Мистика в прямом эфире

      Сознание вернулось к Чу Яну вместе с ощущением жгучего жара в груди. Он медленно открыл глаза и увидел потолок, украшенный изящным геометрическим узором.       Он лежал, утопая в плотном мягком атласном одеяле, словно в облаках. Помимо затихающей боли в груди, он чувствовал, что тело стало в несколько раз тяжелее. Странное чувство тошноты разлилось в желудке; внутренности словно горели в огне, хотя кожа оставалась холодной.       Неужели у него лихорадка?       Повернув затекшую шею, Чу Ян огляделся. Рядом с кроватью горела настольная лампа с матовым стеклом, разливая тусклый мягкий свет. Огонь в камине согревал комнату. На диване с изогнутыми ножками в другом конце помещения высилась гора подушек, высокие тяжелые стеллажи были забиты старыми книгами, а на письменном столе стояла лампа с ярко-зеленым абажуром, лежали ручка и блокнот. На стене напротив висел классический масляный портрет бледной дворянки в пышном платье эпохи барокко; её взгляд был пуст и безжизненен.       Он медленно сел, но тупая боль в груди стала острее, заставив его болезненно поморщиться и издать невольный стон. Чу Ян заметил, что его переодели: теперь на нем была черная шелковая пижама, немного мешковатая и пахнущая камфорой — ароматом из прошлого. Расстегнув пуговицы на груди, он увидел под кожей запутанное переплетение выступов, похожих на лозы или вены, концы которых расходились к самым ребрам. Он неуверенно коснулся их кончиком пальца и тут же отдернул руку, заметив, как нечто под кожей шевельнулось в ответ.       Это и были... Стигматы?       Последние воспоминания были настолько сумбурными, что он не мог их осознать. Представшее перед ним было слишком огромным, слишком колоссальным для человеческого мозга. Лианы — то ли растения, то ли щупальца, — странный ослепительный свет, нечто напоминающее лепестки цветов или крылья насекомых и, наконец, огромный кошмарный золотисто-зеленый глаз с тремя зрачками. А над этим существом парила другая, чуть меньшая, но столь же ужасающая сине-пурпурная масса с мириадами узловатых щупалец, которые извивались и хлестали воздух, подобно тысяче морских монстров, сплетенных в глубинах светящегося моря...       В момент их появления он словно ощутил гнев и смирение Гончей, а также тень паники. Ярость Гончей разлилась по его телу не звуком, а чувством запредельной тьмы и зла, но вскоре всё утихло.       Он был спасен...       Его бил озноб, несмотря на ревущее в камине пламя, а дыхание, которое он выдыхал, было горячим, словно пар из котла. Нащупав на прикроватной тумбочке футляр для линз, он обнаружил рядом очки в черной оправе — очень похожие на те, что он разбил в международной академии «Саньюй», но явно новые. Чу Ян надел их, в некотором замешательстве обулся в стоявшие у кровати тапочки и толкнул дверь комнаты. Снаружи тянулся темный классический коридор; богатый старинный ковер полностью поглощал звуки шагов.       Где Линь Ци?       Дрожа от холода, он бесцельно побрел по коридору, минуя классические портреты, веявшие мраком и жутью.       Вскоре он уловил приглушенный шепот и пошел на звук. Как ни странно, ему пришлось пройти долгий путь, спуститься по лестнице и миновать еще несколько залов, прежде чем он оказался перед двумя тяжелыми, плотно закрытыми дверями. Он не должен был слышать эти намеренно приглушенные голоса с такого расстояния, но слышал их отчетливо.       — Не могу утверждать, что это были Короли-Близнецы. Обычные Близнецы ведь огромны, а Короли должны быть еще больше?       — Я тоже не думаю, что это Короли. Но даже для рядовых Порочных Близнецов это чересчур мощно для четвертого уровня, не находите?       — У него огромный потенциал. Если бы Гончая не мешала, он, вероятно, стал бы крепким «уровнем четыре» в высшем ранге.       Чу Ян узнал этот голос — говорил Чжао Цэньшан.       Затем раздался голос Шу Сяоцзин: — Как наблюдатель такого уровня мог оставаться незамеченным до сих пор? И у него даже есть экземпляр «Короля в желтом»... Нужно ли нам доложить об этом Верховному Старейшине?       Значит, пятеро Старейшин обсуждали именно его...       — Ш-ш... — внезапно прервал их Дэниел, и все разом замолкли. Мгновение спустя он произнес: — Чу Ян, входи.       Чу Ян взялся за латунную дверную ручку и потянул ее на себя. В нос ударил густой запах сигар. Все пятеро Старейшин действительно были в комнате, но Линь Ци нигде не было видно.       Он сразу почувствовал неловкость, словно прервал чужое собрание, хотя темой встречи, судя по всему, был он сам. То ли из-за лихорадки, то ли от растерянности, он проговорил довольно вяло: — Извините... Я... я ищу Линь Ци.       — Он ушел отдыхать. Последние два дня он был так занят подготовкой к церемонии, что почти не спал, — сказал Чжао Цэньшан с легким оттенком упрека в голосе.       Чу Ян мгновенно ощутил укол вины и в то же время был глубоко тронут. — С ним всё в порядке?       — Не беспокойся о других, — Шу Сяоцзин поднялась и грациозной походкой подошла к нему. Она внимательно изучила его иссохшие, бледные и потрескавшиеся губы. — У любого, кто только что получил Стигматы, есть риск тяжелой реакции отторжения. Некоторые могут впасть в безумие или даже погибнуть, не выдержав нагрузки. У тебя явно жар, тебе стоит вернуться и лечь.       Она вывела Чу Яна за дверь, но не успели они сделать и пары шагов, как увидели Линь Ци, который в тревоге искал его. Заметив друга, Линь Ци заметно расслабился и поспешил к нему с ворчанием: — Чу Ян! Почему ты бродишь? Тебе нужно лежать.       Глаза Шу Сяоцзин округлились от удивления: — Как ты умудрился так быстро вскочить?       Линь Ци слегка кивнул ей: — Я не особо хотел спать. Я отведу его обратно.       Шу Сяоцзин перевела взгляд с одного на другого, ее идеально выщипанные брови слегка приподнялись, и она очаровательно улыбнулась: — О, так ты уже начал меня прогонять? Ладно, ладно, не буду третьей лишней.       Линь Ци обнял Чу Яна за плечи, вероятно, заметив, что того слегка бьет озноб. Едва уловимый аромат мужского одеколона, исходивший от Линь Ци, успокоил Чу Яна, и холод перестал казаться таким невыносимым. Он позволил увести себя в комнату. Линь Ци мягко надавил ему на плечи, заставляя сесть на кровать, и завернул в одеяло, словно в огромный кокон. Затем он сходил в ванную за электронным термометром и, поднеся его к губам Чу Яна, будто уговаривая ребенка, произнес: — А-а-а, открой рот.       Чу Ян послушно открыл рот, позволяя вставить термометр.       Линь Ци присел на край кровати, пристально глядя на него, и вдруг едва заметно улыбнулся: — Теперь мы с тобой одинаковые.       Удерживая термометр во рту, Чу Ян невнятно пробормотал: — Спасибо, что спас меня...       Он все еще помнил ту песню, «Зелёные рукава». Если бы не она, он бы уже превратился в разрозненные клетки и фрагменты ДНК в горячем, разъедающем теле Гончей...       — Знаешь, у одного американского писателя, который мне очень нравится, есть высказывание: большинство людей думают, что когда один человек спасает другого, спасенный остается в долгу. Но на самом деле всё наоборот. Когда один спасает другого, жизнь спасенного становится ответственностью спасителя. С этого момента тот, кто спас, несет ответственность за того, кого вытащил, до конца своих дней.       Чу Ян слегка нахмурился. Он выглядел сбитым с толку. Что это за софистика такая. Выходит, ответственность ложится на того, кто совершил спасение?       В тусклом свете взгляд Линь Ци стал теплее и мягче, напоминая терпкое вино с едва уловимым ароматом: — Раз уж я столько раз спасал тебя, мне и нести за тебя ответственность до конца жизни.       Сердце Чу Яна пропустило удар и бешено заколотилось. Линь Ци медленно приближался, его лицо — сочетание восточной таинственности и западной глубины — становилось всё ближе, пока в темных зрачках друга Чу Ян не увидел собственное растерянное отражение. Почувствовав, как вспотели ладони, Чу Ян в панике зажмурился и затаил дыхание.       Но ожидаемого тепла не последовало — Линь Ци лишь вынул термометр у него изо рта.       Необъяснимое разочарование захлестнуло путающееся сознание Чу Яна. Он открыл глаза и увидел на лице Линь Ци ту самую знакомую самовлюбленную и слегка насмешливую улыбку: — И чего это ты глаза закрыл?       Чу Яна мгновенно захлестнул такой стыд, что захотелось провалиться сквозь землю. Смущение тут же переросло в гнев. Он просто отвернулся к Линь Ци спиной и натянул одеяло чуть ли не на макушку: — Я спать хочу.       Линь Ци негромко рассмеялся у него за спиной: — О, ты уже злишься? Не ожидал, что вместе с температурой у тебя испортится и характер. Не спи пока, сначала выпей жаропонижающее.       Чу Ян твердо решил его игнорировать, но одеяло бесцеремонно стянули. Ему пришлось с раздражением сесть, взять таблетки из рук Линь Ци и запить их несколькими жадными глотками теплой воды.       — Ночь может быть тяжелой. Я буду вон там, на диване, позови, если станет плохо, — сказав это, он снова укрыл его. В этот момент в дверь постучали — экономка принесла одеяло. Линь Ци забрал его и расстелил на диване. Когда он снимал пиджак, из кармана случайно выскользнули карманные часы и упали на пол.       Чу Ян наблюдал, как тот поспешно поднял их и принялся внимательно осматривать, проверяя, не разбились ли они.       — Линь Ци, в каком году ты родился? — вдруг спросил Чу Ян.       Линь Ци замер и поднял голову. Затем, словно что-то поняв, переспросил: — Цзян Шиту рассказал?       Чу Ян перевернулся на бок, откинулся на подушку и кивнул.       Тихо вздохнув, Линь Ци подошел и сел рядом. Он открыл крышку карманных часов и протянул их Чу Яну.       Взяв часы, Чу Ян увидел на внутренней стороне крышки черно-белую фотографию. Красавица в классическом стиле смотрела на него большими печальными глазами; уголки её сжатых губ словно пытались скрыть улыбку, но не слишком успешно.       — Это твоя мать, — сказал Чу Ян.       — М-м. Зачали меня в начале 1917-го, а родился я в октябре. — Линь Ци опустил длинные густые ресницы и негромко рассмеялся. — Ну что скажешь? Я ведь неплохо сохранился? И не скажешь, что я столетний старый демон.       Больше ста лет... Чу Ян даже представить не мог, каким видится мир человеку, прожившему целый век. И уж тем более он гадал, как Линь Ци удается сохранять это ощущение юности — играет он или это по-настоящему.       — Твоя мама очень красивая, — негромко произнес Чу Ян.       — Еще бы, она была настоящей звездой, богиней для тысяч джентльменов, — отозвался Линь Ци напыщенным тоном, отчего Чу Ян снова едва не закатил глаза.       — Когда ты вступил в Совет Старейшин? — Чу Ян закрыл часы и вернул их другу.       Когда Линь Ци забирал часы, в выражении его лица промелькнуло мимолетное затишье — казалось, он либо раздумывал, стоит ли рассказывать всё Чу Яну, либо просто пересчитывал в уме бесконечно долгие годы. — Кажется, это был сороковой.       Чу Ян вспомнил то, что читал в сети о жизни Эдгара Ашура Линя. В 1940 году, во время эвакуации из Дюнкерка, двадцатитрехлетний Эдгар Ашур Линь погиб в результате налета немецкой авиации, и даже его тело не было найдено.       — Ты ведь тогда ушел в армию, верно? — с любопытством спросил Чу Ян. — Почему все говорят, что ты пал в бою в тот год?       — Потому что я действительно умер один раз. Вот только вместо меня смерть приняла мать... Нет, боюсь, цена, которую она заплатила, была куда глубже и страшнее смерти... — Выражение лица Линь Ци стало странным. Тень словно стерла его вечную яркую и элегантную улыбку и медленно подползла к уголкам глаз, напоминая пугающий край бездонной пропасти. Он поспешно скрыл этот мимолетный проблеск чувств: — Ладно, хватит об этом. Ложись спать.       Чу Ян почувствовал, что Линь Ци не хочет обсуждать войну. Он понял намек и, не задавая лишних вопросов, послушно залез под одеяло.       Стоило ему осознать, что человеку перед ним больше сотни лет, как у него внезапно пропало всякое желание пререкаться...