Перекресток

Ничего не предвещало беды... Зима за окном мягко вступала в свои права, оттесняя осень на второй план. Люди гуляли по улочкам, ловя на ладони первые, ещё робкие снежинки. «Перекрёсток» работал в своём привычном, убаюкивающем ритме, собрав под своей крышей и старых друзей, и случайных путников, забежавших погреться и унести с собой частичку этого тепла. Граммофон хрипел старинный вальс, бариста двигались в своём танце у стойки. Феликс выкладывал десерты на витрине, превращая этот процесс в небольшое произведение искусства. Лина и Элиан в унисон готовили напитки, их движения давно отточены до синхронности. Мистер Талберг, как всегда, занимал свой пост у окна, углублённый (а скорее, переуглублённый) в очередной том Диккенса. Напротив него Инесса, поймав волну вдохновения, стремительно печатала в ноутбуке. Студент Ноа утонул в море конспектов, а его верный товарищ Каспер, словно пушистый монарх, восседал на вершине бумажной горы, с любопытством обозревая свои владения. Даже Томас и Мира снова были здесь — так Феликс позже узнал их имена, когда они уходили в прошлый раз. Не хватало только Агаты и Эндрю, пропавших с горизонта ещё со вчерашнего дня... Феликс уже начал нервно поглядывать на часы и потянулся за телефоном. Но звонил не он. Звенел колокольчик над дверью. И вошли они — Агата и Эндрю. Но не одни. Их лица освещали улыбки, такие натянутые и неестественные, что от них стало холоднее, чем от снега за окном. — Знакомьтесь, наш добрый помощник из службы! — выпалила Агата, сделав шаг в сторону с жестом представления, будто выпуская на сцену главного актёра мрачной пьесы. Человек за их спинами вырос, как грозовая туча. Высокий, сухой, с впалыми щеками и чертами лица, будто высеченными из гранита вечным недовольством. Его болезненно худощавую фигуру обрамлял безупречный серый костюм, поверх — такое же безупречное чёрное пальто. Лакированные туфли сверкали холодным блеском. Казалось, даже снежинки, кружась за окном, сворачивали с пути, чтобы не осквернить своим прикосновением идеальную строгость его одежды. А в его руке покоился чёрный портфель — не аксессуар, а вещественное доказательство, знак его миссии. — Господин Зибель, специалист... — пробормотал Эндрю, неловко прочищая горло, — сотрудник санэпидемиологической станции... Этих трёх слов оказалось достаточно. Воздух в «Перекрёстке» вымер. Звук граммофона стал вдруг назойливым и неуместным. Так, играем в «самый законопослушный бизнес на свете», — пронеслось в панике в голове Феликса. Его лицо застыло в натянутой, почти гротескной улыбке на полпути к тётушке. Лина вцепилась в свой фартук так, что костяшки пальцев побелели. Её взгляд метнулся по комнате, безмолвно крича: «Я сейчас вымою всё! Всё до последней молекулы!» Элиан, не меняя выражения лица, с каменной решимостью начал мыть уже сияющие питчеры. Движения его были резкими, отточенными — это был танец ярости и предельной концентрации. Ноа побледнел, как страница его конспекта. Одним стремительным движением он водворил Каспера в глубину рюкзака, сунув следом кусочек булочки с шёпотом: «Тише, друг. Операция «Немая мышь». Ни звука». Лица остальных гостей отражали спектр от острого любопытства до вежливого недоумения. Мистер Талберг отложил книгу и наблюдал за Зибелем через монокль с бесстрастным интересом учёного, рассматривающего редкий экземпляр. Инесса, будто акула, учуявшая кровь сюжета, уже достала блокнот, её пальцы жадно сжимали ручку. Томас смущённо оглядел кофейню, чувствуя, как знакомый уют вдруг наэлектризовался тревогой. Мира же не отреагировала вовсе — лишь её холодный, оценивающий взгляд скользнул по фигуре пришельца, будто находя в нём что-то... знакомое. А господин Зибель стоял неподвижно. Он был тишиной, облечённой в серую шерсть и лакированную кожу. И эта тишина была громче любого колокольчика. Тишину, спустя несколько тягостных секунд, разрезал именно его голос. Негромкий, сухой, лишённый каких-либо интонаций — словно скрип перелистываемых официальных бумаг. Он звучал так вкрадчиво-чётко, что, казалось, его слушали даже пылинки, застывшие в луче света. — И вам добрый день. Зибель, как меня уже представили, — начал он, и каждое слово падало на пол с лёгким, леденящим звоном, как капля воды в пустом колодце. — Миссис Агата обратилась по вопросу оформления индивидуального предпринимательства на своё имя. В соответствии с установленным протоколом взаимного содействия, мне надлежит провести инспекционный осмотр данного заведения общественного питания на предмет соответствия санитарно-эпидемиологическим нормативам. Это... предварительное условие для положительного заключения. Он не говорил — он зачитывал невидимый устав. Казалось, в воздухе после его фразы висят не слова, а пункты с номерами. Практически у всех присутствующих сработал непроизвольный рефлекс — тихое, почти синхронное сглатывание. Феликс, однако, был первым, кто сумел взломать этот лёд. В нём сработал инстинкт хозяина и шоумена. Он буквально встряхнулся, как пёс, стряхивающий воду, и на его лицо, преодолевая панику, взобралась его знаменитая, широкая, обезоруживающая улыбка. — Но конечно, месье Зибель! Добро пожаловать в «Перекрёсток»! — воскликнул он с такой показной радушностью, будто встречал старого друга, а не инспектора апокалипсиса. — Уверен, наша скромная кофейня вас ничуть не разочарует! Мы всегда за... э-э... прозрачность и соответствие! Пока он говорил, его взгляд, полный немой мольбы и командного духа, метнулся к барной стойке. Это был беззвучный приказ: «В бой!» Лина и Элиан поняли его без слов. Если раньше они убирались быстро, то теперь их движения приобрели скорость и точность, достойные финалистов чемпионата по барному многоборью. Тряпки засверкали, стекло блеснуло, а звук взбиваемого молока на мгновение показался дерзким нарушением наступившей тишины. Господин Зибель невозмутимо, с видом хирурга, готовящегося к операции, приподнял свой портфель. Звонкое щелканье защёлок прозвучало в тишине громче, чем выстрел. Тонкие, жилистые пальцы, похожие на инструменты, извлекли из чрева сумки пластиковый планшет с прикреплённой к нему аккуратной стопкой бланков. Портфель был отставлен в сторону, а безупречное пальто элегантно повешено на вешалку — будто он собирался задержаться надолго. — Тогда приступим, — холодно отрезал он, громко щёлкнув шариковой ручкой. Звук был похож на взвод курка. В звенящей тишине, которую теперь безнадёжно портил хриплый, «нерегламентированный» голос граммофона, его шаги отдавались чёткими, отмеренными ударами. Он подошёл к стойке, став для троицы бариста живым воплощением учебника по санминимуму. — Начнём с базового. Ваши личные медицинские книжки, — отчеканил он, и это прозвучало не как просьба, а как приговор к немедленному исполнению. Феликс, Лина и Элиан синхронно нырнули к полкам под кассой, создав на мгновение нелепую сцену из кинокомедии — три человека, пытающиеся втиснуться в одно пространство. Феликс, с неловкой усмешкой, мягко отодвинул обоих и с видом фокусника, извлекающего кролика, водрузил на стойку три синих, чуть потрёпанных книжечки. Зибель лишь кивнул, подтянул их к себе и начал методично изучать, перелистывая страницы. Каждое движение его пальцев говорило: «Здесь может быть подвох. Здесь — нет. А вот здесь печать стоит чуть криво...» — Параллельно подготовьте, пожалуйста, — продолжил он, не отрывая взгляда от книжек, — эксплуатационные журналы. Уборки. Дезинфекции. Бракеража готовой продукции. Графики проведения генеральных уборок. И журналы учёта температурного режима в холодильном оборудовании. Феликс сглотнул комок, внезапно образовавшийся в горле. Он знал, что всё это есть. Но знал он также и то, в каком виде оно существует — в священном хаосе «творческого администрирования». Маскируя панический блеск в глазах деловой озабоченностью, он снова полез под стойку. Его руки нащупали знакомую груду папок и тетрадей. Он извлёк её — немятую, пыльную, с болтающейся на одном из журналов ниткой от прошивки. С едва заметной дрожью в пальцах он водрузил эту бесформенную стопку рядом с аккуратными книжками, внутренне молясь, чтобы Зибель не решил проверить их на устойчивость. А в стороне, за своим столиком, Инесса переживала настоящий творческий экстаз. Её перо летало по странице, оставляя строчки: «Антагонист: Воплощённая бюрократия. Говорит цитатами из инструкций. Похож на очень серьёзного, тощего цапля, выслеживающую лягушку-нарушителя в болоте бытовухи...» Она жадно ловила каждый его жест, каждую микроскопическую гримасу — это было чистое золото для будущего романа. Зибель что-то хмыкнул себе под нос, делая короткие, отрывистые пометки в своём бланке. Казалось, шторм пока обходил стороной... И тут его леденящий взгляд, скользнув по стойке, поднялся и устремился прямо на картину над ней. Из кармана его пиджака материализовалась компактная металлическая рулетка. Со щелчком он измерил расстояние от нижнего края рамы до пола, а затем от пола до потолка рядом с ней, под ошарашенными взглядами всех присутствующих. Даже кукушка, казалось, на секунду сбилась с ритма от изумления. И тогда господин Зибель огорошил их вопросом, который прозвучал как приговор из параллельной, сверхрациональной вселенной: — Декоративные элементы стационарного размещения на высоте менее двух метров от уровня чистого пола в зоне непосредственного обслуживания посетителей... — он сделал микроскопическую паузу, давая формулировке достигнуть мозга каждого, — ...подлежат ежедневному влажному обеспыливанию. У вас утверждён график проведения данной процедуры? Феликс уставился на него, быстро моргая, будто пытаясь перевести вопрос с бюрократического на человеческий. Он неловко кашлянул в кулак. — Э-э... ну, журнал уборки... разве не... об этом? — выдохнул он, с надеждой глядя на папку с беспорядочными журналами. — ...почти, — сухо отчеканил Зибель, делая очередную, уже более размашистую и, следовательно, пугающую пометку. А Лина смотрела на свою картину с выражением чистого предательства на лице. Её творение, её гордость, только что превратилось в «декоративный элемент стационарного размещения», требующий отдельного графика отмывания. Затем Зибель, не выразив ни малейших эмоций, вернулся к портфелю. Оттуда, как очередной магический артефакт, он извлёк специальный белый халат из тонкой, почти прозрачной ткани — облачение для посещения зоны приготовления при отсутствии форменной одежды. При виде этого троица бариста внутренне сжалась в один напряжённый узел. Элиан молниеносным взглядом просканировал витрину и заготовки, проверяя маркировки, Лина с почти истеричным усердием принялась драить и без того сияющую стойку. Феликс же просто застыл, стоически ожидая следующего удара. «Цербер», неспешно натянув латексные перчатки с тихим, зловещим щелчком, пересёк невидимую границу и ступил в святая святых — барную зону. Его взгляд, холодный и цепкий, как щуп, скользил по поверхностям, выискивая малейший изъян. Каждая наклейка с датой, каждый ярлычок на контейнере — ничто не ускользало. И вот этот взгляд остановился на раковине для мытья рук. Медленно, как совиная голова, повернулась к стоявшему рядом Элиану. Парень ощутил, как по его позвоночнику пробежала ледяная волна. Но он не дрогнул, лишь ещё сильнее сжал челюсти, встречая безжизненный взгляд инспектора. — Продемонстрируйте, пожалуйста, процедуру гигиенической обработки рук. Полный алгоритм, — прочеканил Зибель. Его голос не требовал, он констатировал необходимость этого унизительного спектакля. Феликс посмотрел на Элиана взглядом, в котором смешались мольба и отчаянная надежда. «Ради всего святого, ты же моешь руки по сто раз на дню... Ты должен помнить, как это делается «правильно»!» Элиан медленно, будто под водой, повернулся к раковине. В его голове пронеслась мысль, ясная и горькая: «Всю жизнь что-то доказываю. Что я лучший бариста. Что всё под контролем. А теперь мне придётся доказывать, что я умею мыть руки...» Он глубоко вдохнул, взял кусок мыла и поднёс руки под струю воды, чувствуя на своей спине тяжелый, оценивающий взгляд человека, для которого чистота была не вопросом здоровья, а пунктом в отчёте. Практически скрепя сердце, он произвёл алгоритм так, как его вдолбили на обязательных курсах: намочить, вспенить мыло, протереть ладони, тыльные стороны, переплести пальцы, пройтись по кончикам, скрутить большие пальцы... Смыть в том же порядке. Вытереть насухо бумажным полотенцем, сложить его и этим свёртком закрыть кран. Всё это он проделал с мрачной, почти церемониальной точностью, будто готовясь к операции, а не к приготовлению кофе. Его янтарные глаза медленно поднялись на Зибеля, ожидая вердикта в гробовой тишине. — Идеально. Почти. Пропущен момент складывания ладоней в «замок» для обработки тыльных сторон пальцев. Не критично, — отчеканил Зибель, делая короткую, но унизительную пометку. А затем добавил ещё несколько. — Место для гигиенической обработки рук персонала. Отсутствует держатель для локтевого, или бесконтактного, включения воды. Несоответствие. Феликс и Лина округлили глаза. Держатель для локтевого включения? Лина в жизни о таком не слышала, а Феликс всегда считал, что если руки чистые, то и кран можно трогать. Элиан же изо всех сил боролся с желанием закатить глаза к потолку. Весь этот фарс казался ему чудовищно унизительным — его профессиональная гордость, отточенная до автоматизма в работе с кофе, была растоптана проверкой элементарного бытового действия. Все его черты невольно заострились, придав лицу выражение раздражённой, но сдерживающейся собаки. Господин Зибель, однако, не обратил ни малейшего внимания на их немую пантомиму. Для него выражения лиц были иррациональным шумом, не прописанным в регламенте, а значит — несуществующими данными. Вместо этого он молча продолжил свою методичную работу, лишь изредка бормоча под нос: «Срок годности маркировки на контейнере для отходов... соответствие», «Расстояние от готовой продукции до сырья... несоответствие на три сантиметра» или совершенно сюрреалистичное: «Проверка соответствия высоты столешницы барной стойки нормативам эргономики рабочего места бармена...» Он даже измерил температуру воды в раковине и бойлере специальным щупом, появившимся из недр портфеля как по волшебству. Наконец, Феликс не выдержал этого леденящего молчания, нарушаемого лишь шепотом пунктов. — Господин Зибель! — выпалил он, и его голос прозвучал неестественно громко. — Может, всё-таки кофе? Уверяю вас, наш эспрессо соответствует всем мыслимым и немыслимым стандартам... вкуса! Его взгляд был почти умоляющим. Элиан не смог сдержать тихого, презрительного фырканья себе под нос. Лина подавила нервный смешок, превратив его в странное кряхтение. Зибель, однако, лишь медленно повернул голову и бросил на Феликса взгляд, которым энтомолог рассматривает внезапно заговорившее насекомое — с холодным научным интересом, но полным отсутствием намерения вступать в диалог. Не проронив ни слова, он вышел из барной зоны, снял халат, но оставил перчатки — видимо, мир за барной стойкой всё ещё считался условно заражённым. Феликс, с нервной, вымученной усмешкой, поплёлся за ним, как преданный, но напуганный пёс. Агата и Эндрю провожали их взглядами, полными глубокого, почти материнского сочувствия. А господин Зибель, не обращая внимания на эту немую поддержку, проследовал к большим панорамным окнам. Он остановился перед ними, задумчиво, и все поняли: теперь настал черёд проверять саму зиму на соответствие нормативам. Вооружившись щупом и рулеткой, он принялся молча вымерять зазоры, словно часовщик, разбирающий неисправный механизм вселенной. В гробовой тишине был слышен лишь скрип его инструментов и шелест переворачиваемого бланка. Феликс стоял рядом, чувствуя, как его мозг медленно отключается, пытаясь осмыслить, что плотность прилегания оконных рам вообще может быть измеримым параметром в контексте варки кофе. Наконец, ревизор изрёк вердикт: — Проверка герметичности оконных блоков. Коэффициент инфильтрации на грани допустимого. В перспективе — рекомендована замена уплотнителей, — холодно констатировал он, и Феликс мысленно ощутил, как на его висках прибавилось ещё с десяток седых волос. Зибель, не оборачиваясь, задал следующий вопрос, будто зачитывая его из внутреннего справочника безумия: — Представлена ли у вас схема транспортных потоков персонала от зоны хранения (склада) к производственной (барной стойке) с целью минимизации пересечений и предотвращения паразитных перемещений? — Э-э-э... — только и смог выдавить Феликс, его взгляд непроизвольно устремился к той самой «зоне хранения» — узкому проходу за барной стойкой длиной в четыре прямых метра. — У нас... есть схема пожарных эвакуационных выходов... Она... не подойдёт? Зибель ответил не словом, а тихим, почти неслышным выдохом — звуком чистого, беспримесного разочарования в разумности мироздания. Он сделал очередную пометку, на этот раз, показалось Феликсу, более размашистую. Затем из недр его портфеля, словно последний аргумент в споре с реальностью, материализовалась лупа. С видом криминалиста, исследующего место преступления, он вернулся к барной стойке и, слегка склонившись, уставился на стыки между плитками. Феликс поплёлся следом, как потерянная душа, уже не пытаясь понять — только наблюдать за ритуалом. И тут ледяной взгляд инспектора, усиленный линзой, выхватил её. Ту самую, крошечную, давно знакомую всем, почти родную трещинку в плитке у ножки стула — ту, что появилась ещё при перестановке мебели два года назад и с тех пор считалась милой особенностью, «родинкой» кофейни. Зибель замер. Затем медленно, с театральной (или это была научная?) мрачностью, выпрямился. Он бросил на Феликса взгляд, в котором читался немой укор за такое вопиющее пренебрежение к целостности керамического покрытия. И затем, водя кончиком ручки по бланку с таким нажимом, будто высекал эпитафию, он сделал самую длинную, самую мрачную, самую окончательную пометку за всё время проверки. Как назло, именно в этот миг всеобщего леденящего ожидания раздался громкий, напуганный вдох Ноа. Каспер, учуяв неодолимый, божественный аромат свежей сдобы, совершил побег. Маленький пушистый мячик, белый, как предательский флаг, рванул через весь зал... Прямо к эпицентру опасности — к ногам господина Зибеля. Ноа бросился за ним. Всё происходило в звенящей, сюрреалистичной замедленной съёмке. Лица присутствующих вытянулись, застыв в гримасах чистого, немого ужаса, предвосхищавшего неминуемый конец. Каспер, будто крошечный альпинист, ловко взобрался по идеальной, отутюженной штанине инспектора и замер, уцепившись за ткань, прямо у кармана, из которого торчал соблазнительный уголок белоснежной салфетки. Невероятно медленно, словно тяжёлая башня, склоняющаяся над городом, господин Зибель опустил голову. Его ледяной взгляд упал на пушистого нарушителя спокойствия, повисшего на его безупречных брюках. Время остановилось. Феликс смотрел на эту сцену с выражением глубокой трагедии на лице, будто видел, как его мечты, кофейня и будущее Агаты медленно, но верно сползают по штанине чиновника в небытие. Лина и Элиан застыли в идентичных масках обречённости. Ноа стоял перед Зибелем, белее мела, дрожащий, как осиновый лист, с глазами, полными слез. Агата закрыла лицо руками, Эндрю с болезненной гримасой приобнял её за плечи. Мистер Талберг тяжело вздохнул, с досадой покачав головой — глупая, ненужная случайность. Инесса комично ахнула, тут же прикрыв рот ладонью, но её глаза сверкали — какой сюжет! Даже Томас и Мира забыли про свой лёд, их взгляды были прикованы к разворачивающейся драме с неподдельным, живым интересом. И тогда... случилось невозможное. Что-то дрогнуло в уголке губ на этом каменном, непроницаемом лице. Не улыбка. Скорее, микроскопическая судорога, слабый отголосок какого-то давно забытого рефлекса. Почти... человеческое. Медленно, с неожиданной, почти хирургической аккуратностью, он протянул руку в перчатке. Двумя пальцами, бережно, словно поднимая хрупкую драгоценность, он снял мышонка со своей брючины и столь же аккуратно опустил его в сложенные лодочкой, трясущиеся ладони Ноа. В повисшей тишине прозвучал его голос, всё такой же сухой и бесстрастный, но теперь в нём, казалось, вибрировала какая-то новая, странная нота: — Пункт 12.7. Отсутствие синантропных грызунов в помещениях общественного питания. Наличие... — он сделал микроскопическую паузу, — ...декоративного домашнего питомца, сопровождающего посетителя, нормативными документами не регламентируется. Замечаний нет. Феликс, услышав это, едва не рухнул на пол от стремительно отхлынувшей волны адреналина. Он тяжело облокотился о стойку, чувствуя, как колени подкашиваются. По всей кофейне прокатился один, общий, оглушительно громкий в своей беззвучности выдох — звук спавшего напряжения, смешанный с немым изумлением и зарождающейся надеждой. Господин Зибель лишь тихонько вздохнул — звук настолько лёгкий, что его можно было принять за шелест бумаги. Затем он медленно, с достоинством, проследовал к своему портфелю. Его движения были ритуальны: рулетка, щуп, лупа — каждый предмет занял своё место в сумке с математической точностью. Он переложил бланки, и их шелест был единственным звуком в замершей кофейне. Потом он развернулся ко всем корпусом. Новая, уже знакомая волна леденящего ожидания прокатилась по залу. Агата прошептала что-то, сжимая в руках складки своего платья. — Копию акта проверки вы получите на электронную почту заведения, — начал он своим монотонным, выверенным тоном. — Однако полагаю, предварительный результат вы хотите услышать сейчас. Феликс, казалось, вжался в стойку, его ноги стали совершенно ватными, сердце замерло в груди. — По результатам осмотра выявлен ряд несоответствий санитарно-эпидемиологическим и эксплуатационным нормативам. Критических нарушений, влекущих запрет деятельности, — он сделал микроскопическую, но для всех оглушительную паузу, — не установлено. Проверка пройдена. Миссис Агата может приступать к оформлению документов для получения статуса индивидуального предпринимателя. Поздравляю. Он произнёс это так же ровно, как зачитывал пункты, но в самом последнем слове, в этом сухом «поздравляю», будто на мгновение дрогнула ледяная корка, скользнул слабый отсвет чего-то иного — не тепла, может быть, но... признания. Признания их стойкости. Под вспыхнувшие, как гирлянды, лица, под сияющие глаза и сдерживаемые всхлипы он повернулся спиной, убрал бланки, с резким щелчком застегнул портфель. Он надел пальто, и его движения вдруг показались немного менее отточенными. Он снял перчатки — не сбросил, а именно снял — и небрежно, по-человечески сунул их в карман. Инесса, не отрывая горящего взгляда, жирно зачеркнула в блокноте слово «Антагонист» и вывела сверху одно, но ёмкое: «Персонаж». Коротко кивнув на прощание, господин Зибель вышел. Так же тихо, как и появился, унося с собой леденящую ауру бюрократического апокалипсиса. Дверь за ним закрылась. И тогда в «Перекрёстке» случилось то, чего так долго ждали. Сначала — один громкий, коллективный выдох, в котором смешалось всё: облегчение, шок, накопившееся напряжение. Даже Томас и Мира, сидевшие у окна, невольно расслабились, почувствовав, как угрюмая, давящая атмосфера рассеялась, уступив место знакомому, драгоценному уюту. — Всем... — хрипло начал Феликс, голос его дрогнул. Он выпрямился, оттолкнувшись от стойки. — Всем, кто сегодня нёс службу на передовой... Бесплатные булочки от тёти Агаты! Безлимитно! Его слова потонули в объятиях. Агата, плача и смеясь одновременно, вцепилась в него так крепко, будто хотела защитить от всех напастей разом. Эндрю положил тяжёлую, тёплую ладонь ему на плечо — молчаливый, отеческий жест поддержки. И тут же, с другой стороны, легла ещё одна рука — Элиана. Без слов, просто крепко, по-мужски, сжимая плечо босса в знак того, что они прошли это вместе. Лина носилась по залу, не в силах усидеть на месте, выкрикивая своё звонкое «Ура!», разбрасывая вокруг себя искры чистой, безудержной радости. Инесса строчила в блокноте с яростной скоростью, её лицо озаряла восторженная улыбка — она только что стала свидетелем и участником идеальной концовки главы. Мистер Талберг медленно, с почтением снял свою изящную шляпу и опустил её на стол перед собой — жест глубокого уважения к отгремевшей битве. А Ноа просто опустился на ближайший стул, чувствуя, как подкашиваются колени. Он тихо, счастливо смеялся, доставая из кармана печенье для Каспера, который, уютно устроившись у него на коленях, с достоинством принимал свою долю всеобщего триумфа. Шторм миновал. «Перекрёсток» выстоял. И в воздухе, пахнущем кофе, страхом и теперь — победой, витало нечто новое: ещё более крепкое, выстраданное чувство общего дома.

-Конец 8 главы-