My Sweet Misery

Мягкие шелковые простыни лоснятся под пробивающимися лучами лунного света. Каждый сгиб, каждая складка ощущается наждачкой на нежной коже. Сознание крошится на мелкие осколки, когда холодные бусины на широких кистях касаются румяных от страсти скул. Дрожащие алые губы прижимаются к черным шарикам из акрила. Юнхо прикрывает глаза от поступающей душевной бури, пока в него глубоко и медленно толкаются. Но не так, как необходимо, чтобы выбить каждую мысль. О жене, которая ждет его после долгого рабочего дня в теплой постели. О взрослом сыне, который прекрасно проводит свои молодые годы в клубах с прекрасным противоположным полом. О маленькой дочери, которая сейчас сладко спит в своей розовой постели, как у настоящей принцессы. О Божьей клятве, которую Юнхо несет в сердце. Они такие правильные, такие, какими должна быть любая среднестатическая семья в их стране. Но Юнхо неправильный. Он сломанный мужчина сорока пяти лет, который влюблен в лучшего друга своего сына. В того самого мальчика, который проводил каждый свой день с шумным парнем, с маленькой копией самого Юнхо. Минги было шесть, когда он познакомился с четырехлетним Минхо. Детство, отрочество, юность — они провели бок о бок все эти годы. Юнхо видел и обрабатывал каждый порез или синяк, который они получили на детской площадке. Юнхо радовался каждой их первой победе, даже если она была незначительной и совсем маленькой. Юнхо глотал каждую горечь от пролитых слез обоих мальчишек и стойко терпел любые крики в порыве истерики. А потом пришла первая влюбленность Минхо, из-за чего отдалился от своего лучшего друга. Обида и раздражение читались в глазах Минги каждый раз, когда он хотел увидеться с ним. Но Юнхо его успокаивал и подбадривал, как отец. Он пытался стать для Минги тем, кого у него не было рядом. Крепкая мужская опора и твердый пример прекрасного отца и порядочного семьянина. Юнхо стыдно. Ты больше не можешь плыть по правильному течению. Озеро лжи и отвращения тянет тебя в пучину греха. Юнхо тонет от осознания того, что отравляет жизнь Минги. Он совсем не ожидал, что этот чудесный жизнерадостный ребенок вырастет в такого великолепного, желанного им юношу. Красивые, точеные черты лица, высокий рост, широкие плечи и крепкие бедра. Если бы он хотел, то мог заполучить любую девушку, что кидала в его сторону полные намеков взгляды. Он был действительно популярен. Но его не интересовали женщины. Минги интересовала только крепкая мужская задница отца его лучшего друга. — Какой же ты чертовски узкий, папа, — хриплый шепот с последующим низким стоном обожгли нутро. Во рту пересохло настолько, что Юнхо, в поисках влаги, стал вылизывать самодельный браслет Минги. Ох как же греховно ощущалась сладкая мысль о том, что они сделали его вместе. — Но как же хорошо принимаешь толстый член своего малыша. Юнхо если не стал отцом для Минги, то другом был точно. Он не знал, кем являлся в глазах юноши, но точно уверен, что ему безоговорочно доверяли и прислушивались к каждому слову. Минги всегда приходил за советами или помощью к нему. Соседка, госпожа Херин, тепло отзывалась о семье Чон и никогда не была против, что мальчишка так много времени проводит с ними. Она была матерью-одиночкой, которая пыталась вытянуть Минги. Сам же Юнхо, будучи директором католической школы, пообещал женщине помочь с оплатой учебы ее сына. Почему-то ему казалось, что он должен помочь. Это чувство шло из самого сердца: словно без него Минги не сможет. В год, когда родилась Наён, молодой, полный энтузиазма в изучении инженерии парень уехал учиться в Токио, полностью спонсируемым отцом его лучшего друга. И в тот год Юнхо понял, что скучает совсем не так, как следует родителю или другу. Зачем ты прикрываешься словом божьим, если на самом деле он никогда и не был с тобой? Интересно, если бы Херин узнала о том, насколько ему нравится тяжесть тела его сына, пока он толкается глубоко в его задницу, что бы она сделала? Насколько сильная ярость бурлила в ее глазах? — Мннн… Минги, — всхлипывает Юнхо с каждым последующим толчком. Они все еще резкие и сильные, но полны совсем не грубости. Шлепки бедер Минги о мягкую кожу ягодиц взрослого мужчины эхом разносятся в плавающем разуме. Но этого мало. Ему надо больше, надо сильнее, жестче, глубже. Чтобы выбить из дурной головы все мысли и оставить только чувство исступления от члена, стимулирующего простату. Руки цепляются за предплечья: скорее всего, на нежной бархатистой коже останутся отметины в виде его пальцев, но сейчас это абсолютно неважно. — Еще. Мне надо сильнее, пожалуйста. — Твои суставы выдержат? — Минги останавливается моментально. Его внимательность во взгляде ложится поверх похоти. В каком бы страстном моменте они не находились, будь то разгар самого крышесносного секса или в нескольких шагах от ошеломительного оргазма, Минги всегда был начеку. Он следил за каждой эмоцией, вздохом, стоном и реакцией Юнхо. Это началось как раз после того, как у мужчины защемило поясницу, пока его трахали сзади. Ни о каком продолжении не могло идти речи. Минги выпрямился и нежно погладил сгиб бедра. Черные, немного завитые на концах, длинные волосы обрамляют влажное от пота лицо, липнут к впалым щекам, выступающим скулам и скользкому лбу. Он тяжело дышит: сильная и широкая грудь резко вздымается в попытке поймать как можно больше воздуха. Минги почти на грани, но все думает о удобстве и комфорте Юнхо. — Думаешь, твои бедра в порядке? Ты никогда не сможешь отпустить его и оставить все позади. Ты боишься боли и пустоты, которая придет вслед за последней ночью. Ты боишься последствий, которые придется расхлебывать еще долгое время. — Да, я в порядке, — Юнхо жмурится, от чего уголки глаз начинает щипать из-за подступающих слез. Так всегда. Каждая нежность в словах или действии Минги заставляет его ненавидеть себя за то, что он любит. Взрослый мужчина, у которого двадцать четыре года брака, чудесная жена, двое замечательных детей и Божья дорога за плечами, невероятные преподавательские заслуги и много влиятельных друзей. Тот, кто взвесил на себя бремя и грехи, которые не в состоянии нести. Дыхание сбивается с ритма и выходит в рваное, на грани истерики. На морщинках вокруг глаз собирается влага, а голос ломается из-за удушающих тисков горечи в горле. Он грязный, отвратительный человек. Ублюдок, что предал божью верность взамен на наслаждение и запретную любовь. Но остановиться уже было невозможно. — Трахни меня жестче, малыш. Это пятно на твоей преданной Богу душе, которое не смоется никакими молитвами. Все те года, что он провел бок о бок со своей супругой, его милой и нежнейшей Чуён, Юнхо не мог простить себе то, насколько омерзительно ему было спать с ней. Секс, который приходил только в моменты сильного опьянения, нес на утро чувство отвращения. Каждый раз Юнхо тошнило от осознания, что он обрел на несчастье ни в чем не повинную девушку. Она была действительно замечательна, а Юнхо глуп. Потому что в момент, когда он мог отпустить, пришла беременность. Он правда старается компенсировать свою бесполезность и дать Чуён удовольствие другими способами: массажи, ласки, поцелуи и слова благодарности. Но Юнхо все еще недостоин ничего из того, что имеет. Его жизнь — один сплошной обман, в котором он понял, что ему нравятся мужчины. Горечь от осознания собственной гомосексуальности побуждала лишь сильнее отрицать очевидное. Каждый раз, в попытках опровергнуть влечение к своему же полу, заканчивался очередной неудачей в постели с супругой. Как бы она не старалась, член все еще оставался мягким. Казалось бы, падать ниже было уже некуда. Но то, что это не просто какой-то посторонний человек, не другой мужчина с работы или незнакомец с очередного застолья в баре с друзьями. Нет, он влюбился в мальчишку, который был и есть как брат для его сына. Долгие ночи в беспамятных истериках, слезах отчаяния и непринятия, судорожные исповеди и молитвы перед сном. Это неправильно. Это непростительно для всех учений Вульгаты. Каждый взгляд ощущается удавкой на хрупкой шее. Ты чувствуешь безликое осуждение на затылке, потому что идешь против всех заветов и правил. Длинные пальцы сжимают мягкую кожу бедра под коленом и прижимают к груди. Она все еще тяжело вздымается от каждой навязчивой твари, что крутится в ворохе вожделения. Даже сейчас Юнхо не может перестать думать о своей семье и Боге: мысли разъедает сознание как кислота. Но первый грубый и глубокий толчок, звук хлюпающей смазки и трения латекса вышибает все. Дрожащие от накатывающей эйфории руки хватают Минги за шею и тянут ниже, чтоб кожа к кожа, насколько это возможно сейчас. Чтоб выбить всю дурь из дряхлой башки и заполнить ее лишь запахом Минги: любимыми духами, выветренными сигаретами Marlboro и пота. Сейчас Юнхо как никогда ощущает спасительную тяжесть веса другого тела и то, насколько прекрасно он заполняет не только его нутро, но и голову. — Посмотри на меня, Юнхо, — шепчет так, словно он самое дорогое и самое ценное для него. Только Минги он позволяет обращаться к себе неформально, потому что он — особенный. Сцеловывает каждую влажную дорожку, что вытекает из глаз к вискам. — Отпусти и посмотри. Они не знают того, что знаете вы. Юнхо нехотя заглядывает в глаза юноши напротив, а там невероятный коктейль из чувств. Все то, что не было сказано ранее, плещется в перемешку с чем-то первобытным, животным, возбуждающим. Вместо стонов громко скулит и запрокидывает голову назад, когда его уже буквально вдалбливают во влажную от смеси пота и смазки постель. Наконец-то желанная пустота вытеснила все, что так терзало его. Когда Юнхо впервые прилетел в Токио на командировку, как раз в канун нового года, то никак не ожидал, что Минги сразу попросит о встрече. Они не виделись чуть больше пяти лет, потому что Юнхо пытался забыть. Пытался делать вид, что он нормальный и в нем нет никаких мерзких и отвратительных чувств к прекрасному мальчику, которого он практически вырастил сам. А потом их взгляды встретились в кафе возле станции метро. Длинные, немного завитые волосы обрамляют уже далеко не юношеские и мягкие черты. Теперь Минги носит очки с оправой только в верхней части и — о боже — как же они украшают и без того безупречное лицо. Плотный черный пиджак поверх свитера и черные бэггинсы. Он все так же носит самодельное браслеты и, судя по всему, сделал еще несколько новых. Несмотря на его мягкий внешний вид, одежда совсем не скрывала то, насколько сильно возмужал и окреп двадцати шести летний юноша. У Юнхо от этой картины свело челюсть, а слюна слишком обильно стала выделяться. Сердце в радости отбивало Мин-Ги Мин-Ги Мин-Ги, пока мозг продолжал приказывать кровавой плоти в груди перестать так реагировать. Последним выстрелом в голову стала искренняя широкая улыбка, полная настоящих чувств ожидания. Неровный резец в верхнем ряду делал Минги по-своему очаровательным, добавлял шарма, как и две ассиметричные родинки на разных сторонах красивого лица: одна под глазом, вторая над линией челюсти. Юнхо широко улыбнулся в ответ, потому что не сдержал собственного счастья. Было глупо в тот момент затыкать мозг, но еще глупее — обнять этого великолепного юношу: ощутить ладонями перекат каждого напряженного мускула под тонкой тканью свитера. Это была точка невозврата. Юнхо продолжал возвращаться к нему каждый месяц под предлогом открытия новой католической школы. Ты мог заставить его ненавидеть себя, оставить все позади. Но на самом деле эгоистично хотел остаться в мыслях Минги. — Ох, блять, — волна жара стекает вниз, расползается бурлящей лавой по паху и бедрам. Юнхо чувствует приближение оргазма и в бреду может думать только о том, насколько идеально Минги трахает его. Грубо, с каждым толчком выбивает скулеж из стиснутых зубов. Ноги дрожат от попадания точно по простате: так, как нужно. Так, чтобы дыхание перехватывало, а задница после ныла еще несколько дней от интенсивного трения. Так, чтобы физическая боль задавила душевную. Так, чтобы Минги занимал собой все пространство внутри и снаружи Юнхо. — Поцелуй меня, Минги. Прошу тебя, только не останавливайся. Минги, уже сам изрядно уставший, все равно тянется к нему. Целует крепко, жмет мягкие и пышные губы к таким же напротив. Солоноватый привкус пота смешивается со слюной, мажет по языкам обоих в порыве страстного, влажного поцелуя. Минги громко выдыхает в рот, дышит надрывно и стонет громче, с каждым разом выжигает сладкое имя возлюбленного на искусанных губах. Юнхо на миг показалось, что он отключается: так сильно его ударяет от нахлынувшего волной оргазма. В глазах темнеет, а сам он выгибается в спине настолько, сколько позволяет его положение сейчас. Шея хрустит в момент, когда он запрокидывает голову назад и вжимается в мягкий матрас под ним. Первые спазмы такие головокружительные, что глаза закатываются под широко раскрытые веки, а ноги продолжает трясти от интенсивности в исступлении. Он так же упускает момент, когда Минги с рыком и громким безудержным стоном, прижимается бедрами к его ягодицам и бесстыдно трется в погоне за крышесносным наслаждением. Как бы ему не хотелось продлить это чувство эйфории, резкая и сильная боль возвращает его обратно в этот мир: у него сводит бедро. — Ох блять… — гримаса боли на лице Юнхо сразу же вызвает беспокойство и встревоженность у Минги. — Черт! Прости, прости меня, — он продолжает извиняться и сразу же принимается разминать застывшие от напряжения мышцы. С годами становится сложнее поддерживать не только форму, но и здоровье своего тела. Юнхо фыркнает и мягко улыбается. Его ладонь нежно скользит по щеке Минги. — Сильно болит? Я увлекся, прости. — Ты не виноват, малыш. — Все в порядке? — Все было просто замечательно, Минги, — даже луна неравнодушна к этому замечательному юноше. Ласкает пробивающим тихим светом каждый сантиметр бархатной молодой кожи: от самого лица до крепких, напряженных бедер. Обнимает линии выступающих мышц, стекает вниз, по дорожке из влажных жестких волос, что тянутся от самого пупка к паху. Юнхо не может перестать любоваться каплями пота на красивом лице. Минги все еще осторожничает, аккуратно разгибает ногу в колене, затем отводит бедро в сторону и смотрит внимательно, прямо в глаза. Взгляд, полный тепла и любви, душит сильнее, чем крепкая мужская рука на шее. Съедает заживо и без того больной мозг. — Спасибо. Какой смысл продолжать ступать на святую дорогу, когда даже она отвернулась от тебя? Давай оставим все в этой ночи? Минги придерживает пальцами презерватив на обмякшем после оргазма члене и выходит осторожно. Действия происходят уже скорее на автомате: снять, связать, выкинуть в рядом стоящее ведро. Отголоски утихающей страсти, шуршание простыней и громкое дыхание грузом ложатся на тишину в спальне. Юнхо прикрывает лицо ладонями и судорожно всхлипывает — действие эйфории уже заканчивается, и голос в голове снова пытается уничтожить его изнутри. — Ты все еще самый лучший, Юнхо, — тяжесть от чужого тела на собственном уже не кажется спасением, а лишь обременением. Если бы он мог прямо сейчас провалиться сквозь матрас то, скорее всего, попал бы сразу в Ад. Невольно Юнхо думает, будет ли он гореть в объятиях Миноса или же сидеть вечность в ледяном озере Коцит рядом с Иудой, Брутом и Кассием? — Я люблю тебя, — голос дрожит от безысходности. Горькое пламя стреляет в забитый самобичеванием разум. В одном из карманов дорожной сумки Юнхо лежит решение всех проблем и проклятие, которое точно оставит след на его Божьей тропе. Разве ты не видишь, что сходишь с ума? Ты сломлен, скованный своей обманчивой божественной невинностью, хотя на самом деле твои желания далеки от нормальной любви. И Минги любит тоже, Юнхо знает. Каждое трепетное касание и нежный взгляд говорят больше, чем любое летящее с губ слово. Именно поэтому Юнхо позвал его с собой в Ватикан. Именно поэтому в его сумке лежит то, что поможет им остаться вместе навсегда. В месте, любимое Богом, рядом с любимым человеком. — Давай оставим все в этой ночи, Минги? Твоя ложь поглощает настолько, что ты идешь на самый мучительный грех. Эгоист, который думает лишь о себе. Божественная невинность? Ты вечно будешь гореть в огне. Демоны внутри обнимают тебя крепче, чем Минги. Демоны внутри любят тебя сильнее, чем Минги. Демоны внутри останутся с тобой, но не Минги. Зачем страдать, когда ты можешь забрать Минги с собой в вечность? Навсегда остаться в холодных объятиях и горячей нежности, что пылает в моменте, но после приходит омертвение? Ступи в пустоту. Маленький монстр в теле большой куклы, не знающий раскаяния. Поделись своим огнем, затащи в пучину неизбежности. Ты на пути к безумию. Язык мажет по обагренным пальцам. Из отражения на настенном зеркале на Юнхо смотрит перепачканное чужой кровью чудовище. Вместо угрызения и ненависти, внутри расплывается чувство освобождения и легкости. Юнхо смотрит на окровавленный кусок мышц, что сжимает рука. Глаза сияют от одной мысли о том, что теперь он точно принадлежит только ему, что его сердце никому не достанется, кроме Юнхо. — Теперь мы всегда будем вместе и только вдвоем, Минги-я, — шаг в пустоту и последний блаженный выдох слетел с широкой улыбки. Юнхо все дальше летел от Бога со стремительно сокращающимся сантиметром по венам, но ближе ко встрече со своей больной любовью. Вместо горячей крови по телу бежит роем холод. Жизнь вытекает с каждой пролитой секундой. Ублюдок, которого не смеет носить земля. И даже Люцифер не примет в свои пыточные круги. Только бесконечные объятия в призрачных крепких руках и нежное «Юно-я» на пропитанной кровью постели. Моя сладкая скорбь.