Мистика в прямом эфире

      Пока Антонио говорил, Ким Хён Мин, Бай Хунъюй и жрец Янь из Храма Хаоса достали кинжалы и полоснули себя по ладоням. Кровь окропила магический круг, мгновенно активировав его. Пространство внутри площадки отделилось от окружающего мира тонкой пленкой. Это не давало пленникам сбежать и до определенной степени снижало влияние их силы наблюдения на окружение — на случай, если во время боя мощь вырвется наружу и заденет стоящих рядом.       Чу Ян пристально смотрел на Элая. Сердце забилось чаще, в крови забурлил адреналин. Элай не сводил с него глаз; улыбка всё еще играла на его губах, но Чу Ян почувствовал, как изменился эмоциональный фон и уровень рассудка противника. Его поза казалась прежней, но мышцы напряглись, а от тела повеяло жаждой убийства еще до того, как он двинулся с места. Чу Ян бросился к виолончели и обхватил её. Сжимая смычок потными ладонями, он занес его над струнами, но не спешил играть.       — Даже если ты убьешь меня, они тебя не отпустят. Ты и сам это понимаешь, — прошептал Чу Ян, глядя на Элая.       — Если он не убьет тебя сейчас, мы немедленно его казним, — холодно вставил Антонио. — Я поклялся именем Короля в Желтом и не нарушу обет. Элай, это твой единственный шанс.       Элай быстро окинул взглядом присутствующих и снова уставился на Чу Яна. Внезапно он оскалился и произнес без тени вины: — Что ж, тогда извини.              В следующее мгновение тело Элая начало жутко меняться. Кожа стремительно темнела, очертания фигуры расплывались. От него начал исходить иссиня-черный дым, но это не была копоть в обычном понимании — это было нечто живое, напоминающее крылья самой смерти. В этом мареве силуэт Элая исчез, остались лишь глаза, светящиеся пугающим багровым огнем.       В отличие от Старейшин, адепты Храма Хаоса не сотрудничали с божественными расами. Они активно стремились к энтропийному искажению, используя заклинания и силу наблюдения, чтобы контролировать мутацию своих тел и черпать бесконечную мощь из самого хаоса.       Чу Ян впервые по-настоящему столкнулся с кем-то из Храма Хаоса.       Черные испарения, исходившие от тела Элая, были его энтропийными клетками — каждая превратилась в отдельное существо, но все они удерживались вместе, наподобие пчелиного роя вокруг матки. Всё, чего касались эти клетки, мгновенно поддавалось силе хаоса: структура разрушалась, тело поражали стремительно растущие опухоли и лишние органы, или же оно попросту распадалось, превращаясь в кровавое месиво.       Мощь Элая была сопоставима с силой Бай Хунъюя — нижним пределом пятого уровня, в то время как рейтинг наблюдения Чу Яна всё еще находился в границах четвертого…       Если бы он не был носителем Некрономикона, это столкновение превратилось бы в одностороннюю резню.       Смычок Чу Яна скользнул по струнам, сразу переходя к кульминации «Песни Смерти». Тревожная музыка почти физически превращалась в искры, расцветающие вокруг него, подобно нескончаемому вихрю. Мелодия сдерживала рвущийся к нему черный дым, но это была лишь временная защита — контратаковать он не мог. «Песня Смерти» работала через разрушение рассудка противника, вызывая энтропию, но Элай уже находился в своей энтропийной форме, и атаки Чу Яна были бесполезны.       Холодный пот катился по лбу. Тьма, наступавшая на него, густо пахла распадом — как яд, как сама смерть, как финальное состояние Вселенной. Она обрушивалась лавиной, раз за разом сокрушая его шаткий музыкальный барьер.       Должен ли он выпустить Порочных Близнецов? Но это будет стоить ему рассудка. Всю оставшуюся жизнь ему будет трудно сохранять ясность ума в ловушках, расставленных Четырьмя Орденами. Однако без Порочных Близнецов он не сможет одолеть Элая одной лишь «Песней Смерти» — он даже не продержится долго.       Ирония судьбы: его называли Некрономиконом, но до сих пор он не смог раскрыть почти ничего из его истинной мощи… Он умел лишь управлять трупами и больше ничего.       Когда Элай окончательно определил предел сил Чу Яна, пара алых глаз во тьме вспыхнула еще сильнее, источая презрение и жажду крови. Темный дым навалился с удвоенной силой. Безопасное пространство, удерживаемое музыкой, сжималось всё сильнее — жизнь Чу Яна висела на волоске. Он зажмурился, лихорадочно копаясь в памяти в поисках хоть чего-то, что могло бы помочь, но чем больше он напрягался, тем ускользающей становилась любая крупица осознания.       Он должен что-то придумать! Должен найти способ освободить себя!       Но освободить что? Он даже не знал, чем владеет!       Необъяснимая ярость заставила его распахнуть глаза, и он увидел человека в сером за пределами круга. Это застывшее в кривой усмешке лицо внезапно напомнило ему один сон.       Это было в то время, когда его рассудок сильно пошатнулся после битвы с Богом Пауков, и его преследовали реалистичные галлюцинации. Ему снилось, что его тело ниже груди превратилось в щупальца, похожие на лианы Порочных Близнецов, и он слился воедино с какой-то странной планетой. В небе на него взирал огромный Король в Желтом в своем рваном плаще, а Бьякхи, кружившие подобно воронам, падали вниз дождем, один за другим принимая человеческий облик. Человек в сером шел впереди всех; держа в руках раскрытый том «Короля в Желтом», он приблизился к обездвиженному Чу Яну и поднес книгу к самым его глазам.       На страницах был запечатлен второй акт пьесы. Это не был текст на английском или французском — это было послание, затаившееся в генах всех живых существ, «язык», который понимаешь без всякого обучения.       На самом деле он видел первую сцену второго акта в том сне, но отчаянно не желал вспоминать об этом, не желал смотреть правде в глаза. Он приложил все силы, чтобы запечатать увиденное за колючей проволокой забвения, ведь он знал: вспомнив это, он рухнет в бездну безумия.       Но теперь ему пришлось собственноручно выкапывать эти воспоминания из-под вороха терний.       Вопль. Он вспомнил, увидев первые строки первой сцены второго акта, он услышал бесконечный вопль. Это был самый истошный крик в мире — одновременный крик людей, зверей, птиц, насекомых и бесчисленных божественных рас, разбросанных по всей Вселенной. Перед глазами замелькали фрагментированные образы — самые грязные, кровавые и греховные картины, неисчислимые цвета, которые вместе с этим криком толкали его рассудок к самому краю пропасти.       И теперь эти крики снова зазвучали в его черепе, терзая нервы и обнажая перед ним мерзкую, холодную реальность этого мира. Чу Ян широко распахнул уже пустые глаза; крик застрял у него в груди, а тупая боль вновь сменилась пульсацией и шевелением иного существа под ребрами. Он чувствовал, как по венам расползаются лианы, глаза заливает демоническое золотисто-зеленое свечение, а на правой стороне лица вновь проступает герб Печати, края которого расплывались всё сильнее, словно чернила в воде.       В этот миг звучание виолончели Чу Яна резко изменилось.       Если в «Песне Смерти» еще можно было расслышать человеческие эмоции, то теперь музыка словно насильно выталкивала мир людей в совершенно непостижимое измерение. Ноты хаотично смешивались, скакали вопреки всяким правилам, но при этом складывались в странную, глубокую гармонию. Тело Чу Яна дрожало от всё более яростных всплесков музыки; волос на смычке рвался при каждом взмахе, но юноша продолжал неистово терзать четыре струны. Скорость была такой высокой, что казалось, будто играют четыре руки — словно за спиной Чу Яна незримо стояла желтая фигура, обнимая его за плечи и вместе с ним прижимая струны, исполняя эту увертюру конца света.              На этот раз музыка не просто начала душить черный туман, пытавшийся забрать жизнь Чу Яна, — она прорвала блокаду заклинаний и выплеснулась за пределы круга. Глаза многих наблюдателей третьего и четвертого уровней остекленели. Кто-то в ужасе закрывал уши руками и кричал, кто-то дрожал и падал на колени, бессмысленно глядя в пустоту и бормоча невнятные мольбы. Другие внезапно впадали в буйство и бросались на товарищей, пытаясь вцепиться зубами в шейные артерии. На этаже воцарился такой хаос, что Антонио приказал всем, чей уровень ниже пятого, немедленно эвакуироваться.       Внутри круга Элай издал странное пронзительное шипение — не то звериный рык, не то крик боли. Под неистовую музыку из груди Чу Яна начали извергаться бесчисленные лианы, усыпанные странными красными цветами, расходясь во все стороны, подобно павлиньему хвосту. Несмотря на великолепный вид, цветы широко разевали пасти-присоски и пожирали черный дым, что было равносильно заглатыванию кусков плоти самого Элая.       Элаю ничего не оставалось, кроме как быстро втянуть дым и вернуть себе человеческий облик. Он всё еще не признавал поражения, хотя из-за мелодии Чу Яна из его ушей, глаз, ноздрей и уголков рта начала сочиться черная кровь. Его тело стало удлиняться, руки превратились в гигантские когти, сочащиеся ядом, а лицо начало стремительно плавиться, пока все черты не исчезли совсем. На их месте, от самой макушки до живота, разверзлась гигантская вертикальная пасть с бесчисленными рядами клыков. Шипя, он бросился на Чу Яна; огромный рот раскрылся, обнажая кромешную тьму внутри, похожую на бесконечную черную дыру. Из нее выстрелили десятки черных щупалец, сплетаясь с лианами Чу Яна и придавливая его к земле в попытке проглотить целиком.       Чудовище, в которое превратился Элай, вгрызлось в стул, на котором тот сидел мгновение назад, дробя металл в труху. Лианы, растущие из груди Чу Яна, пытались опутать руки и ноги Элая, но острые когти противника с легкостью рассекали эти отростки. В момент, когда лианы были перерезаны, Чу Ян почувствовал резкую боль, будто ему самому отрубили кисти рук. Когда брызнул гнойно-зеленый сок, он вскрикнул, но, как ни странно, в этой острой боли он нашел проблеск возбуждения и наслаждения.