ненавижу

      С того момента, как турнир даршанов завершился, Кавеху казалось, что он сходит с ума.        Что-то между ними безвозвратно изменилось.        Он ощущал это в спертом воздухе, как только они с Хайтамом оказывались слишком близко, накладывая ужин в тарелки, или в своих сжатых до боли челюстях, когда тот выдавал очередную колкость. Раньше его это так не задевало, раньше он колол его в ответ, закатывая глаза, иногда раздражался на что-то особенно едкое, хлопая дверью. Сейчас все иначе — слова кусали его до мурашек и необъяснимой боли, цепляли так сильно, что Кавех сжимал кулаки под столом, самого себя в моменте стыдясь.        — И перестань трогать мои книги. Если я оставил их на полу — там им и место, занимайся уборкой, избегая моего пространства.        Его спокойный и ровный тон вызывал странное жжение в солнечном сплетении, это не было похоже на привычное раздражение, вернее, это было похоже, но кратно сильнее. И Кавех не мог себе наверняка ответить, что раздражало его больше: его замечания, или то, с каким безразличием он все это говорил.       После истории с Сачином Кавеху вдруг почудилось, что какая-то часть разногласий и, когда-то казавшихся неразрешимыми, проблем исчезли вместе со знанием об истинной, пусть и печальной судьбе отца. Хайтам тогда помогал, как Кавеху казалось, исключительно из бескорыстных побуждений, хоть и поверить в это было моментами сложно.        — В конце концов, я тебя об этом не просил.        Кавех зажмурился, закусив изнутри щеку, и силился не взорваться. Аль-Хайтам все такой же невозмутимый, спокойный, он даже не сбился со строчки, которую читал, перелистывая страницу. А у Кавеха внутри все пылало.        Этот контраст собственной несдержанности и чужого ровного тона вызывал почти что неконтролируемый гнев. На кого — себя или Хайтама, Кавех ответить не мог.        Он посчитал до трех, прижал ступни к холодному полу — нужно найти опору, — так ему посоветовал делать Ламбад во времена сильного душевного раздрая, что тому довелось застать, когда Кавех жил на втором этаже таверны. Иногда помогало, но сейчас сработало в обратную — словно отсчет до старта:       — Ах, не просил! Да ты, знаешь что…?! Заткнись! Пошел ты к черту, Хайтам! — слова сами вырвались наружу.         Кавех добрался до двери в комнату за три широких шага, краем глаза замечая, как поползли вверх хайтамовы брови.        Кажется, переборщил. 

***

      На следующий день Кавех вернулся за полночь — клиенты не хотели расходиться, обсуждения крупных проектов всегда затягивались допоздна, пока вино из погребов Пуспы не заканчивалось.        Сегодня Кавех решил не пить — старался сокращать количество выпитого, будь то кофе или вино. Когда ему стукнуло тридцать, организм отказался справляться так же легко, как раньше. Да и сегодня ему хотелось остаться в своем уме. По крайней мере, как пойдет.        Когда он зашел внутрь, его встретила тишина. Не то чтобы он был удивлен, Хайтам часто ложился раньше, чем Кавех успевал вернуться домой.       Он разулся, вздыхая, посмотрел с пару секунд на бутылку, что притащил с собой из Пуспы — что ж, это можно отложить на завтра.        — Ты можешь хотя бы когда-нибудь быть тише? — аль-Хайтам, полусонный и растрепанный, в криво натянутой на голое тело рубашке, явно уже успевший заснуть, привалился боком к косяку и сложил руки на груди.        Кавех сглотнул. Его вид по какой-то причине заставил взгляд проскользить от серых пушистых волос, ниже по торсу, и к резинке легких домашних шаровар, сидевших слишком уж низко на бедрах, чтобы Кавех обратил на претензию достаточно внимания.        — Извини, я просто…        — Опять пьешь, — аль-Хайтам закатил глаза, глядя на бутылку, — не суббота даже. Пора перестать полагаться на алкоголь. Тебе уже не двадцать.        И тут Кавех снова начал закипать. Он ведь даже не притрагивался к вину сегодня, и в прошлую субботу, и уже две с половиной недели и пять часов как.        — Нет! Принёс чертово красное сладкое вино из чертовой Пуспы, чтобы извиниться за вчерашнее, но, кажется, вчера я все сказал правильно!        Бутылка пролежала в прихожей до утра. Кавех бы с радостью выбросил ее, не будь она куплена на почти последние деньги.        Этой ночью он так и не заснул, мучаясь в постели от собственных мыслей практически до самого утра. 

*** 

      Спустя несколько дней ситуация не улучшилась, скорее наоборот. Напряжение стало так сильнó, что воздух в доме словно наэлектризовался.        Кавех поймал себя на мысли, что злится гораздо чаще обычного, и природа этой злости не была объяснима чем-то привычным. Работа шла замечательно, заказчик расщедрился на крупный задаток, проекты давали свободу творчества, кошмаров по ночам стало в разы меньше. Жизнь налаживалась.        За исключением одного.        Он не мог смотреть на Хайтама дольше трех секунд, прежде чем его не начинало бросать в жар.        Хайтам, судя по всему, его чувств не разделял, однако продолжал критиковать и подначивать. Он смотрел своим этим взглядом в-чем-ты-лучше-меня и, казалось, Кавех был перед ним совершенно бессилен. Напряжение между ними стало физически ощутимо, и не заметить его Хайтам не мог, даже если натянул бы на уши с десяток своих наушников и столько же повязок на глаза.        — Я иду на базар, выскажешь пожелания? — Кавех пытался сгладить углы, сам не понимая зачем. Все его попытки заканчивались или очередной ссорой, или молчанием в ответ.        Аль-Хайтам сидел на тахте практически полулежа и подпирал одной рукой голову. Казалось, что еще немного, и он уснет прямо здесь. Удивительная способность находиться в одной и той же позе часами, отвлекаясь только на перелистывание страниц или заталкивание в рот орехов, поражала Кавеха, мучающегося от боли в спине всякий раз, как посидит за чертежом дольше двадцати минут.         — Нет.        Кавех прикрыл глаза. Его безразличие и отреченность, задевали, пожалуй, даже сильнее, чем поддевки и замечания. Было в его молчании что-то, что Кавеха заставляло желать обратного так сильно, что под веками искрилось.        — Не уверен, что ты справишься.        — С походом в магазин?! Что ты такое несешь?        — Не я перепутал тмин с кумином.        — Это не я перепутал, а торговец хотел обмануть меня на тысячу моры! И вообще, если я так тебя раздражаю, то…       Натянув наушники, Хайтам снова уткнулся в книгу.        Все, чего Кавеху хотелось — стереть это самодовольное выражение с его лица. Сделать так, чтобы он почувствовал хоть что-то. 

***

      Осушив бокал, Кавех поморщился — слишком сладкое. Мысленно он усмехнулся тому, насколько они были разными: от сортов вина, где Кавех всегда выбирал сухое, до выражения эмоций, которые аль-Хайтам предпочитал не показывать.        — Кажется, это было мое вино, — Хайтам появился на кухне тихо. Он оперся спиной о столешницу, сложив руки на груди.       — Тебе кажется, — бросил Кавех, махнув рукой.        Спорить не хотелось, за несколько недель такого сосуществования он порядком вымотался, сам того не заметив.        — Не похоже на обещанные извинения.       — Кому из нас стоит извиниться, так это точно не мне, — фыркнул Кавех.       Вино приятно согревало тело, заставляя уши и щеки гореть.        — И за что я должен извиняться? — Хайтам наполнил свою чашу до середины и тут же отпил, тихо промычав от удовольствия.        — За то что издеваешься надо мной, конечно, — Кавех сказал это как самую очевидную вещь на свете.        Осмелев в моменте, он продолжил:       —  За то что критикуешь мою жизнь, за то что игнорируешь меня каждый раз, как я с тобой говорю, делая вид, что не слышишь, за то что говоришь мне гадости при любом удобно случае! А я думал, что…        — Что?        — Что… Что мне пора съезжать от тебя!       — Ты не это хотел сказать.        Кавех сделал шаг вперед, сократив дистанцию в два раза. Хайтам даже не пошевелился. И это только выводило сильнее.       — Я думал, что тебе не все равно! Но ты ведешь себя так, будто так и есть!        — И почему мне должно быть не все равно, Кавех?        Кавех почувствовал сладкий запах вина и чужое дыхание, — Хайтам еле заметно подался вперед.        Кавех практически взвыл, вновь сжимая кулаки. Его выворачивало изнутри, бросало то в жар, то в холод. Ему хотелось то ли ударить Хайтама, то ли чтобы он ударил его, или же…       — Ты же все знаешь! Ты же давно все понял! Почему ты это делаешь?!        Кавех подошел еще ближе, практически вплотную, так, что теперь даже не мог различить, чье именно сердце так громко колотится.        — Знаю что? — Хайтам не уступал. Он продолжал стоять на месте, пока Кавех неосознанно подбирался все ближе и ближе. Почти шепотом он продолжил: — Ответь уже.        — Ненавижу! Ненавижу тебя! — Кавех схватил его за домашнюю рубашку, она была такой тонкой, что почти рвалась от того, как сильно Кавех сжал пальцами ткань.        — Это я уже слышал, — Хайтам поставил чашу с вином на стол, едва не расплескав то. — Так ты хоть раз ответишь мне делом, или снова убежишь в свою комнату, хлопнув дверью?        Кавеху не нужно было думать или решать, все, чего ему хотелось сейчас — целовать аль-Хайтама так сильно, чтобы в легких не осталось воздуха, и он просто позволил себе это сделать.        Он поцеловал его так резко и отчаянно, дергая на себя за шею, что где-то внутри что-то болезненно отозвалось.        Он толкнул его к стене, вплетаясь пальцами в волосы и кусая сладкие от вина губы с ореховым привкусом. На секунду ему показалось, что еще немного, и Хайтам оттолкнет его, но тот отвечал так охотно и даже жадно, что у Кавеха подкашивались ноги. Колени ощущались ватными, как у тряпичной куклы — еще немого и он рухнет прямо на пол. Аль-Хайтам действовал на него похлеще крепленного вина. Все в нем было таким притягательным и желанным, что Кавеху хотелось вцепиться в него крепко-крепко, не отпускать, чтобы этот момент застыл вместе с ними.        — Ненавижу тебя, — Кавех целовал его в шею и щеки, гладил спину и грудь, отдаваясь желанию самозабвенно и чувственно, насколько мог, — ненавижу, ненавижу твой голос, твои слова, твой взгляд, ненавижу как сильно я тебя хочу, как сильно люблю тебя, бездна, Хайтам, как же я тебя…        Кавех забрался пальцами под домашнюю рубашку, легкий хлопок смялся меж пальцами, кожа под подушечками пылала, Хайтам весь такой горячий и податливый, он запрокидывал голову назад, открывая шею для поцелуев, и Кавех сходил с ума. От близости, от его открытости, от взаимности, от чувств, что наконец вырвались наружу.        Губы Кавеха были везде: на ключицах, ладонях, на чувствительных ушах, на сосках, затвердевших от контраста температур. Кавех кусал его губы, жадно жался всем телом, шептал что-то понятное ему одному. Хайтам в ответ толкался языком, впивался пальцами в предплечья и ребра. Кавех и сам не заметил, как ссора превратилась в непреодолимое желание касаться друг друга до куда могут дотянуться руки и губы.        Оторвавшись на мгновение, Кавех оглядел Хайтама: раскрасневшийся, открытый, взбудораженный близостью, жаждущий большего, тяжело дышащий, такой красивый, его хотелось всего. Полностью и навсегда.        Когда Кавех снял с него и себя верх, первое прикосновение кожей ощутилось слишком хорошо, и Хайтам застонал.       Мир пошатнулся.        Кавех окончательно сошел с ума, задранные кверху запястья, горячие языки, само осознание, что Хайтам стонет от его поцелуев, что он молчит и выгибается навстречу его губам, — все это вызывало такую эйфорию и возбуждение, с которыми он едва мог совладать.        Низ живота скручивало узлом, спазм удовольствия отдавался по всему телу, когда Хайтам, прижав ладони к ягодицам, притянул Кавеха к себе.        — Хайтам, что мы…        Кавех замешкался, мысли о том, что будет после, хоть и казались далекими, но уже начинали заполонять голову.        Хайтам прижался еще ближе, положив ладонь Кавеху на затылок, и снова вовлек в поцелуй.        Это немое согласие, тихое подчинение и просьба продолжить, возбуждали Кавеха до дрожи в кончиках пальцев.        Он так сильно желал аль-Хайтама, что все это ощущалось почти нереальным.        Огладив бока, Кавех мягко сжал кожу, наслаждаясь моментом, а после осторожно опустил ладони к чужому паху. Тонкая ткань натянулась, и Кавех почувствовал как сильно Хайтам возбужден, его член дернулся от прикосновений, и Кавех почти заскулил от переизбытка чувств. Сколько раз он представлял себе этот момент, не в силах заснуть глубокой ночью, сколько…       — Сделай уже… Что-нибудь… — просил Хайтам, он жаждал прикосновений, терся о Кавеха, прижимался всем телом и сбивчиво дышал.        — Да, да, бездна, я, Хайтам, черт…        Кавех снова поцеловал его, глубоко и настойчиво, толкаясь языком меж губ, кусая и посасывая их.        Давление внизу было таким сильным, что Кавех был готов кончить в штаны от одного голоса Хайтама, от его взгляда, от чувства этой сумасшедшей, сносящей крышу близости.        Добравшись до кровати, по пути опрокинув бутылку с вином, Кавех стянул с Хайтама штаны вместе с бельем, и уселся сверху. Ему хотелось видеть его, как вздымается его широкая грудь, как краснеет налившаяся кровью головка, как он разводит в стороны бедра, открываясь, как трогает себя сам от недостатка стимуляции.        — Ты та-… — Кавех запнулся на полуслове, в горле совсем пересохло, — ты красивый до ужаса. Я не знаю, как можно…        Он провел пятерней от бедер до сосков, зажал их между двух пальцев, надавливая, и Хайтам снова застонал.        — Можно? — Кавех невесомо провел пальцами промеж ягодиц и кивнул в сторону ящика. — То есть, мы можем по-другому, я могу…       — Просто делай уже, — Хайтам сильнее развел ноги в стороны. Его нетерпеливость только сильнее сводила с ума.        Достав из ящика масло, купленное неделей ранее на базаре, Кавех вылил то на пальцы, попадая каплями на постельное белье. Плевать, это все равно его кровать.       Закинув одну ногу себе на плечо, Кавех закусил изнутри щеку. Какие же у Хайтама длинные ноги, на контрасте с его массивной грудью, они казались еще красивее.        Проведя влажными пальцами от мошонки до сжавшейся дырочки, Кавех громко выдохнул. Волнение, вперемешку с возбуждением, не давали мыслить ясно.        Коснувшись сжавшегося входа, Кавех аккуратно протолкнул первый палец. Хайтам напрягся, закусывая губу. Этот его вид вызывал в Кавехе нежность и какое-то странное чувство удовлетворения. Он тонул в ощущении победы. Он заставил его замолчать. Этот мистер у-меня-на-все-есть-ответ наконец лежит здесь, под Кавехом, полностью открытый и уязвимый, совершенно обезоруженный, и, что самое главное — жаждущий прикосновений не меньше, чем сам Кавех хочет его касаться.         — Расслабься, — Кавех погладил его по бедру и поцеловал в живот, проталкивая второй палец. Хайтам вздрогнул. — Как мне нравится, когда ты так молчишь, вернее, нет, когда ты так стонешь, когда ты выглядишь так…       — Кавех… — Хайтам сжался вокруг его пальцев.        — Что? Неприятно?        — Еще.        Кавех ошеломленно раскрыл рот, пускай он и чувствовал, что в этот раз берет верх, но Хайтам будто этого и хотел, и все, что сейчас происходит, это лишь часть той игры, в которой Кавех снова проиграл.       Третий палец вошел легче, Кавех сделал волнообразное движение внутри, нежно поцеловав Хайтама в колено.        — …Аах! — Хайтам застонал так громко, что на секунду замер сам, словно пугаясь собственного звука.        Кавех, поняв все без слов, накрыл его губы своими. Чувствительность Хайтама поражала, он был так возбужден и потрясен, что едва не провалился в сенсорную перегрузку от собственного голоса. Когда Кавех усилил нажим, Хайтама мелко затрясло, он стонал прямо Кавеху в губы, цепляясь руками за шею и затылок.        Кавех не был уверен, что сам продержится долго, свою выдержку ему проверять не хотелось, член уже болезненно ныл от нехватки прикосновений.        Вытащив пальцы, Кавех щедро смазал себя и приставил головку к растянутому пульсирующему входу.        Еще раз взглянув на Хайтама, словно запечатлевая эту картину на подкорке сознания: потемневшая радужка, испарина на и груди, приоткрытые припухлые от поцелуев и укусов губы,  Кавех медленно вошел.        Мягкие стенки сжимали его так сильно, что Кавеху приходилось прикладывать усилия, чтобы не кончить сразу же, не войдя даже до середины.          Он повел бедрами, входя до упора, и они оба застонали. У Кавеха перед глазами танцевали цветастые огоньки, зрение подводило, глаза словно заволокло пеленой, силуэт Хайтама расплывался, лишь по очертаниям Кавех понимал, что тот запрокинул голову от удовольствия. Когда  Кавех начал двигаться, Хайтам сцепил их ладони, направив одну прямо к своим соскам, и Кавех был готов сделать что угодно, только бы продолжать слышать эти стоны.        — Посмотри на меня, — Кавех навис сверху, — смотри на меня.        Хайтам с трудом мог фокусировать взгляд, он выгибался, закатывал глаза, кусал губы, но послушно пытался смотреть на Кавеха.        — Двигайся-аах…! — пытался командовать Хайтам.        Кавех чувствовал, как его тело отзывалось на каждый толчок, на каждое касание ладонью, на каждый поцелуй, и это чувство было так невероятно, что Кавех даже не мог это ни с чем сравнить.        Навалившись сверху, он ускорил темп, трахая Хайтама так быстро и глубоко, насколько ему хватало сил.        — Кавех! — сжавшись на секунду, Хайтам вцепился ногтями в кавехову поясницу, прижимая его к себе так плотно, что воздуха едва ли хватало, чтобы дышать.        Кавех поймал губами еще один стон, когда между их телами стало тепло и влажно. Глядя на Хайтама, даже после оргазма продолжавшего жаться всем телом, Кавех кончил следом, пачка чужие бедра и свое постельное белье.        Кавех рухнул на кровать рядом, обессиленный, мокрый от пота, и уткнулся носом Хайтаму в плечо. Сердце колотилось так сильно, словно вот-вот выпрыгнет из груди.        Когда пелена оргазма постепенно прошла, на смену пришло осознание произошедшего. Съежившись на кровати, Кавех снова спрятал лицо.         — Не говори ничего, прошу, — прошептал он тихо.        Не говоря ничего, Хайтам сжал его ладонь.        Помолчав с минуту, Кавех снова заговорил:       — Это ничего не меняет, слышишь? Я все еще считаю тебя самым невыносимым человеком во всем Тейвате, и…        — И ты меня ненавидишь.       — Да. Нет.        — Я тебя тоже.