Золотые крылья

даже живой или мертвой водой, даже вином или хлебом

не защитишь, не укроешь себя, не остановишь рост.

я голубая лесная трава, я от корней и до неба,

я у тебя внутри, мой друг

и проросла насквозь

♫ Мельница — Голубая трава

      Затягивать со свадьбой Джейн Аррен не позволила. Пока Эйегон летал за Джоселин, приготовления уже шли, так что женить их должны были на следующий день после возвращения в столицу, и в чем-то это было хорошо — так он снова показывал всем Семи Королевствам свою власть. Война закончена, есть король, теперь есть и королева. С одной стороны, он хотел покончить с формальностями, с другой — чувствовал себя так, будто его ведут на эшафот.       Эйегон застыл перед высоким бронзовым зеркалом в своих покоях.       На нем был камзол из черного шелка, расшитый по вороту и манжетам алой нитью — узор напоминал языки пламени. Поверх камзола слуги затянули тяжелый дублет, чешуйчатый и блестящий, как драконья шкура. С плеч спадал плащ из угольно-черного бархата, подбитый мехом черного соболя. На спине золотом и багрянцем пылал вышитый дракон. На горле сверкала золотая застежка в виде двух сплетенных драконьих голов с глазами-рубинами.       Тщательно выбритый, умытый и облаченный в лучшие ткани мира, он выглядел как король или как хорошо украшенное чучело.       Эйегон поправил высокий воротник и пристально вгляделся в отражение, выискивая малейший намек на багровый рубец, который мог бы выглядывать из-под черного шелка. Хотелось сорвать этот наряд, забиться в самый темный угол замка и никогда не показываться на свет.       Это казалось ему величайшим обманом в истории Вестероса.       Он чувствовал себя подделкой. Весь этот блеск, рубины в глазах золотых драконов, безупречный алый кант… а если развязать эти шнурки и сбросить тяжелый соболиный мех — что бы осталось?       И ведь Джоселин хотела его. Она первой потянулась за поцелуем и смотрела с нескрываемым интересом, и в первую ночь после свадьбы вряд ли согласилась бы просто лечь спать.       Если бы она была холодна или если бы шла к алтарю как жертва, ему было бы проще — он бы просто оставил ее в покое, исполнив долг, но она была полна жизни и страсти, и он хотел ее до безумия, и что она увидит? К чему прикоснется?       Эйегон представлял это в мельчайших деталях: вот она касается его шрамов, ее пальцы замирают, улыбка гаснет, в спальне воцаряется тишина — и что тогда? Он не сможет выносить это молчаливое осуждение в ее взгляде каждый день. Он либо возненавидит ее в ответ, либо снова утонет в вине.       Самым паршивым было то, что она ему нравилась.       Раздался стук в дверь.       — Ваше величество, пора. Леди Джейн и леди Джоселин уже прибыли.       Эйегон в последний раз поправил воротник и вышел из своих покоев, едва не задев плечом гвардейца.       За поворотом у окна ждала Алисента, стоя неподвижно, как изваяние Матери. Услышав шаги, она медленно обернулась и окинула его взглядом снизу вверх — от начищенных сапог до золотой застежки-дракона.       — Ты задержался, — произнесла она вместо приветствия.       — Ненадолго, — устало огрызнулся он.       Алисента подошла вплотную, и ее ноздри едва заметно дрогнули — она проверяла, не пахнет ли от него вином.       — Твоя невеста уже направляется к Септе. Леди Джейн выглядит так, будто готова объявить войну, если мы опоздаем хоть на минуту.       — Я не пил, матушка, если ты об этом, — резко ответил Эйегон, глядя поверх ее головы. — И я не опоздаю на собственную казнь… то есть, свадьбу.       И прошел мимо матери, не дожидаясь ответа.

***

      Джоселин была облачена в цвета своего дома — глубокий, как сумеречное небо над Долиной, синий шелк и ослепительно-белую парчу. На шее сверкала серебряная застежка в виде изящного сокола, расправившего крылья на фоне тонкого полумесяца. Темные густые волосы каскадом спадали на плечи, и Эйегон поймал себя на мысли, что хочет запустить в них пальцы, чтобы проверить, такие ли они мягкие, как кажутся.       Семигранный кристалл над алтарем дробил свет на радужные блики, и в этом сиянии она казалась Девой, сошедшей с пьедестала, но Девой не смиренной и тихой, а живой, земной и притягательной. Девой Долины.       — Боги смотрят на нас… — начал Великий Септон.       Эйегон накрыл ладонью пальцы Джоселин, и мир вокруг окончательно перестал существовать. Септон монотонно бубнил молитвы, но он не слышал, глядя на их соединенные руки — его, в черном шелке, и ее, бледную и изящную, на фоне синего платья. Ее волосы пахли свежим ветром, хвоей и снегом.       Когда она чуть сильнее сжала его пальцы, Эйегон не выдержал и перевел взгляд на ее лицо — в радужных бликах кристалла ее светлые глаза казались светящимися.       — Эйегон из дома Таргариенов и Джоселин из дома Арренов, — голос септона стал громче. — Стоя сейчас пред ликами Семерых, готовы ли вы связать свои жизни?       Эйегон сглотнул. Высокий воротник камзола привычно царапнул шрамы на шее. Настало время произносить клятвы.       — Перед ликом Отца, — начал он, — я клянусь быть твоим защитником и оберегать наш дом.       — Перед ликом Матери, — ответила Джоселин, — я клянусь беречь тепло нашего очага и быть твоим утешением в горестях.       — Перед ликом Воина, — Эйегон чуть сильнее сжал ее пальцы, — клянусь защищать тебя от всякого врага, явного и тайного, и положить свою жизнь за твою честь.       — Перед ликом Девы, — голос Джоселин был чист, как горный ручей, — я клянусь в своей верности и любви, обязуюсь чтить тебя и хранить святость нашего союза.       — Перед ликом Кузнеца, — он заговорил тише, глядя ей прямо в глаза, — я клянусь трудиться над крепостью нашей семьи.       — Перед ликом Старицы, — закончила Джоселин, — я клянусь быть твоей мудростью и твоим светом, направляя по верному пути.       Седьмой лик, Неведомый, взирал из тени за алтарем — ему не приносили клятв, перед ним не зажигали свечей, но Эйегон все равно чувствовал его присутствие.       Наконец настал момент, которого он ждал и боялся одновременно. Голоса септонов смолкли, и тишина стала почти осязаемой. Он сделал шаг к Джоселин, чувствуя на себе тяжелые взгляды матери и леди Аррен.       Коснувшись серебряной застежки, Эйегон снял с нее синий шелк Долины и вместо него опустил на ее плечи свой плащ.       Джоселин невероятно шли цвета его дома. На фоне угольно-черного меха ее кожа казалась фарфоровой, а темные волнистые волосы обрели благородный блеск. Золото вышивки подчеркивало свет ее глаз. Если в синем она была недосягаемой Девой Долины, то в черном и красном она стала королевой-драконом — властной и пугающе прекрасной. Дракон на ее спине будто ожил в свете факелов, расправляя крылья.       Следом он набросил на себя ее сине-серебристое облачение.       Септон поднял кристалл.       Эйегон взял Джоселин за руки, глядя прямо в глаза.       — Я ее, а она моя, — произнес он.       На ее губах промелькнула тень торжествующей улыбки и она чуть сильнее сжала его пальцы.       — Я его, а он мой, — ответила Джоселин.       — Пред ликами богов и людей я объявляю вас мужем и женой! — провозгласил септон.       Он намеревался лишь слегка коснуться ее губ, как положено по этикету, не более — просто потому, поцелуй был обязательным, как и клятвы, и обмен плащами… Но в ее глазах отражались огни сотен свечей и пылал дерзкий огонь, в уголках приоткрытых губ пряталась та самая улыбка, и Эйегон не сдержался, вместо холодного касания целуя жадно и требовательно — по-настоящему, и Джоселин ответила с той же страстью, притягивая его ближе.       На мгновение все остальное исчезло: запах ладана, пронзительные взгляды Алисенты и Джейн Аррен, гул толпы за дверями Септы. Существовала только она — его королева, которая пахла снегом и весной, говорила с ветрами и показывала ему вершину мира.       Но…       Кожу под дублетом стянуло, будто шрамы намеренно напоминали о себе. Эйегон отстранился первым, заставил себя выпрямиться, принял подобающе-холодный вид и предложил Джоселин локоть. Она не перестала улыбаться, взяв его под руку.       Массивные створки дверей Септы распахнулись и на Эйегона обрушился свет полуденного солнца и оглушительный рев толпы. Тысячи глоток выкрикивали его имя и имя новой королевы, приветствуя союз пламени и гор. Он шел вперед, чеканя шаг, каждое «Слава королю!» отдавалось в голове болезненным ударом — еще недавно, возможно, они так же яростно проклинали его, и он, как утром, чувствовал себя наряженным чучелом, выставленным на потеху черни. Кожу немилосердно стянуло; казалось, шрамы оживали в такт колокольному звону.       Джоселин шла рядом, уверенно держала руку на его локте и сияла так, словно под ее ноги улегся весь мир. Конечно, она ничего не знала, для нее все складывалось превосходно — ей нравился ее муж, ее уже заранее обожал народ, она взлетела на высоту, о которой благородные леди могут лишь мечтать…       Пусть радуется, пока может.

***

      Он казался воплощением самой власти, будто явился из легенд о древней Валирии. Джоселин застыла, любуясь: серебристые волосы сияли ореолом, аметистовые глаза горели тем самым живым пламенем, которое она заметила в Орлином Гнезде, выделяясь на бледном лице, тяжелый прямой взгляд был направлен только на нее, и в каждом его движении чувствовалась тяжесть короны.       В ее плаще он преобразился: синева Долины смягчила резкие черты лица, сделала болезненную бледность кожи благородной, серебро волос — первым снегом на темно-синих скалах. Его плечи словно накрывало само небо.       С Джоселин никогда еще такого не было. Он был странным, она его не понимала, но он вызывал в ней такие чувства, что она забывала, что знает его всего пять дней.       Сто двадцать часов. Меньше, чем уходило на осаду Кровавых Врат. Меньше, чем длился ее самый долгий турнир. Она не знала, о чем он молчит и какие демоны шепчут ему по ночам — знала лишь то, что он позволил ей увидеть: грусть, усталость, вспышки страсти и холодную королевскую маску. И все же ей хотелось одновременно спрятать его от всего мира и сорвать с него эту мантию власти, чтобы посмотреть, кем он был до того, как стал королем-драконом.       Сорвать мантию.       Одна эта мысль вызывала внутри горячее тепло.

***

      Пиршественный зал сиял.       Стяги на стенах были сшиты пополам: одна половина — угольный бархат с алым драконом, другая — лазурный шелк с серебряным соколом и полумесяцем. На столах в серебряных вазах стояли гроздья синих дельфиниумов и белоснежных лилий. На столе гордо возлежал целый жареный вепрь, покрытый блестящей румяной корочкой. Рядом с ним — паштет из гусиной печени, жареные ягнята, украшенные веточками горного чабреца и тимьяна, огромные форели, запеченные в корочке из соли и горных трав, пироги с начинкой из дичи и с добавлением сушеных ягод можжевельника и лесных орехов, фаршированный лосось в серебристой чешуе, поданный на слое каменной соли, имитирующей снег, пряники в форме драконов и соколов, торт-замок из песочного теста и безе, яблоки в карамели, реки арборского золотого вина, яблочного сидра и меда с горных пасек Долины.       Эйегон едва прикоснулся к еде, чувствуя, как шрамы под одеждой тянут в такт музыке. Джоселин выглядела истинной королевой, милостиво принимая поздравления лордов и не прекращая улыбаться.       В какой-то момент, когда очередной гость разразился длинным тостом, Джоселин незаметно для окружающих опустила руку под стол и ее ладонь уверенно легла на его колено.       Мир вокруг словно схлопнулся. Смех, музыка и крики мгновенно стихли, превратившись в далекий гул.       — Этот синий плащ сидит на вас безупречно, но мне уже не терпится узнать, так же ли вы хороши без него, — прошептала Джоселин ему на ухо. — Как думаете, через сколько кубков можно объявить пир законченным?       Боги, если бы он был таким, как раньше, он бы, не дожидаясь конца тоста, объявил бы на весь зал, что королю наскучило слушать стариков, когда у него есть такая жена, встал и унес ее в спальню, но…       Черт.       — Вы испытываете мое терпение, Джоселин, — хрипло сказал он.       — Да, — признала она, склонив голову так, что кончики волос коснулись его плеча. — И у меня получается?       Внутри него все натянулось до предела.       — Вы прекрасно знаете, что получается, но вы снова торопитесь, — холодно отрезал Эйегон, глядя прямо перед собой. — Мы останемся здесь до тех пор, пока не догорит последняя свеча.       Джоселин медленно повела пальцами вверх по ткани его штанов. Краем сознания он отметил, что леди явно знала, что делать — видимо, Джейн позволяла своей дочери определенные вольности. Эта мысль ударила по самолюбию, но вместо того чтобы остудить, разожгла новый пожар — если она хотя бы немного знала, что происходит в постели… они оба могли бы получить в сто раз большее удовольствие.       Могли бы.       — Вы… — он запнулся, чувствуя, как во рту пересохло. — Вы куда опаснее, чем кажетесь, миледи. Ваша мать плохо присматривала за вами.       — Моя мать научила меня искусству быть желанной и недоступной одновременно, — прошептала Джоселин ему на ухо. — Я вошла в Септу такой же чистой, как снега на вершине Копья Великана.       Какая ему разница, кто у нее был? Даже если кто-то правда был — он остался далеко. Он взял ее в жены, не дав времени на помолвку, не спрашивал, обещана ли она кому-то, чуть ли не поставил леди Аррен перед фактом и ревновать к какому-то прошлому не было смысла. В конце концов, что он сам мог предложить ей?       — Оставьте эти оправдания для септонов, — отрезал Эйегон. — Я не ревную к теням. Вы — моя жена, и это единственное, что имеет значение.       Зря он это сказал.       Джоселин придвинулась еще ближе, сжала его колено и опустила взгляд на губы.       Эйегон подумал, что еще минута таких ласк под столом, и он либо потеряет сознание от перенапряжения, либо сорвется, и убрал ее руку.       — Лорд Редвин уже трижды пытался поймать ваш взгляд. Он будет оскорблен, если королева не удостоит его хотя бы парой слов о погоде. Я хочу посмотреть, как вы очаровываете моих вассалов.       Ее глаза вспыхнули то ли от обиды, то ли от непонимания, но она выпрямилась, одарила Эйегона непроницаемым взглядом, повернулась к Редвину и уже через минуту весело смеялась над какой-то его шуткой.       Эйегона накрыло волной ядовитого сожаления — когда она отстранилась, пустота рядом обжигала холодом. Он смотрел, как она оживленно жестикулирует, как поправляет волосы, как ее смех заставляет лица окружающих мужчин светлеть, и хотел прервать этот разговор, схватить за руку, вернуть ее внимание… но продолжал сидеть неподвижно и ненавидел себя.

***

      Наконец этот проклятый праздник закончился, но все стало только хуже.       Покои озаряло золотистое сияние десятков восковых свечей в высоких канделябрах. В центре комнаты возвышалось широкое ложе под тяжелым балдахином. В бронзовых курильницах тлела смесь мирры и кедра, переплетаясь со свежим ароматом зимних трав, которыми были переложены простыни. На невысоком столике у камина ждал золотой поднос с подогретым вином и блюдо с фруктами.       Эйегон закрыл дверь.       Джоселин стояла у изножья кровати и ждала.       — Раздевайтесь и ложитесь, — безжизненно сказал он, подходя к камину и не глядя на нее. — День был слишком длинным и мы оба смертельно устали.       — Слушай, — не выдержала Джо, переходя на неформальное обращение, — что не так? Тебе нехорошо? Я тебе не нравлюсь?       Эйегон вздрогнул.       — Все в порядке, просто…       — Просто что? — она сделала шаг ближе. — Что с тобой не так? Ты то целуешь меня, то сбегаешь, то ты устал, то у тебя якобы скверный характер!       Он резко развернулся к ней.       — Что не так?! Да все! Мир вокруг нас превратился в пепелище! Половина моей семьи гниет в земле! Все эти рожи ждут только того, что я споткнусь! Думаешь, я просто щелкну пальцами и стану принцем из песен, который будет развлекать тебя всю ночь?       Черт, как же зря он это сказал. Сейчас она обидится и может пойти к своей матери, и Джейн, если и не поднимет мечи Долины, все равно оскорбится, выскажет все Алисенте, Алисента выскажет все ему, придется объясняться снова, извиняться, искать какие-то причины своего поведения, потому что просто нагрубить и хлопнуть дверью уже не получится… и грубить ей он не хотел, она же ни в чем не виновата.       — Ого, — неожиданно вместо того, чтобы обидеться, Джоселин уставилась на него с интересом. — Оказывается, ты и злиться умеешь.       — А ты думала, я кукла в синем плаще, которая кивает и пьет вино?       — Нет, — она покачала головой, отчего пряди волос соблазнительно качнулись. — Но так лучше, чем когда ты как статуя.       Эйегон издал невеселый смешок.       — О да, статуя! Ты не понимаешь, с чем имеешь дело. Ты выросла в своем Гнезде за облаками и понятия не имеешь, что такое война!       — Да что ты? — вдруг ее лицо стало хищным. — Не имею понятия?.. Если я не брала в руки меч, это не значит, что я ничего не видела! Мой дядя дважды пытался забрать власть у моей матери! У наших ворот стояли армии! И это не считая набегов Одичалых с гор, так что не списывай все на войну, я прекрасно знаю, как это происходит!       Запоздало Эйегон вспомнил, что в Долине были свои проблемы, но это ничего не меняло. Да и что она могла знать, находясь под крылом Джейн Аррен?       — И что ты делала? Подавала своим воинам вино? Вышивала знамена?       Джо сжала кулаки.       — Я смотрела в глаза раненым, которые знали, что не доживут до рассвета, и обещала им, что их семьи не будут голодать! Я распоряжалась припасами в осажденном замке, когда люди ели кожаные ремни, чтобы не умереть с голоду! Я видела, как умирают дети от лихорадки, потому что у нас не было трав, и закрывала им глаза! Ты когда-нибудь видел, что оставляют после себя горные кланы? В некоторых деревнях не оставалось ни одного живого существа, даже кошек! Я должна была стать леди Долины после матери и не смей говорить со мной так, будто я изнеженная кукла!       — И что ты хочешь от меня теперь? Чтобы я расплакался? Мы оба знаем цену власти!       — Поэтому я и спрашиваю: что с тобой не так? Мы должны спать в одной постели, и что, ты серьезно будешь просто спать? Когда я видела, что ты еле держался, чтобы не сорвать с меня платье в зале?       — Ты хочешь видеть?! — не выдержав, прорычал Эйегон. — Тогда смотри!       Дрожа от ярости, он рванул застежку на горле. Золотая пряжка с изображением дракона с силой ударилась о каменный пол и покатилась, звеня в мертвой тишине комнаты. Плащ упал к его ногам бесформенной грудой. Эйегон начал лихорадочно расстегивать пуговицы дублета, разрывая тонкую ткань рубашки.       — Смотри на своего короля! Смотри на своего мужа!       Джо замерла, уставившись на него — левая сторона груди, плечо и часть шеи представляли собой месиво из багровых рубцов и стянутой мертвой кожи.       — Ну что?! — Эйегон сделал шаг к ней, приближаясь почти вплотную. — Ты все еще чего-то хочешь?!       Сейчас она закричит. Или скривится от отвращения. Или развернется и выйдет. Или начнет его жалеть — хотя последнее было маловероятно, она не была похожа на тех, кто жалеет. Или отвернется и скажет что-то о том, что все равно им нужно исполнить долг.       И все закончится.       Смотреть ей в глаза Эйегон не решался.       — О-о, — вдруг протянула Джоселин с искренним восторгом. — Ух ты.       Что?..       Он медленно поднял на нее взгляд.       В глазах леди полыхало непритворное восхищение.       Она что, серьезно?..       — У вас в Долине от высокогорного воздуха разум мутится? — нервно спросил Эйегон. — Ты вообще понимаешь, что это?       — Это не от мечей, — прошелестела Джоселин. — Это… от огня, да? От драконьего?..       — Перестань на меня так смотреть! — он невольно сделал шаг назад. — Ты должна была отвернуться! Почему ты не отворачиваешься?!       — Отвернуться? — переспросила она так изумленно, будто он предлагал ей выбросить королевскую корону. — Ты что!       Эйегон не знал, что сказать.       Джоселин дотронулась кончиками пальцев края багрового рубца у самой ключицы. Провела всей ладонью по груди, где бугрились неровные края. Скользнула по багровым складкам вниз, к боку. Очертила рваный край, легко царапнула мертвую кожу, проверяя чувствительность.       — То есть, ты поэтому нервничал?       — Нервничал?! — его голос сорвался на шепот. — Я две недели назад впервые набрался смелости посмотреть на себя в зеркало без повязок, и меня чуть не стошнило! И ты должна была испугаться!       — О не-ет, — протянула Джо, продолжая чертить пальцами по шрамам. — Если дело только в этом, я тебя отсюда не выпущу, даже если придется призвать мечи Долины. Это же как драконья чешуя… Ты даже не представляешь, как прекрасно это выглядит.       Она не шутила и не притворялась из вежливости, она правда считала, что он… красивый? Она правда хотела к нему прикасаться?       Она правда хотела.       Эйегон перехватил ее запястье, резко притянул за руку к самому центру багрового месива, где кожа была наиболее бугристой и твердой, и накрыл ее ладонь своей, с силой прижимая к шраму. Другой рукой схватил за затылок, запуская пальцы в густые волосы и заставляя запрокинуть голову.       — Ты сама это сказала.       Не дожидаясь ответа, он накрыл ее рот жадным поцелуем, притягивая к себе так близко, чтобы она кожей почувствовала жесткость его рубцов. Джо впилась в шрамы ногтями, будто пыталась прорасти насквозь через мертвую кожу, подалась вперед, всем телом вжимаясь в его обнаженную грудь, вцепилась в плечо, отвечая так же исступленно и жадно — до укусов.       Она хотела…       Что-то внутри будто лопнуло. Эйегон вцепился в вырез ее лифа, и дорогая ткань с резким треском разошлась. Он рванул платье вниз, обнажая плечи и грудь, и весь наряд упал к ее ногам, открывая полностью.       Ее кожа светилась изнутри, как перламутр в глубине горного озера. Темные соски затвердели от его взгляда. Черные волосы струились по плечам — Дева Долины, королева, рожденная первозданными ветрами гор…       Дрожащими пальцами он развязал шнуровку штанов, и остался перед ней полностью обнаженным. Джоселин бесстыдно уставилась туда, где шрамы змеились вниз по бедру — Эйегон почти физически почувствовал этот взгляд. Он чувствовал все, даже колебание пламени свечей — будто с него заживо сняли кожу.       Этого было мало. Даже просто довести до постели было мало — он подхватил ее на руки, сделал два неровных шага, опустил ее на кровать и навис над ней — изуродованная грудь застыла в дюйме от ее сосков. Джо приподнялась навстречу, намеренно прикасаясь грудью к рубцам, притянула к себе, обхватила бедра ногами, вжалась всем телом — его рассудок попросту тонул в этом водовороте.       Как же он хотел…       Эйегон раздвинул ее колени, располагаясь между ними. На мгновение замер, прижимаясь лбом ко лбу.       — Джо…       В ее широко распахнутых глазах горел испепеляющий огонь. Она была готова, она ждала…       Он вошел в нее одним медленным тяжелым толчком. Джо вздрогнула, до боли впиваясь пальцами в его лопатки, издала резкий всхлип, сильнее обхватила ногами за пояс, заставляя заполнить ее целиком. Не закрыла глаза — смотрела, как его лицо искажается от невыносимого удовольствия, как капля пота скатывается по виску к багровому рубцу на шее.       С каждым движением Эйегон чувствовал, как в его искалеченное тело возвращается жизнь. Шрамы терлись о ее нежную кожу, Джо выгибалась под ним, ловя его губы, он двигался в ней все быстрее, глубже, срывая стоны — ее и свои.       Мало.       Кончиками пальцев — по ребрам, ощущая каждый изгиб. Впиться в бедра так, чтобы оставить следы. Провести губами влажную горячую линию по виску, прижаться к шее, прикусить мочку уха, поцеловать закрытые веки, прижаться щекой… Он чувствовал ее всем собой — грудью, животом, впитывая все ее тепло.       Она отвечала, она хотела, она цеплялась за него, целовала, кусала, неумело, но так страстно, что это кружило голову гораздо лучше искушенных ласк. Она отдавалась и брала в ответ, пылая так же жарко.       Когда наступил пик, Эйегон не сдержал крика, содрогаясь всем телом и прижимая ее к себе так сильно, будто пытался врасти в нее или спрятать внутрь под ребра — чтобы проросла насквозь раскаленной лозой от корней и до неба.       В тронном зале на него надели венец Завоевателя, но именно в постели с Джоселин он ощутил себя королем по праву крови и пламени.