Золотые крылья

пути нет конца, и я тяжкую ношу несу.

бледнея, луна опустилась меж сонных холмов,

и я задремал на Этге, где рек начало начал.

нет, не от ветра увяли листья в лесу —

от снов моих, которые я рассказал.

♫ Мельница — Увядание листьев

      — Того, кто заставляет плясать ветры, зовут Чугайстер…       Эйегон не планировал подслушивать. Он шел по коридору Твердыни Мейегора, намереваясь лично проверить посты, но у самой двери в спальню Джейхейры остановился. Гвардейцы вытянулись в струнку, готовые распахнуть перед ним тяжелые дубовые створки, но Эйегон предостерегающе поднял руку и замер, прислонившись плечом к косяку.       Голос Джоселин неуловимо изменился, и говорила она иначе — по-древнему, витиевато-красочно.       — Одни говорят, что он покрыт черной шерстью. Другие — что белой. Глаза у него голубые. Иногда сам ветром становится — носится по горам в диком танце. Когда-то он был человеком, но сосед его проклял. За что — уж неведомо, но проклял так, чтоб тот жил в лесу до конца дней своих, а умереть чтобы не смог. Ушел Чугайстер в лес, да так там и остался, и никто не может с тех пор навредить ему — ни человек, ни зверь…       — Значит, он совсем один? — тихо спросила Джейхейра с ноткой сочувствия. — Если он не может умереть и не может вернуться к людям… разве ему не скучно танцевать в одиночестве?       — Может, и скучно, потому что он тянется к людям. Если встретит кого — не вредит, разговоры заводит, греется у костра, а иногда приглашает танцевать. Танец Чугайстра и погубить человека может, такой он быстрый, но тех, кто танцует хорошо, Чугайстер вознаграждает.       — А как танцевать хорошо? — прошептала Джейхейра. — Красиво, как на балах, или просто очень быстро, чтобы он не успел поймать?       — Он не пытается поймать, — Эйегон не видел лица Джо, но почувствовал, что она улыбается. — Он не хочет людям зла. Наоборот, он их защищает. В горных лесах и другие силы живут. Нявками их называют или мавками, или лесными девами. Они выглядят, как обычные девушки, только очень-очень красивые, и если путник увидит такую, то пойдет за ней куда угодно, куда она заведет, а ведет она на погибель. Чугайстер ловит лесных дев и поедает, а людей никогда не трогает.       — А как он их узнает? Если они выглядят как обычные девушки, то как Чугайстер понимает, что перед ним мавка?       — У них нет спины, — Джоселин чуть понизила голос. — Нет кожи на спине… ничего. Внутренности открыты наружу. Спереди они — прекрасные девы, а сзади сразу видно, кто они на самом деле. Но они тоже не совсем злые. Они… обиженные. Специально на людей они не охотятся, и женщин не трогают. Только мужчин заводят в чащу или к обрывам, или щекочут до смерти. В полнолунные ночи они водят хороводы на полянах, а весной именно они в горах цветы высаживают.       — А почему они обиженные? — спросила принцесса. — Потому что кто-то оставил их в лесу одних?       — Да, — голос Джо дрогнул. — Они… хотели жить с людьми, но у них не получилось. Злые вихри унесли их, и пути назад у них нет. Поэтому они из зависти и сводят мужчин со свету… только их, потому что сами девушки. А может, и не со зла заводят путников, а просто поиграть хотят и не понимают, что это опасные игры. Они кажутся злыми, но они не злые и не добрые. И Чугайстер не злой и не добрый… Как ветер. Он просто есть, он дует, он может быть теплым, а может продувать насквозь или даже становиться ураганом и все рушить… а без ветра и жизни не будет.       — А Чугайстер ест лесных дев потому, что он голоден, или потому, что так правильно? — помолчав, спросила Джейхейра. — Если бы одна мавка пришла к нему и пообещала больше не заводить людей в пропасть, он бы пощадил ее или все равно бы съел?       — Ты задаешь интересные вопросы, — усмехнулась Джо, на миг утратив тон рассказчицы. — Но мавки — не те существа, которым можно верить. Они переменчивые… так что Чугайстер пощадил бы ту, что пообещала не обижать людей. А если бы обидела — съел бы.       — А если мавка сама боится того, что у нее нет спины? Если она не хочет никого губить, но злые вихри все равно толкают ее в круг?       — Понимаешь… — Джо замялась, подбирая слова. — Это не совсем… из желания или нежелания. Например… дождь. Он идет, потому что должен идти. Ему неважно, вымокнет кто-то под ним или нет. И мавки… они ведут себя так, как ведут. И Чугайстер. Потому что так было испокон веков. Потому что это законы гор. Потому что они — природа, а не зло или добро.       — Значит, это просто их судьба, — тихо произнесла принцесса. — Как у огня — гореть. Даже если ему больно от того, что он все превращает в пепел.       — Огонь — тоже природа, — подтвердила Джоселин. — Он может согреть и спасти жизнь, а может сжечь дом до основания. Из земли прорастает зерно и земля дает опору под ногами, но бывает так, что она трясется и уходит из-под ног… Вода утоляет жажду, но если выйдет из берегов — сносит все на своем пути.       — Значит, Чугайстер не наказывает мавок, — сонно пробормотала Джейхейра. — Он делает так, чтобы порядок не нарушался… Расскажи еще только одно… — прошептала она на самом пороге сна. — Когда Чугайстер танцует в лесу… он поет? Или за него поют горы?       — Он поет… и я даже знаю, как.       Эйегон весь превратился в слух.       — Темный лес ночной, лес осенний, нахмурились темные елки… — запела Джоселин, снова понижая голос. — По лесу гуляют волки да тени… эка невидаль — тени да волки…       Первые строки звучали почти как заговор. Голос Джо звучал почти на грани шепота, но при этом так осязаемо, что Эйегону казалось, будто он слышит скрип вековых стволов под ветром, и он бессознательно прислонился головой к дверному косяку, закрывая глаза. Угрожающая колыбельная, но… убаюкивающая. Успокаивающая.       Джо пела о вредных птицах-зайворонах с медными клювами, о зубастой звери со смрадной пастью, об аульвах, что носятся по лесу и замучат того, кого встретят — но это не была страшная колыбельная. Наоборот, описание ужасов приносило покой, потому что она пела с уверенностью, что пока поет, ни одно зло не переступит порог этой комнаты, и ее голос излучал тепло, которое заставляло тени в углах съежиться и отступить… всего лишь голос, лишенный аккомпанемента лютни или флейты, но он подчинял себе пространство.       Эйегон почти видел эти медные клювы и сияющие перья, нещадно хлещущий по ребрам звериный хвост и смрадную пасть, носящиеся по гиблым болотам шальные тени.       — В небесах рассвет точно волоком… между туч просвет — солнца колокол…       Голос Джоселин стал ровным и светлым, хрустально прозрачным, чистым и словно заполняющим все пространство золотистым сиянием.       — А с рассветом в лесу затишье, никого не видно, не слышно, только мы с тобой и остались здесь… а пока мы здесь — и они все есть…       Когда последний звук замер, Эйегон медленно нажал на дверь, вошел и остановился у изножья кровати, глядя на жену с нескрываемым благоговением.       — Она спит, — одними губами произнесла Джо, бесшумно поднимаясь.       Эйегон бережно сжал ее ладонь и потянул за собой, уводя на балкон. Над Королевской Гаванью только-только сгустились сумерки. Город внизу мерцал редкими огнями.       — У зайворонов полтора пера, — негромко повторил он строчку из ее песни, не скрывая восхищения. — Ты поешь о мире так, будто он принадлежит тебе.       — Это просто старая колыбельная, — тонко улыбнулась Джо. — Мне ее пела мама.       Это слово, слетевшее с ее губ так легко и естественно, отозвалось в нем щемящей тоской.       — Ты говоришь о ней так, будто она все еще сидит у твоей кровати.       — Я по ней скучаю, — Джоселин повела плечами, опираясь на парапет. — Конечно, я могу ей писать… и она никогда не была в Гнезде постоянно. Но все равно…       Внутри у него что-то болезненно провернулось от осознания — ей же всего семнадцать. Всего на год больше, чем Дейрону, который так и не вернулся из Тамблтона. Самому Эйегону едва исполнилось двадцать четыре, но после пережитого он чувствовал себя стариком… к тому же, мать растила Джоселин как полноправную хозяйку гор. Она была маленькой королевой еще до того, как надела настоящий венец. У нее были свои земли, свои лорды и право голоса, которое Джейн, без сомнения, уважала. Джо должна была править Гнездом, и ей точно позволили бы выбрать в мужья любого лорда Долины…       — Прости меня, — сорвалось с его губ прежде, чем он успел облечь это в более достойную короля форму.       Джо удивленно повернула голову.       — Я вырвал тебя из твоего дома. Почти выкупил у матери ради ее всадников и мечей. Я думал только о том, как удержать трон под своей задницей, — Эйегон криво усмехнулся.       — По крайней мере, здесь нет одичалых, — она в ответ усмехнулась краем губ. — Гнездо они не взяли бы никогда, его никто не возьмет, но в осадах мало приятного. И мой дядя все еще жив, а пока он жив — точно не успокоится и соберет еще армию. Если даже после небесной камеры решился напасть еще раз…       Эйегон тяжело оперся на парапет, оказавшись совсем рядом с ней.       — Не пытайся меня утешить. Я знаю, что сделал. Я лишил тебя возможности править своим домом и приволок сюда, и то, что ты находишь в этом плюсы вроде отсутствия одичалых, — он горько усмехнулся, — лишь доказывает, что ты слишком хороша для этого дерьма.       — Я не пытаюсь утешить, — Джо покачала головой. — Я не умею утешать. Что есть, то есть. Я здесь, я королева, у меня красивый муж. Я просто пока ни к чему не привыкла.       В сумерках ее светлые глаза казались почти прозрачными, как горный хрусталь.       Эйегон коротко хмыкнул.       — Возможно, ты единственная в мире, кто может произнести это так обыденно, будто речь идет о цвете неба в Долине.       — Обыденно? О небе Долины?! — вдруг почти возмутилась Джо. — Ты же сам его видел! Там оно такое пронзительно-синее, что глазам больно, а на закате становится густым, как фиалковый мед, и облака под тобой кажутся розовыми взбитыми сливками! Перед грозой они кружат стаей, как хищные птицы! И ты еще не знаешь, какое оно в грозу! Какое оно зимой!       Эйегон опешил, невольно любуясь тем, как заблестели ее глаза.       — Тише, соколица, — он поднял ладони. — Виноват. Признаю, что совершил святотатство.       Джо коротко рассмеялась и тут же спрятала смешок в ладони.       — Извини. Как раз к этому я и не привыкла. То есть… мне вроде как не положено тебе возражать.       О нет-нет-нет, подумал Эйегон, только не это, этого еще не хватало. Она не может надеть эту проклятую маску «достойной королевы» и превратиться в подобие Алисенты — вечно скорбной и правильной. Эта девушка была правительницей и воином без меча, видела трупы детей и осады, и при этом не разучилась смеяться в лицо королю, двумя пальцами отдавала приказы слугам, ледяным тоном отправляла дезертиров в Лунную дверь, хищно и прямо требовала от него правды в постели… и неужели сейчас решит, что ради короны ей нужно стать тихой и послушной?       — Кем не положено? — он резко подался вперед и схватил ее за запястья, не давая снова закрыться ладонями. — Ты не просто жена короля, которую привезли сюда украшать пиры. Ты королева, а королева имеет право возражать королю, более того — она обязана это делать! Пообещай мне… нет, я приказываю тебе как король: оставайся собой! Смейся громко! Будь Девой Долины в этом крысятнике, иначе мы оба пропали! Ты единственная, кто говорит со мной как с живым человеком!       Джо удивленно распахнула глаза.       Не дав ей возразить или сказать что-то еще, Эйегон перехватил ее руки поудобнее, увлекая за собой с балкона внутрь, где в их покоях жарко пылал камин, отбрасывая на стены пляшущие тени. На массивном дубовом столе среди свитков стоял нетронутый ужин и кувшин с вином. Подведя Джоселин к креслам у огня, он тяжело опустился в одно из них, указал ей на второе, потянулся к столу и придвинул к себе карту Вестероса.       — Ты сказала, что привыкаешь. Хорошо. Привыкай к тому, что я не буду скрывать от тебя, в каком дерьме мы барахтаемся.       — А мы в нем барахтаемся? Ах, точно, — Джо наморщила носик. — Война только что закончилась. Это значит, что у крестьян нет зерна для посева, а те, у кого оно осталось, спрятали его так глубоко, что никакие ищейки не найдут, а великие лорды, которые были на твоей стороне, ждут наград за каждую монету, потраченную на фураж.       — Именно так, — с уважением кивнул Эйегон. — На юге Хайтауэры ждут привилегий. На западе Ланнистеры требуют возмещения убытков. В моем Малом Совете каждый тянет одеяло на себя. Боррос Баратеон хочет земель, другие хотят власти… Это почти как осада, только стены невидимы, а враги едят с нами за одним столом.       — Я плохо их знаю, — Джо с досадой поджала губы. — То есть… знаю их имена, кто они, кем друг другу приходятся, но тонкости, сам понимаешь, мне были не нужны.       Эйегон придвинул лампу ближе к карте и ткнул пальцем в символ Штормового Предела.       — Боррос Баратеон сейчас самая большая заноза в заднице. Эймонд, мой брат, обещал жениться на одной из его дочерей в обмен на мечи Штормового Предела. Эймонд мертв. Я, став вдовцом, был для Борроса идеальным шансом пристроить дочь в королевы, но, сама видишь, как вышло, и теперь он сидит в совете с таким видом, будто я лично украл у него сундук с золотом.       Джо серьезно кивнула. Эйегон указал на Утес Кастерли.       — Тайленд Ланнистер. Наш десница. Рейнира изуродовала его в плену так, что мои шрамы кажутся царапинами. Он верен, я в этом не сомневаюсь, но порой он слишком осторожен.       — Тот, который носит капюшон? Я пока его не видела, но шептались…       — Да, носит, потому что устал, что от его вида дамы валятся в обморок… Дальше, — он указал на север карты, — Криган Старк. Он был за черных, и Джекейрис дал ему клятву в начале войны, а северяне не умеют нарушать клятвы, даже если те, кому они клялись, уже гниют в земле, так что Старк придет к моим стенам с армией голодных воинов, которые не хотят возвращаться домой к пустой миске. Ему будет нужна либо победа, либо достойная плата. В Речных землях хаос: Талли выступили за Рейниру, но их вассалы грызли глотки друг другу. Тиреллы отсиделись в кустах. Их лорд — младенец, его мать-регент не рискнула выставить ни одного рыцаря.       — То есть, главная проблема — Баратеон?       — Главная проблема в том, что он единственный, кто привел армию к самым воротам и теперь уверен, что я ему по гроб жизни обязан, — Эйегон зло прикусил губу. — Он будет требовать замки тех лордов, что сражались за Рейниру и снижения налогов для своих земель. Но что похуже Баратеона — пустая казна. Тайленд пытается собрать осколки, но Рейнира, когда бежала, выгребла все, что не успели спрятать мои люди. Город требует хлеба, а шестерым взрослым драконам в Логове нужно столько мяса, что впору забивать племенной скот.       — Ладно, — Джо сощурилась, рассматривая карту, — а кто из них на твоей стороне? Кроме Тайленда?       Эйегон издал невеселый смешок.       — «На моей стороне» — это слишком громко сказано. Правильнее — «в одной лодке, которая идет ко дну».       — Тогда кто в одной лодке?       — Сир Уиллис Фелл, лорд-командующий Гвардии, но он солдат, а не политик. Ларис Стронг — мастер над шептунами. Он помог мне вернуть трон, знает обо всем, что творится в этом городе, и пока я на троне, будет служить мне, потому что «черные» при первой же возможности скормят его псам за предательство их королевы. Верить ему нельзя.       Джо шевельнула губами, беззвучно повторяя имя.       — Конечно же, на моей стороне моя мать. Хайтауэры пролили за меня больше всех крови, но они ждут, что я буду править так, как они скажут. Юг со мной, но Юг требует привилегий. Корлис Веларион в моем совете только потому, что если я его выгоню, его флот заблокирует залив и мы все умрем от голода за месяц. Он «на моей стороне» только до тех пор, пока его внучки, Бейла и Рейна, находятся под моей защитой. Вот и все, — Эйегон развел руками. — Изувеченный казначей, косолапый шпион, старый моряк, мечтающий о мести, и верный рыцарь, который не знает, что делать с политикой. Ну и, конечно, моя матушка. Единственный, кто действительно пытается склеить это разбитое королевство — это Тайленд.       — И ты, — сказала Джо.       — Я? — он как-то лающе хохотнул. — Я просто вцепился в него зубами, чтобы оно не развалилось окончательно, потому, что если не удержу этот трон, то все потеряет смысл. Смерти моих братьев, гибель моих детей… Если я не удержу королевство, значит, они погибли зря. Я не дам стервятникам растащить то, что принадлежит моему роду, и если для этого мне нужно стать тираном — я им стану.       — О том я и говорю. Сейчас все держится на тебе, — упрямо нахмурилась Джоселин. — И у тебя есть не только Баратеон. Ты же заключил союз с моей матерью.       — Заключил, — Эйегон устало прикрыл глаза. — Поэтому твоя мать вывела свои мечи из игры и признала мои права, но слать корабли с зерном из Чаячьего города или открывать свои сундуки, чтобы я мог выплатить жалованье Золотым плащам, не обещала.       — А если я напишу ей?       — И что ты ей скажешь? «Мама, мой муж-король не может купить овса для своего дракона, пришли нам золота»?       Джо коротко рассмеялась и на этот раз не прикрыла рот ладонью.       — О нет, все не так просто. И не даром. Кроме Девы, в Долине есть и другие лорды. Они признали тебя — были вынуждены, но они не станут раздавать подарки. Денег им ты предложить не можешь, так что предложи другое. Пусть товары из Чаячьего города входят в столицу без пошлин. Выдай кого-то из своих кузин замуж за лорда Ройса или кого-то еще из Долины — это привяжет кровь дракона к Гнезду. И наконец… Мне нужны мои люди. Я попрошу мать прислать пятьсот рыцарей Долины. Они будут охранять меня, но подчиняться — тебе. Это покажет Борросу, что его мечи здесь не единственные.       Эйегон медленно выпрямился.       — Пятьсот рыцарей Долины в столице… Пятьсот соколов, которые едят из моих рук, но присягнули тебе… Боррос захлебнется собственной желчью. Если в городе появятся мечи Долины, его влияние рухнет в одночасье. А таможенные льготы для Чаячьего города… Тайленд схватится за голову, высчитывая убытки казны, но… — он хищно усмехнулся, — сытый город не бунтует. Если Долина завалит нас дешевым зерном и шерстью, нам не нужно будет выпрашивать милостыню у Простора.       — Именно, — Джо откинулась спиной на спинку кресла и с довольным видом щелкнула пальцами. — Выдай Рейну за Корвина Корбрея, он ей нравится.       — Корвин Корбрей? — Эйегон на мгновение задумался, перебирая в памяти имена лордов Долины. — Владелец Покинутой? Да ты только что создала самый опасный союз после нашего. Если они сойдутся, даже Баратеон трижды подумает, прежде чем повысить на них голос, а если Рейна будет счастлива, Корлис потеряет половину своего яда.       — Она будет счастлива, — заявила Джоселин. — Корвин намного ее старше и был уже дважды женат, но, похоже, это ее не пугает, а он сам глаз с нее не сводит.       — Прекрасно, — Эйегон обмакнул перо в чернила и протянул ей. — Пиши про Корвина. Пиши про рыцарей. Скажи матери, что если она поторопится с зерном, я лично встречу первый караван в порту. Боги, — он неверяще встряхнул головой, — похоже, завтрашний совет перестает быть моими похоронами.       Прежде чем начать писать, Джо быстро начертала на краю пергамента сокола, похожего на закорючку.       Эйегон, уже собиравшийся отойти к камину, наклонился ниже, опираясь рукой о край стола.       — Что это? Твоя личная печать? Или какой-то тайный шифр?       — Наш знак, — объяснила Джоселин. — То письмо, которое мама присылала мне в Гнездо, с таким же, я могу тебе показать. В этом нет ничего… вообще ничего. Просто знак, что письмо не подделано, и… вроде как особый способ поздороваться.       — Особый способ поздороваться… — тихо повторил он, выпрямляясь.       Было глупо завидовать, но снова стало завидно — по-настоящему, почти по-детски. У него никогда такого не было — ни особых знаков, ни сказок, ни колыбельных. Алисента боялась, что его убьют, твердила, что он должен быть королем, иначе станет трупом, раздавала ему пощечины по поводу и без, закрыла собой от дракона, но… его ли она защищала? Тогда он потянулся к ней, а она дернулась, почти брезгливо отбросив его ладонь. Даже в ту секунду, когда они оба могли сгореть, она не вынесла его прикосновения. Она защищала короля, потому что если бы он погиб там, все, что она строила годами, пошло бы прахом.       И при этом у него было ее лицо. Тонкие черты, разрез глаз, линия скул — он был почти идеальной копией Алисенты Хайтауэр, и если бы не валирийские волосы, был бы отражением своей матери. Каждый раз, когда она смотрела на него, она видела саму себя. Возможно, ту часть себя, которую ненавидела.       Что видела в дочери Джейн Аррен? Свое продолжение? Наследие? Они тоже были похожи…       — Когда закончишь… расскажи мне сказку, Джо, — вырвалось у него, и Эйегон осекся, испугавшись того, как это прозвучало. Он был взрослым мужчиной и сам стал отцом — боги, у него были свои дети, которым он тоже никогда не рассказывал историй на ночь — и он просит сказки у этой девочки?       Она его высмеет и будет права.       — Я… — он запнулся, пытаясь найти оправдание, которое звучало бы хоть сколько-нибудь по-королевски. — Я имел в виду, что мне нужно понимать культуру Долины, чтобы лучше знать твоих лордов. Сказки отражают суть народа, верно?       — Да, — спокойно кивнула Джо. — Расскажу. Мне нравится рассказывать.       Боги, какое сокровище свалилось ему в руки.       Она не отвернулась, когда увидела его шрамы. Она сидела здесь, в его спальне, и своими тонкими пальцами плела паутину союзов, которая вытащит его из петли Баратеона и спасет город от голодной смерти. Она пела колыбельные его дочери и была согласна рассказывать ему легенды Долины.       — Ты… — Эйегон замолчал, подбирая слова, но все они казались неуклюжими. — Ты удивительная девушка, Джоселин Аррен.       — Скажешь это, когда мама пришлет пятьсот мечей, — усмехнулась Джо, запечатывая письмо.       — Нет, — Эйегон качнул головой. — Я буду говорить это всегда.