Мистика в прямом эфире

      Чу Ян резко отдернул лозы; его тело сотрясала дрожь, словно он был не в силах вынести увиденное, а по лицу градом катились слезы. Он уже не понимал, чья это боль — его собственная или Линь Ци. Перед глазами всё еще стоял почерневший труп мальчика, который, казалось, вот-вот закричит от невыносимого горя.       Эта мука была настолько плотной, что ее невозможно было описать — ни физическую, ни психологическую. Повсюду лишь тьма, абсолютное, лишенное надежды зло, подобное глухой бетонной стене, в которую заживо замурованы люди. Настоящий ад на земле.       Линь Ци слегка повернул голову и посмотрел на Чу Яна, который выглядел так, будто был на грани нервного срыва. Он протянул руку и мягко сжал ладонь юноши: — Я же говорил, это не самые приятные воспоминания. Видишь, для тебя это слишком тяжелая ноша.       Неконтролируемая дрожь Чу Яна передавалась Линь Ци через их сцепленные руки; он то и дело шмыгал носом, пытаясь сдержать рыдания. Он отчаянно старался вернуть самообладание, но эмоциональное потрясение было настолько сильным, что он долго не мог успокоиться.       Линь Ци ничего не говорил, лишь молча держал его за руку.       Это было воспоминание Линь Ци — и лишь малая его часть. Воспоминание, с которым он сталкивался каждый божий день, которое не мог забыть и которое вынужден был переживать снова и снова. Вот почему оно было таким осязаемым, ярким и заразительным.              Насколько же больно ему было всё это время?       Чем больше Чу Ян думал об этом, тем острее становилась спазматическая боль в его сердце. Но он знал: нужно взять себя в руки, сейчас не время ломаться. Если он не может выдержать даже взгляда на эти образы, как он собрался помогать Линь Ци нести это бремя?       Заметив, что Чу Ян немного успокоился, Линь Ци тихо спросил: — Хочешь продолжить?       Чу Ян глубоко вдохнул и решительно кивнул.       Глаза Линь Ци расширились от удивления: — Ты уверен? Это может ударить по твоей психике.       Чу Ян ладонью вытер слезы и через силу заставил уголки губ приподняться: — Всё в порядке. Разве ты сам не носишь это в себе каждый день?       Линь Ци посмотрел на него в некотором оцепенении. Чу Ян снова выпустил лозу и коснулся его виска.

***

      Линь Ци перебил всех охранников, работавших в тот день у печей, включая Меррика.       Он не понимал, что за сущности вырвались из его рук, но они казались продолжением его существа. Он мог управлять ими, и они подчинялись ему, обладая при этом собственным разумом.       Повсюду, где проходили эти странные, ослепительные Цвета, охранники мгновенно увядали и иссыхали, их тела покрывались трупными пятнами. Он заставлял Цвета проникать в каждую пору, в каждое отверстие тел нацистов, позволяя им неистовствовать на молекулярном уровне. Телесные системы рушились в мгновение ока, плоть и кровь отделялись от костей, пока те не рассыпались в прах. В процессе этого разрушения Цвета впитывали нечто раскаленное и передавали это в его тело. Линь Ци чувствовал, как становится легче, словно что-то внутри него гасло, оставляя место лишь для Цветов — Цветов, разлагающих саму суть бытия.       Но к Меррику он не проявил и тени милосердия. Он убивал его мучительно медленно. Он заставил Цвета из Иных Миров войти под его кожу, слой за слоем отделяя её от мышц, пока она не чернела и не отваливалась кусками. Затем Цвета проникли в его брюшную полость, заставляя зловонные внутренности вываливаться наружу. После они добрались до ушей, вызвав невыносимый звон, и до глаз, которые превратились в лужицы гноя и вытекли из глазниц.       Меррик извивался на земле, заходясь в нечеловеческом крике, который эхом разносился далеко за пределы бараков. К концу у него не осталось сил даже на вопли — он лишь конвульсивно дергался, словно через него пропускали электрический ток.       Другие заключенные, пришедшие вместе с ним, были до смерти напуганы этой жуткой сценой. Кто-то убегал, захлебываясь в рыданиях, а кто-то замер на месте, точно затравленный кролик, глядя на происходящее остекленевшим взором.       Линь Ци бросил им: — Уходите, вы свободны. — Но они не реагировали.              Сам Линь Ци пребывал в прострации. Он не был уверен, не сон ли всё это. Он вышел из крематория и направился в сторону второго лагеря. Нацистские патрули, заметив странное сияние и услышав крики, уже собрали отряд, чтобы проверить, в чем дело. Всё, что они увидели — это азиата в тюремной робе, идущего им навстречу. Из его гниющих ладоней, словно шелковые ленты, струились и колыхались два призрачных, изменчивых цвета, мягко развеваясь за спиной.       Зрелище было настолько причудливым, что солдаты застыли. Когда Линь Ци подошел ближе, они начали стрелять.       Но как только пули проходили сквозь тело Линь Ци, Цвета тут же зарывались в раны, которые затягивались прямо на глазах. Сияние окутало его целиком — он был похож на приближающегося бога смерти, неуязвимого для любого оружия.       Вскоре и эти солдаты были поглощены Цветами из Иных Миров.       С этим Линь Ци вошел во второй лагерь и начал резню. Везде, где он проходил, нацистские гвардейцы падали как костяшки домино, стремительно сгнивая и ссыхаясь. Узники, которых он не трогал, в оцепенении наблюдали за этим кошмарным и сверхъестественным побоищем; многие падали на колени, моля о пощаде уже у него.       Линь Ци оставался глух ко всему. Ветер и Цвета трепали его волнистые волосы, мешковатая тюремная одежда развевалась, делая его похожим на блуждающий призрак.       Он обыскал весь лагерь, но Розенберга не нашел.       Тогда он вернулся в третий лагерь и продолжил кровавую жатву. Он чувствовал, что больше не может остановиться: по мере того как Цвета пожирали жизни нацистов, жизненная сила перетекала в него самого. Боль утихла, он чувствовал себя сильнее, чем когда-либо. Те, кто вчера втаптывал его и всех остальных сапогами в грязь, кто не считал их за людей, теперь хрустели под его ногами как муравьи. Это чувство было непередаваемо прекрасным.       Возможно, это и была та самая жестокость человеческой натуры, что дремлет в каждом. Дай ей подходящую почву — и она вырастет в монстра, пожирающего всё вокруг.       Возможно, он и сам был монстром.       Спасенные им узники не испытывали благодарности; они боялись его как демона из преисподней. Но Линь Ци было плевать. Ему не нужна была благодарность, ему нужна была месть.       Он хотел мести. Он хотел уничтожать лагеря один за другим.       Позже Линь Ци всё-таки нашел Розенберга. Оказалось, того перевели из второго лагеря в секретную зону, где военные использовали людей для медицинских экспериментов. Когда Линь Ци обнаружил его, часть префронтальной коры Розенберга была удалена. Мужчина был жив, но просто сидел в кресле с пустым взглядом, неспособный ни думать, ни узнавать кого-либо.       Сколько бы Линь Ци ни звал его, сколько бы ни обнимал и ни плакал — ответа не было.              Напоследок Линь Ци нежно поцеловал его в лоб и направил поток Цветов прямо в его глаза, погружая его в вечный сон. Он долго сидел так, прижимая к себе Розенберга — человека, ставшего ему отцом больше, чем родной отец, — и чувствовал, как это тело обмякает в его руках.       После этого Линь Ци исчез.       Он знал, что его ищут. И не только нацисты, но и иные силы — те, что были неразрывно связаны с цветами в его теле.       Какое-то время он скрывался, выживая на деньги, отобранные у нацистских офицеров, и пытался понять, чем на самом деле являются эти Цвета. Постепенно он напал на след: уличные слухи шептались о «тайных организациях», члены которых поклонялись древним злым богам и заключали сделки с демонами.       Однако крупицы истины о Цветах из Иных Миров он услышал лишь от одного третьесортного писателя. Тот сам был наблюдателем, но не доверял Четырем Орденам и не примкнул ни к одному из них. Он был фанатом Линь Ци и, зная многое о Совете Старейшин, подробно всё ему изложил.       Только тогда Линь Ци осознал, кто он есть на самом деле.       Мать пыталась защитить его, скрывая правду за ширмой благополучия. А отец...       Когда писатель рассказал, какой важной персоной был его отец, Линь Ци почувствовал лишь жгучую обиду. Отец знал всё, но никогда ничего не говорил, никогда не направлял его.       И не только отец — все Старейшины, все наблюдатели в Четырех Орденах... Если они так могущественны, почему они закрывали глаза на творящееся зло? Почему никто не пришел на помощь в те моменты отчаяния, когда лагеря превращались в бойни?       Нет, этим наблюдателям не было дела до «нулевок». Более того, вполне вероятно, что у них были свои осведомители даже среди нацистов.       Линь Ци тошнило от этой мысли.       За время своих скитаний он понял, что зло пропитало не только солдат, но и каждого безучастного гражданского. Даже среди обычных немцев мало кто сочувствовал евреям или сомневался в безумии правительства. Тех немногих, кто осмеливался бороться или задавать вопросы, быстро предавали друзья и близкие, отдавая на растерзание нацистам ради мелких наград.       Горожане рассуждали о коварстве и хитрости евреев так, будто сами пострадали от их рук и питали к ним личную вековую ненависть. Словно клеймо «еврей» означало, что каждый индивид — под копирку, словно убивать их было правильно и естественно, будто они были паразитами, не заслуживающими жалости.       Никто из этих обывателей не заносил топор сам, но те, кто это делал, опирались на их молчаливую поддержку.       Такова была правда об этом мире и о человечестве. Глупость, злоба, насилие, жадность... Извечное желание растоптать тех из своих, кто слабее, непоколебимая уверенность в собственной правоте и нежелание взглянуть в зеркало.       Когда тебе не везет оказаться в том меньшинстве, которое толпа выбрала в качестве жертвы, у тебя просто нет сил сопротивляться. Остается лишь лгать себе, что всё пройдет, что всё наладится. Ты не знаешь, что впереди ждут газовые камеры и печи; ты не веришь, что те безумные, зверские вещи, о которых ты думаешь «они никогда на это не пойдут», они действительно совершают.       Линь Ци возненавидел этот мир. Ненависть постепенно вытеснила все чувства, став единственным смыслом его существования.       Он начал выступать как певец в домах нацистских офицеров, используя свои песни, чтобы сеять в их умах семена саморазрушения. Эти семена не давали мгновенного эффекта, но они пускали корни, влияя на каждое решение и ведя своих носителей к самой мучительной смерти.       Он также начал использовать свое обаяние и вокал, отточенный годами практики, чтобы влиять на широкую публику и молодых людей, которые могли оказаться мультивселенскими наблюдателями. Постепенно у него появились первые последователи. Это были те, кто больше не мог мириться с холодным и деспотичным правлением нацистов и кому Линь Ци открыл жестокую правду о концентрационных лагерях. Некоторые из них были детьми самих нацистских офицеров; они помогали Линь Ци с «устранениями» и прикрытием, в то время как уличные шпионы следили за тем, чтобы Совет Старейшин не вышел на его след.       Поглощенный вихрем убийств и мести, Линь Ци и не заметил, как перестал вспоминать о матери. Лишь когда по улицам разнеслась весть о высадке в Нормандии, он внезапно ощутил непреодолимое желание вернуться домой.       Он хотел увидеть мать.       Но теперь он был лидером, за которым шли люди, и не мог просто бросить всё в один миг. Лишь позже, когда крах нацистов стал очевиден и необратим, Линь Ци наконец отправился домой.       Однако он не ожидал, что его встретят пустой дом и могильный камень.       Пока он давился заплесневелым хлебом, пока таскал кирпичи в бреду, пока терпел пытки и побои, пока его пожирало пламя ненависти — его мать ушла из жизни.       Вскоре Линь Ци понял, как именно он воскрес тогда, упав от вражеской пули. И почему в его теле внезапно пробудились Цвета из Иных Миров.       Он сам стал причиной смерти матери задолго до этого. Его невежество, глупость и гордыня погубили их обоих.       Оказалось, что больше всего на свете ему следовало ненавидеть самого себя.

***

      В этот момент Чу Ян разорвал связь с воспоминаниями Линь Ци.       Он пребывал в прострации. Голова болела так, будто по ней ударили кувалдой, а в груди поселилась тупая, ноющая тяжесть. Кончики пальцев всё еще слегка покалывало.       Линь Ци сел и посмотрел в окно. Был уже полдень. Прошло не так много времени, хотя в воспоминаниях промелькнули долгие годы.       Вид Чу Яна обеспокоил его. Линь Ци протянул руку в перчатке и нежно коснулся его щеки: — Ты в порядке?       Чу Ян с трудом сглотнул и ответил охрипшим голосом: — А ты?       Полуденное солнце осветило мягкий взгляд Линь Ци, ложась на его ресницы тонким слоем позолоты: — Нет. Я совсем не в порядке.       И это было правдой. Линь Ци был глубоко не в порядке. Он прожил столько лет, неся в себе этот груз памяти, раскаяния и самопрезрения, ненависти и разочарования. Неужели из-за того, что его первые двадцать три года были полны света и легкости, последующие восемьдесят должны были состоять из одной лишь тьмы?       Линь Ци когда-то был таким гордым и ослепительным юношей. Это было несправедливо...       — Мне жаль... — губы Чу Яна мелко задрожали.       — О чем ты жалеешь?       — Мне жаль... что меня не было рядом тогда... Я ничем не мог тебе помочь.       Эта фраза каким-то образом мгновенно пронзила крохотную трещину в сердце Линь Ци, которое так долго оставалось ожесточенным, и ударила в самую суть. Он притянул Чу Яна к себе и обнял его за плечи, шепча на ухо: — Глупыш, твой дед тогда только-только родился бы. При чем здесь ты?       Чу Ян тоже крепко обнял Линь Ци, словно боялся, что тот может испариться.       — Я не уйду, — сказал Чу Ян и Линь Ци, и самому себе. — Я хочу остаться.