса вернулась и забрасывали дрова в камин. Огонь медленно разгорался, раскидывая красные осколки стекла по кирпичам своей обители. Сердце, как и всегда, на миг перестало биться, чтобы вновь затрепыхать. Так всегда случалось при взгляде на Василису. Её любимую Огневу. — Я не буду прежней. Война, издевательства, боль и лишения меня едва не убили. А её изранили так, что заросшие раны превратились в отвратительные шрамы. И все равно я знаю — мы можем быть любимыми и любить в ответ. Василиса всегда сдерживала свое пламя, дабы не ошпарить меня так, как шпарил Фэш — а жег он похлеще любого кипятка, горящего бензина и эфера, и ни капли не стыдился. Я же в свою очередь держала свою тоску, преодолевала сомнения. Ведь в отношениях важно доверие».       Первый Новый Год в статусе пары они провели скромно, с купленными салатиками, ёлкой, которую Захарра забрала из Змиулана, без гостей. Они были вдвоем, и большую часть времени смотрели советские комедии, пили глинтвейн, дышали свежим морозным воздухом, и, само собой, целовались. Меньшую часть они посвятили уборке, чтобы встретить праздник в чистоте. Первый совместный Новый Год только так и проводят. И Захарра желала повторить. Без ссор, слов ярости, в сиянии гирлянд, с терпким вкусом шампанского на кончике языка, с легкостью в сердце и с игривостью в улыбке.       — Василиса, — позвала её Захарра, выйдя из раздумий.       — М?       Она чиркнула кочергой по поленьям. Было бы проще зажечь пламя часовой стрелой, но остальская часть Василисы противилась повсеместному использованию колдовства в жизни: она использовала стрелу только если дело напрямую касалась её иной сути, сути часовщицы. Когда дело можно решить руками, она решает руками, думала Захарра. И камин топит руками, обычными для людей инструментами. Кочерга высекла сноп искр, трещина на самой толстой колышке почернела по краям, в сердцевине — покраснела, напомнив Око Саурона.       Захарра должна это сказать.       — Я об этом и говорила. Все рушится. Потому что ты злишься. Я знаю, как тебе важен самоконтроль, как ты сдерживаешь рвущиеся на волю эмоции, и ценю это. Только ты именно злишься, вся аж дрожишь от гнева, и это видно.       Василиса замерла. Её плечи поникли, голова упала на грудь.       — Будто я не знаю, — произнесла она. — Будто меня это не беспокоит. Ты думаешь, я не знаю какая я, не вижу очевидного? Но именно потому что я прекрасно осознаю что со мной, я стараюсь не срывать это на тебе. И поэтому мне стыдно, ведь вчера я сделала тебе больно.       — Тогда почему не извинишься?       Василиса закусила губу.       — Раньше умела. Я признавала ошибки, шла на компромиссы. А сейчас не умею, не помню как, — сказав все, она встала, намереваясь уйти от Захарры. Захарра не позволила: выкинула вперёд руку и схватила за горячее после камина запястье с пятнышками копоти. Она не поднимала глаз, стискивала зубы, цены каждый миг благословенной тишины, что не сотрясалась их неуклюжими попытками помириться. — Ты хочешь услышать мои извинения? Ты чувствуешь себя оскорбленной и обиженной моими обвинениями? Я знаю. И я правда хочу все исправить, забрать те слова назад. В конце концов, повернуть стрелки на циферблате на двадцать четыре часа обратно. Но и ты пойми, Захарра. Не только ты умеешь резать словами.       Девушка выпустила её руку. Василиса недолго простояла, затем, отведя взгляд от Захарры, села рядом, и они молча уставились в камин.       После они принялись за торт к столу. Василиса катала тесто, Захарра взбивала крем, между ними царила тишина. Свет за окном постепенно гас. Наступал вечер. Но пока солнце висело на лиловом небе, чистом, безоблачном, лазуритовом. Сияние белым золотом лилось на снег, играло на кристалликах льда, как на граненых хрустальных бокалах. Предоставленная глазу волшебная картина напоминала, что Новый Год еще не отменен, что ещё есть время услышать друг друга, нет, есть время признать свои ошибки и оставить обиды в прошлом. Ведь для этого Новый Год и существует. Сердце екнуло при мысли: все в порядке, мы лишь поссорились, так как и ссориться нормально, и нас ещё расти и расти над собой. Но мы справимся. Вместе.       — Это из-за Фэша? — спросила Захарра, не оборачиваясь. До этих слов она слышала шорох скалки по тесту. Теперь шорох прекратился. — Нет, я не стану его оправдывать. Я на своей шкуре почувствовала, каково всякому, кто заводит с ним те или иные отношения. И я… — она вздохнула, уперлась ладонями в стол. — Быть может, я знаю лучше любого другого, какой это сложный человек, и лучше любого понимаю как он может ударить и сломать. Последние годы обоим мирам пришлось пройти через трудности. Тебя, Васька, втянули в это против воли и…       Скрипнул стул. Василиса встала. Захарра обернулась. Её рыжие волосы ниспадали на прямую спину — осанку гимнастки, — ровные плечи. Превосходная фигура человека, который и по сей день, вопреки своей озлобившейся природе, не забывал с чего начинал. А начинала она с пары ленточек, обтягивающего цветастого костюма и пуант. Но вот Василиса обмякла, струны мышц сорвались и лопнули, и она сгорбилась. Захарра лишь пару раз видела её отца, Нортона Огнева, но сразу увидела в её позе отцовское наследие — он держался также уверенно и также стремительно падал в пучины отчаяния.       — Пожалуйста, не оправдывай меня. Я же сказала, что знаю, о чем говорила. Какими несправедливыми словами оклеветала тебя и ранила. Поэтому… — голос её тоже сорвался. — Не нужно приплетать сюда Фэша. Тем более, я не глупая, и помню, что он всегда будет твоим братом, и ты всегда будешь его любить. Слышишь? Не надо.       — Смею заметить, я не отрицаю любви к нему. И не отрицаю, а напротив, осознаю и признаю, что он абьюзер и гад, каких поискать, и годы его ни на йоту не изменили. Он никогда не видел, как его действия унижают и убивают людей. Как разрушают их надежды, топчет гордость, лишает той необходимой человеку веры в себя. Я также вижу, что первый твой опыт до меня, опыт с моим братом, негативно сказался на тебе, — Захарра едва подавила свою ярость. — Я хочу сказать, что знаю, почему тебе сложно извиниться, и я ценю твои старания, и люблю тебя совершенно любой. Мы с этим справимся. Тебя тревожит вчерашняя ситуация, меня тревожит. Так давай… что-то с этим сделаем.       Василиса подошла к ней, обняла со спины, ткнув в шею своим маленьким носом в форме картошки, забавным и, как всегда говорила ей Захарра, чертовски милым. Без слов — и с нежностью, и с нескрываемой болью. Так старая затухающая гирлянда обнимает ель, предчувствуя свою скорую гибель. Скоро её не зажечь, и больше никто не повесит гирлянду на ёлочку, а выкинут за ненадобностью.       — Нет, — проронила Василиса. — Нам всем сложно. И то что ты пережила, Захарра, не менее чудовищно. Ты стала отстраненной и печальной, но это не значит, что ты перестала любить. Ты все та же Захарра Драгоций, какой была в первую нашу встречу. Мне не стоило вчера говорить все это. Ты только… не прощай меня за это. Я Фэша за все прощала, даже когда он уходил, предавал нас, заставлял волноваться и рыдать, гадая о его судьбе. Не совершай моих ошибок. Я очень тебя прошу.       Она отстранилась. Захарра замерла, слова вязким дегтем облепили рот, но ни одного не сорвалось с уст. Василиса села обратно и продолжила раскатывать тесто.       — Это… обычная ссора, Вась, — промямлила Захарра. — Не нужно из-за этого… — она не смогла продолжить. Василиса все равно не ответила бы.       Такое, наверное, случается после войны? И с нынешними, и с бывшими, и с братьями, и с родителями, с каждым, кого коснется война. Фэш пережил опыт, который никому не хотелось бы проходить: он вечно жил в страхе потерять себя, стал пленником, прошел через много сражений, противостоял психологическому и физическому напору своего дяди, и, быть может, от того он столь жесток и холоден. Василиса пережила подобный ему опыт с отцом-деспотом, ненавидящими её братом и сестрой, а главное, она оказалась в чудовищной кровавой бане, куда её не звали и куда она не хотела попадать. Она своими глазами видела ожесточенные бои эфларцев. Она много дней голодала в темнице Астрагора. Она видела смерть собственной матери. И вот эти два изломанных человека сошлись и доломали оставшееся целое в себе.       До Нового Года оставалось девять часов. Темнело. Захарра прокручивала в голове слова Василисы, пыталась понять их значение, и где-то внутри, в той части человеческой души, где таятся сострадание, злость, надежды и другие оттенки чувств, она обнаружила много такого, что никак с друг другом не сочеталось: она знала, что в бедах Василисы виноват Фэш, но не понимала почему за это расплачиваться должны сама Василиса и Захарра, а ещё жалела их обеих. Расстроенная, что Новый Год катится к чертям, она думала даже пропустить его, почти спать пораньше, но не стала торопиться с решением. Сперва она закрылась в их с Василисой спальне, поплакала, дав волю чувствам, и задремала. Ей снилось, как они с Василисой ссорятся, но вместо слов с уст сочится краска: черная и алая, агрессия и потаенная боль, которую не вылечит ни одна новогодняя магия. Проснулась же она, словно вынырнула из ледяной соленой воды, без воздуха, покрытая потом и мурашками.       Василиса обнимала её, лежа рядом на постели, дышала в затылок и, кажется, не спала.       — Я понимаю, что… — должно быть, она ощутила дрожь Захарры, вот и заговорила. — Тебе сложно понять, о чем я говорю. Почему я не хочу никакого прощения за свои срывы, за свою агрессию, почему не могу притворяться. Но это потому что, Захарра, я люблю тебя, и не хочу превращать отношения с тобой в то, во что наши отношения в свое время превратил Фэш. Я пойму, если ты не захочешь праздновать после всего сказанного мной. И понимаю, почему ты чувствуешь себя плохо.       Горло стиснуло в острых ежевичных когтях. Её душили слезы. Все сдерживаемое, глубоко зарытое, рвалось наружу разрушительным мощным фонтаном, и сдерживать его было почти невозможно.       — Не нужно объяснений, — сдавленно сказала Захарра. — Как я понимаю, ни у тебя, ни у меня нет желания праздновать, и то что было утром — лишь фикция. Иллюзия предновогодней радости, дабы мы, ну или я одна, хоть день не цикл…       Её крепко сжали в объятиях, согрели затылок лбом. Захарра почувствовала запах Василисы: апельсины, васильки, озон — земля и небо выше облаков. Приятный запах, знакомый и обещающий безопасность, пусть даже не самую надежную, но такую, какую предоставят изо всех сил, борясь с собой, выдавливая себя до последней капли. Захарра, шмыгнув носом, перевернулась на другой бок, оказавшись лицом к лицу со своей девушкой, у которой вид был скорее не грустный, просто изможденный.       — Хоть день не циклиться на происходящем, — докончила она. — Понимаешь?       — Да, — сказала Василиса. — Но я не думаю, что утром мы притворялись, — она скромно улыбнулась. — Я подумала, что ты поняла, как я хочу помириться, как хочу видеть твою улыбку. Подумала, что смогу все исправить. И правда почувствовала… ну, искорку чуда. Того самого. Смекаешь? Мандарины, мишура… «И всё, о чём мечталось, проси, загадывай и желай».       «Снежинка». Захарра очень любила «Снежинку», особенно нравилось, усевшись на колени Василисы, тихонько петь её, столько наивно-красивую, искреннюю, словно человек, написавший её текст, единственный в мире понимал значение мечт и желаний, и знал секрет, который позволяет им сбываться в детстве, во время одной зимней ночи.       — И я, — и, подумав, чуть не заплакав, тяжко вздохнула. — Ты сказала, тебе стыдно за сказанное. Мне тоже стыдно, хочу, чтобы ты знала, ладно? Прости.       — Ничего, Захи. Я понимаю. Мир?       Захарра задумалась, почему ей на голову упала именно Василиса Огнева, почему они свалились друг на друга, почему следом посыпалось столько неприятностей, так много опыта, что невозможно обработать, осознать, почему мозг в принципе не настроен на избавление от поглощаемых им токсинов, хотя бы от их пагубного, смертельного переизбытка. Как будто сознание, привыкшее изнывать от боли, рушится под градом психологического и физического давления, перестает справляться, ему уже без надобности приспосабливаться, оно живет так — в стрессе, в кошмарах, в тревоге. А потом, обняв Василису и наконец дав волю слезам, кивнула:       — Конечно, мир.       До позднего вечера сидели они у ёлки, два хрупких сердцах, с тарелками, доверху забитыми таки доделанными салатами, со стоявшими на полу стаканами чародада, и в обнимку рассматривали украшения, которые развесили по дому, и ёлочку с блестящими на свету игрушками. Захарра позволила себе положить голову на грудь Василисы, та в свою очередь нежно гладила её по руке. Захарра ещё думала о пугающем свойстве мозга привыкать к боли и стрессу, а ещё — о том, что Новый Год не всегда являет собой пьяное веселье до раннего утра, «Голубой огонек» и обжорство, которое никто бы не позволил в обычное время. Её беспокоили слова Василисы. Беспокоило, что ей не только не нужно прощание, ей нужно, чтобы история, случившаяся с ней, всепрощающей, никогда не повторялась.       За окном гремели салюты — не взрывы, аннигилирующие часовщика в ноль, не треск, с которым его выкидывает из тела. Просто салюты. Судя по слабому эху, они доносились издалека — из села, до которого на машине они доезжали за часов четыре. Завывала вьюга, почти январская, и рисовала белым серебром на стеклах. Воображение рисовало красками воспоминаний, ассоциациями. Представлялись слишком уж яркие и беззаботные картины детства, когда они с ныне покойной матушкой пекли на Новый Год профитроли, разрезали их, убирали начинку и добавляли грибно-мясную начинку, или когда ходили на горку, и маленькая Захарра скользила с неё вниз на ледянке.       — Очень вкусный чаролад, — тихо произнесла Василиса, сделав глоток. Услышав в ответ тишину, она повернулась к Захарре и также тихо спросила: — Тебе ещё плохо?       — Нет. Просто волнуюсь. Не знаю от чего, просто… Ну знаешь. После ссор всегда так. Кстати, сколько времени.       — Не думаю, что это важно, — Василиса коснулась пальцами её волос. — Я могу помочь?       — Зажги камин.       — Тогда поднимись с меня. Для начала выгребу сгоревший сор.       Она уже вставала, готовая взяться за зажжение камина — естественно, без использования часовой стрелы, — когда Захарра вдруг почувствовала клешни в груди. Клешни метафорические, но от того не менее реальные, сдавливающие ребра, словно добычу. Слова, которые она говорила редко, которые берегла, сегодня, даже в такой Новый Год, рвались наружу. Новый Год не отменен, есть время услышать друг друга, нет, есть время признать свои ошибки и оставить обиды в прошлом. Ведь для этого Новый Год и существует.       — Я люблю тебя, — сказала она. — Люблю любой, Вась. Хоть обиженную, хоть злую. Мне не важно. И я буду прощать тебя, и сейчас прошу, ведь понимаю, как тебе нужно это прощение, пускай ты отказываешься от него.       Василиса шумно вздохнула. Стало видно как она покраснела. В сиянии ёлки — особенно. Так красиво ложился румянец на её лицо, отражалось золото в голубизне глаз, вопреки расхожему мнению, пусть и холодного цвета, но очень теплых.       — И ты хорошая, — добавила Захарра. — Поняла?       — Поняла, — сиплым голосом ответили ей. Вновь загремели салюты — кажется, до Нового Года оставались минуты, потонувшие в темноте полярной ночи и в высоких белых сугробах. Василиса все же села сгребать угольки, затем, собрав их в ладони, за пару заходов отнесла к мусорке. Захарра наблюдала за ней со смесью жалости и умиления, затем, стоило Василисе вернуться и взяться за кочергу, Захарра отметила, насколько трогательно сейчас смотрится на ней этот смешной свитер с собачками. На лице, перекрикивая салюты и гомон голосов, пела усиливающаяся вьюга. Телефон звякнул, кто-то наверняка поздравлял или спрашивал, получится ли заглянуть. Но в сегодняшнюю ночь Захарра не хотела никого видеть. Человек, которого она желала, уже находился здесь. И вот, огонь в камине запылал, охватил новые поленья, и те уютно затрещали.       Впрочем, был ещё один человек. Она ждала от него сообщение. Одно сообщение, одно слово, можно даже картинку из интернета. Но он не писал и не отвечал.       — Я тоже тебя люблю, — сказала Василиса, закончив, вернулась на прежнее место, и Захарра чмокнула её в щеку, заглушая тупую боль внутри. Звезды за окнами переливались перламутром и аметистом. Захарра хотела бы, чтобы чувство, зажженное усилиями старой подруги и спутницы жизни, никогда её не покидало. И чтобы продлить его, она напомнила себе: скоро. Скоро что? Она не совсем понимала, однако чувствовала. Скоро будет… нечто многообещающее, исполняющее желания, точно пойманная в ладонь снежинка. Василисы прикрыла глаза, развалилась на диване, расслабляясь. Захарра тоже постепенно расслаблялась, прогоняя из мыслей образ брата. В последний раз глянула в телефон. Печально улыбнулась.       — Двадцать минут до Нового Года, — сообщила она. — Скоро планета сделает полный круг вокруг солнца, и все начнется заново. Даже грустно.       Василиса хмыкнула. Они посидели так ещё немного, молча, почти без движения. Затем Василиса вновь попыталась встать, и Захарра подвинулась. Она села у камина, задумчиво глядя в клубы полупрозрачного дыма, уходящего в дымоход. Затем, покачав головой, направилась к ёлке. Захарра без труда догадалась, о чем говорил её странный взгляд: Огнева думала, получится ли обезопасить дом от появления Белого Часодея. Раньше символ радости и исполняющихся чудес, для взрослой Василисы он превратился в бывшего, каждое появление которого сопровождалось скребущими на сердце осколками льда, воспоминаниями о пережитых унижениях и чувством собственной никчемности. Захарра была бы рада обеспечить ей безопасность в этом году, да разве существует магия, способная остановить Короля Времени? Разве что у Фэша что-то щелкнет, и он, всё-таки человек осознанный и взрослый, поймёт, к кому сегодня лучше не ходить. В прошлый раз он мало того что нарушил личные границы людей, которых знал много лет и некие чувства к ним все же испытывал, но ещё испугал до полубессознательного состояния. Он должен это понимать.       Василиса подошла к ёлке, и браслет расплавленным металлом потек по её руке, как змейка, в ладони обратившись часовой стрелой. Она взмахнула ею, и под огоньками гирлянд появился подарок. Неуклюже упакованный — Василиса славилась в Ордене Дружбы своими кривыми руками, что росли вовсе не из плеч, — зато со старанием. Захарра улыбнулась уголком губ и тоже взмахнула стрелой, и в тот же миг рядом с первым подарком материализовался второй.       — Это получается, мы решили праздновать? — спросила Захарра.       — Ты мне скажи, — сказала Василиса беззлобно. — Это фикция или нет?       — Не похоже.       — Вот, — Василиса протянула ей свой подарок. — Да, день начался плохо. И мы обе не хотим праздновать так, как обычно эфларцы и остальцы. И вообще мы не собирались. Но сейчас я знаю: я хочу подарить тебе этот подарок. С наступающим, Захи.       Захарра прижала его к груди и тотчас же надорвала бело-зеленую, как полосатый носок, упаковку. Увидев, что там лежит, она с трудом подавила слезы радости, такие нежные чувства поднялись в ней. Она положила свой подарок, тихим шагом добралась до новогоднего дерева, подняла свой подарок и вложила в руки Василисы. Это был аккуратно обернутый сверток с огненно-оранжевой, сверкающей изнутри, как жила удивительной руды, бечёвкой. Василиса крайне аккуратно развязала узел, принялась крутить сверток в руках, снимая с него упаковку, а Захарра с удовольствием смотрела на неё.       — Это очень мило, — промурлыкала Василиса. — Спасибо.       Они обе подарили друг другу пижамы и добавили каждая бонус. Бонус от Захарры — упаковка сливочных конфет, бонус от Василисы — книжка Агаты Кристи в мягкой обложке.       В двенадцать ночи салюты вновь устремились к небесам, и, смотря трансляцию с Красной Площади, где тысячи людей вторили бою курантов, считая время до наступления Нового Года, девушки тоже кричали, тоже считали, тоже ступали в новое время. Будто пересекали горизонт событий. И за секунду до первого января мысль, которую Захарра лелеяла весь день, о которую грелась, как о пламя, всплыла на поверхность. Как бы хотелось в следующем году избавиться от терзающей нас боли и жить счастливо, не растворяясь в тенях прошлого. Ведь мы есть друг у друга, мы смело смотрим в будущее — почему же нам порою страшно, страшно, если заявится Фэш, страшно, если снова поссоримся? И каким образом цикличность жизни, традиция защищает нас от внешней и внутренней угрозы, хотя является обыденным приготовлением салата, просмотром «С легким паром!», смеха от набившей оскомину шутки про заливную рыбу и наблюдением за салютами? Как брызги света в небе и докторская колбаса с майонезом могут одолеть рану, нанесенную человеком человеку, и защитить от силуэта того самого травмирующего бывшего и несносного брата?       Последний удар. Стрелки циферблата остановились на двенадцати, и наступил Новый Год. Его приход девушки отметили тихим чоканьем и одновременным осушением бокалов с шампанским. Странно, вместо алкоголя запахло сладким и соленым, будто на карнавале. Пахнет ли так первая секунда рожденного января? Да, пахнет.       — С наступившим, — сказала Захарра и, перегнувшись через стол, поцеловала Василису в щеку.       — И тебя, — влюбленно глядя на неё, ответила Василиса.       В час ночи, потанцевав вдоволь, выключив свет, весь кроме праздничного и теплого сияния гирлянды, Захарра и Василиса собрались спать. Захарра первая отправилась в душ, а вернувшись из него, под шум салютов, слышный издалека хохот толпы, она ощутила легкий холодок из приоткрытого окна. Добралась до гостиной. Василиса сидела за столом, перекатывая по столу выпавшую из оливье горошинку, и глядела на неё с печалью и ей одной понятной мыслью, что наверняка не давала покоя. Может, она думала об их ссоре, о том, сколько предстоят пройти ради этих отношений? Или вспоминала нечто болезненное, связанное с так ими любимым Новым Годом? Захарра почувствовала привычное за годы черное пламя в душе. Она бы хотела взмахнуть крыльями и сорвать с Василисы паутину печали, что омрачила её настроение.       И дать отпор их невидимому обидчику, не важно — придет он или нет.       — О, — увидела Василиса Захарру. — С легким паром. Ты будто из баньки.       — Благо, — поддерживая их сегодняшнюю шутку, связанную с песнями, сказала она. — У меня нет тети. И собаки.       — Зато дом есть, — подловила её Василиса. — И жена в каком-то смысле.       — И звенит январская вьюга, только в ней, надеюсь, мы друг друга найдем, если выйдем на улицу.       — А счастье вдруг в тишине постучалось в дверь?       — Вроде того, — подмигнула ей Захарра. — Правда, оно однажды свалилось на Змиулан, принеся кучу проблем всем его обитателям.       Василиса заулыбалась, сдерживая смех.       — Шуруй давай голову мыть. И чтобы через полчаса в постели лежали, поняла? — подтолкнула её Захарра.       Василиса исчезла в дверях ванной. Захарра подождала шума воды, и когда услышала его, подошла к камину, потушила его и ещё спустя время, зажав нос, заглянула внутрь. Долго она там не протянула, чуть не спеклась, и слезы едва все не вытекли от дыма, но Захарра поняла, что не обязательно ставить перегородку или магический барьер. В принципе не обязательно ожидать от Фэша пародию на Санту Клауса, ведь Новый Год — вовсе не Рождество, и Белый Часодей не обязан появляться через трубу. Тем более, не везде бывали трубы, не у всех были камины. Логичнее предположить, что Белый Часодей выплывает из мрака, как последняя снежинка снегопада. Не существовал, и раз, появился. Она оставила на всех дверях и окнах предупреждающий эфер: едва Фэш явится, он почувствует как неохотно, вяло течет время вокруг него, и поймёт, как ему здесь не рады. Что даже если он что и принес, ни Захарра, ни тем более Василиса подарков не примут. Затем, быстро нацепив на себя куртку и зимние галоши, вышла в ночь, вспорхнула на скользкую, сине-белую крышу, и огненными стежками вышила для него короткое послание. Так, на случай, вдруг появится на улице? Тогда и заходить не вздумает.       «Я знаю, — подумала Захарра, сорвав с себя обувь, одежду, и укладываясь в слишком просторную постель — постель без Василисы, что все еще стояла под струями горячего душа. — Это слишком жестоко. Не весь Фэш виноват в происходящем с Василисой. Но также я знаю, если оградить и её, и саму себя от присутствия этого человека, её мозг да и мой заново привыкнуть бороться с ядом, приспособятся жить без страха и темных воспоминаний, — услышала как шум воды прекратился, затаила дыхание. Посильнее закуталась в одеяло. Желтая пижама, которую подарила Василиса, выглядела милой до невозможного, приятно лежала на теле, грела, однако холод дома становился сильнее. Захарра вспомнила об открытом окне и собралась вылезать, но уловила шаги — Василиса возвращалась, а значит, она попросит её. — Наверное, это и есть мое желание на грядущий год. Я хочу научиться жить без камня на сердце. И если Василиса тоже научится, я стану ещё счастливее. Мы справимся».       В самом конце Захарра выключила оповещения и перевернула телефон экраном вниз. Она больше не ждала никаких сообщений от брата.       «Также я знаю, что в цикле ненависти всегда главная — сама ненависть. Триггер, рана, которая не затягивается, шрам, который болит и дает о себе знать день ото дня. Война наносит раны, и они потом отзываются в людях, в их отношении к другим, и нужно бороться с этим, искать выходы, и при этом оставаться человеком, помня о первопричинах. Может, мой брат и говнюк, — пронеслось в голове. — Его это не оправдывает. Но я знаю, почему он говнюк. Знаю об Астрагоре и его черном сердце, знаю о мраке, что навис над Эфларой и Осталой по его вине».       Она жила здесь и сейчас. Травмы прошлого не могли добраться до неё, ибо теперь Захарра чуть лучше понимала их.