Мистика в прямом эфире

      Из-за огромных каменных врат донесся протяжный, утробный стон, а следом вырвался ледяной, зловонный ветер. Люди на коленях вскинули факелы. В их глазах застыла смесь страха, благоговения и безумия, а слившиеся в унисон выкрики стали оглушительными. Девушка, привязанная к столбу, хрипло плакала, но боролась уже не так отчаянно. Видимо, она поняла: когда двери откроются, всё будет кончено. Её ждет мучительная смерть в этом подземелье, кишащем мерзкими тварями.       Но внезапно сквозь крики толпы пробился звук виолончели. Он эхом разнесся по сырой пещере, где в корнях деревьев шуршали насекомые. Мелодия напоминала траурный шлейф самой смерти или тяжелый туман, безмолвно выползающий с кладбища. Следом за инструментом взмыл голос — зазвучала погребальная песнь, от которой по коже мгновенно побежали мурашки.       Деревенские разом обернулись. Перед ними стоял Линь Ци. Он снял перчатки, и его руки окутало странное сияние — скверное и одновременно величественное сияние, — словно за спиной раскрылись крылья. Голос лился из самой груди. Это было пение без слов, простой напев, полный такой скорби, что идеально переплетался со струнами виолончели. Голос и инструмент поддерживали и дополняли друг друга, будто это была последняя ария великого певца перед кончиной. Даже последний глупец, ничего не смыслящий в музыке, почувствовал бы бесконечную печаль и отчаяние. Эта музыка пробуждала самые болезненные воспоминания, которые только могут быть у человека.       — Схватить его! — закричал староста. Несколько крепких мужчин с факелами бросились к Линь Ци. Тот лишь спокойно смотрел на них. Голос Линь Ци крепчал, а глубокий, заунывный стон виолончели взлетал всё выше, расправляя над этой сценой смерти свои великолепные крылья. Один из нападавших вдруг выронил факел и рухнул на колени. Остальные тоже замерли один за другим: кто-то начал рыдать и обниматься, кто-то просто остолбенел с пустым взглядом.       Не только они — все жители деревни, от мала до велика, погрузились в пучину отчаяния. Отовсюду доносились стоны. Даже староста задрожал, схватившись за сердце; его лицо побелело, как при инфаркте. Его невестка вдруг вскрикнула и принялась биться головой о каменную дверь, разбивая лоб в кровь.       Глядя на то, как люди вокруг впадают в безумие, Линь Ци не прерывал пения, хотя внутри был крайне поражен. Он не ожидал, что их дуэт с Чу Яном даст такой мощный эффект за столь короткое время. Обычно, когда большая часть его сил запечатана, пению требовалось время, чтобы подействовать, но сейчас, похоже, даже не придется прибегать к «Цветам из Иных Миров».       Чу Ян сидел в тени сплетенных корней, прижимая к себе виолончель, ставшую для него в этот миг родной и желанной, словно старая любовь. Он полностью ушел в другой мир — в то царство чистой музыки, по которому так долго тосковал. Он не слышал воплей толпы; для него существовала лишь идеальная гармония голоса Линь Ци и струн его инструмента.       Об этой музыке он грезил всегда, но Линь Ци довел его творение до совершенства, вывел на запредельный уровень. Чу Ян и представить не мог, что человеческий голос и инструмент способны так бесшовно сливаться воедино.       Это была самая прекрасная, самая печальная и самая мрачная музыка на свете. Её жертвы, ведомые этими запредельно красивыми нотами, сами шагали навстречу собственной гибели. Ангельская элегия, которую живые слышат перед тем, как испустить дух. Последний звук, эхом отдающийся в ушах несчастных душ.       Ритуал призыва захлебнулся под натиском «Песни смерти». Жуткие стоны за дверью, казалось, стихли, оставив лишь звуки виолончели и плач, сливающиеся в единый поток.       Когда песня закончилась, сознание Чу Яна вместе с затихающим голосом Линь Ци вернулось в реальность. Его вдруг пробрал страх — он боялся открывать глаза, не зная, что увидит. Он еще никогда не исполнял полную версию «Песни смерти», написанную под влиянием первого акта «Короля в желтом», перед таким количеством людей.       Он нерешительно открыл глаза и увидел, как Линь Ци медленно надевает перчатки. Перед ними на коленях сидели рыдающие жители; другие застыли поодаль, словно лишились душ, а остальные и вовсе лежали в лужах крови. Кто-то потерял сознание, разбив голову о стену, и теперь по камню стекали багровые струи. Кто-то пытался сжечь себя факелом, но не преуспел — даже огонь, поддавшись гнетущей музыке, почти угас.       Холод сковал тело Чу Яна. Он отрешенно смотрел на эту жуткую сцену, и кошмары прошлого снова хлынули из глубин его памяти.       Он знал, сколько крови на руках этих жителей, знал, скольких они замучили и убили. И всё же, в конечном счете, именно его руки сейчас отняли жизни у этих людей.       Линь Ци обернулся и посмотрел на Чу Яна, затаившегося в тенях. Почувствовав исходящие от него панику и смятение, он быстро подошел и мягко обхватил лицо Чу Яна ладонями, заставляя встретиться взглядами: — Не бойся, они не мертвы, просто в отключке. Я контролировал нашу музыку и не давал силе разойтись на полную, их жизни ничего не угрожает.       Слова Линь Ци стали спасением. Чу Ян, словно утопающий за соломинку, вцепился в его руки: — Правда?       — М-м. Я ведь обещал, что помогу тебе обуздать твою силу, — Линь Ци кончиками пальцев стер холодный пот со лба Чу Яна. — Позже я научу тебя сдерживаться, а пока я рядом — тебе не о чем беспокоиться.       Чу Ян шумно выдохнул, но тут же вспомнил про пленницу: — А девушка? Что с ней?       — На неё песня тоже подействовала, — ответил Линь Ци. — Мы спасем её, отправим в Совет Старейшин, там ей сотрут память об этом — и всё будет в порядке.       Прижимая к себе виолончель, Чу Ян осторожно пошел за Линь Ци сквозь толпу людей, балансирующих на грани безумия, к высокому столбу и огромным вратам. Девушка, привязанная наверху, казалась опустошенной и больше не кричала. Позади столба была лестница; Линь Ци ухватился за перекладины и полез вверх.       В этот момент Чу Ян внезапно услышал совсем рядом тяжелый стон.       Он резко обернулся и посмотрел на величественные, таинственные каменные врата.       Что-то было не так...       Сделав несколько шагов вперед, Чу Ян прижал ухо к темному проему, пытаясь понять, отсюда ли донесся стон.       Но в тот же миг в его разум хлынул поток сумбурных, безумных образов, сопровождаемый странным, неописуемым звуком, который он никогда не слышал прежде.       Он увидел планету. Полоумный мир, пугающе похожий на Землю и в то же время совершенно иной. Там густые воды были мутно-зелеными и зловонными, багровая земля заросла пышными, но свирепыми плотоядными растениями, а темные леса мерцали призрачным светом. Неведомый город богов между белыми колоннами и галереями был опутан гигантскими извивающимися щупальцами. Он видел ночных призраков с крыльями летучих мышей, парящих в небе изменчивых цветов; упырей, грызущих гнилые кости в глубине пещер, и ящероподобных существ с мягкими зелеными телами, затаившихся в болотах.       Над этой вращающейся сферой застыли, взирая на неё пустыми, бесчувственными глазами, затаившиеся боги: Черный Фараон, Король в Желтом, сгусток пламени жарче солнца и крылатый морской бог с головой осьминога.       Ужасающий голос шептал, что эта планета — лишь вход в Храм Богов, самая далекая и в то же время ближайшая реальность, достичь которой можно только в сновидении.       Чу Ян вырвался из забытья и в ужасе отпрянул, крикнув Линь Ци: — Что-то не так... За этой дверью кто-то есть!       Едва он успел это произнести, как закрытые каменные створки вдруг издали протяжный, болезненный рев и распахнулись в стороны.       Яростный ветер, пропитанный удушающим смрадом, ворвался внутрь. На мгновение Чу Ян потерял равновесие и рухнул прямо под крест.       Жители деревни, и без того пребывавшие в полубезумном состоянии, повалились на землю — из них будто выкачали последние остатки сил. Зловещая аура стремительно поползла по корням. Чу Ян почувствовал, как волосы на руках встали дыбом: на него обрушилось абсолютное, подавляющее ощущение смерти. Сердце бешено заколотилось, адреналин подскочил, но тело оцепенело от запредельного ужаса.       В бескрайней тьме и пустоте за дверью Чу Ян первым делом увидел лицо — то ли человеческое, то ли нет. Оно напоминало месиво из мясных наростов и кристаллов, которые лишь по чистой случайности сложились в некое подобие человеческого облика. Оно находилось в самой нижней точке «зловещей долины» — одного взгляда на него было достаточно, чтобы до конца жизни мучиться от кошмаров или вовсе сойти с ума.       Следом за лицом из темноты начали высовываться бесчисленные гигантские паучьи лапы с грязным маслянистым блеском, покрытые густыми жесткими волосками. Кончики лап были невероятно острыми, а на волосках запеклась кровь и висели куски плоти. Казалось, несметное количество железных копий устремилось к Линь Ци, который в этот момент наверху столба развязывал путы на руках девушки.       Чу Ян сам не понял, как ему удалось пробудить Стигматы.       В мгновение ока огромный, скверный цветок прорвал плоть на его груди и мгновенно распустился, став барьером, преградившим путь твердым черным «копьям».       Сердце Линь Ци ушло в пятки, когда он увидел открывающиеся двери — он уже решил, что на этот раз точно покойник. Он не ожидал, что Атлач-Нача явится в эту реальность еще до завершения ритуала. Его силы были запечатаны отцом, а «Цвета из Иных Миров» никогда бы не смогли остановить мощь бога энтропии. Линь Ци зажмурился, готовясь к тому, что Атлач-Нача проткнет его тело и высосет все соки.       Но ожидаемый конец не наступил.       Перед ним выросли многочисленные тяжелые лепестки, похожие на шифон, а следом раздался долгий, полный боли крик.       Опустив голову, Линь Ци увидел цветы, распускающиеся прямо из груди Чу Яна — они были еще больше и гуще, чем в прошлый раз. Лицо Чу Яна исказилось от муки, а на правой щеке снова проступила красная руна.