Бамбола для Стронцо

Зима сковала всё: пальцы, носы и, что хуже, мозги, иначе нет запасного оправдания Шампаню: лишь всеобщее окоченение умов могло привести к тому, что идея развлечь агентов на праздник легла в его морщинистые лапы. Тряхнуть стариной и погрозить пальцем, мол, так-то, молодёжь, можно справлять Новый-мать-вашу-год! Припомнить и найти древний поезд, который так, собственно, и назывался «Мой старый кентуккийский обеденный поезд» труда особо не составило. Если бы составило, то это было бы что-то на уровне маразматического в нынешнее-то время да с интернетом. Простором поезд не отличался: два ряда столиков, рассчитанных ровно на четверых, однако хотя бы спиной к спине с соседями повезло не соприкасаться — сойдёт, уютно и атмосферно. Грех роптать, когда шеф мог бы загнать их в душный бар, где пришлось бы толкаться среди одиноких душ, которые, чёрт знает почему, решили встретить праздник именно в такой компании, а точнее, в её полном отсутствии, что уже тянет на некую характеристику. — Чего такой кислый, дружище? — разносится бас Текилы, заглушая шум рассаживающихся пассажиров, словно ретро-поезд прямиком из 1940-50 годов — мечта для молодого тела, требующего другого рода раскачку. Пусть Шампань и в полном восторге: классика, традиции, светское мероприятие — он считает, что прививает агентуре «культуру» и сплачивает коллектив. — Ты хотел, чтобы тебе здесь отсосали, что ли? Забавный вопрос, учитывая, что Текила, впервые увидев интерьер, притворился, что у него сердечный приступ, хватаясь за грудь и сползая по стене вагона. Гонсалес, заскучавший и облокотившийся на тёмно-дымчатую скатерть, лишь неохотно и обыденно прикладывает палец к губам, кивая в сторону Джинджер. Здесь же дама, указывает жест. Та, конечно, без слов мирилась с подобными разговорами, но всё равно отводит взгляд и нервно поправляет складки на одежде. Чёртова мужская компания, где водолазка и брюки считаются вечерним нарядом. — Ой, прошу... прощения, — совсем без сожаления бормочет хулиган, натягивая шляпу на глаза, не удосужившись снять её за столом. Волшебная поездка грозит стартовать ровно в шесть, и эта скоротечность пяти оставшихся минут заставляет его глаза снова и снова цепляться за циферблат наручных часов порой слишком явно для окружающих, иногда даже с притаптыванием пяткой без отрывания носка от пола. Вот оно: пейзаж за окном уже колышется и уходит в сторону. Блядь. Агент Вермут планировал встретить праздник в Луисвилле, где сейчас тусуется вся молодёжь, однако Шампань знал, как его зацепить, пообещав что-то невероятно желанное, якобы... В конце вагона возникает хренов Дэниелс, приперевшийся ровно к назначенным «шести», и тогда Байасс наконец выдыхает, сгорбившись и уткнувшись в ладони: «Твою перемать... » — и отпускает тревогу, которая теперь уже бессмысленна. Причём славно было бы, покажись Виски менее привлекательным, чем есть в его-то тёплого, почти песочного оттенка рубашке, расстёгнутой на одну-две пуговицы и обнажающей загорелую кожу. Чёрная петличка на воротнике резко выделялась на светлой ткани. Простые брюки, кожаный жилет — ничего лишнего, но каждая деталь словно специально подобрана, чтобы сводить с ума. Чертовски притягательно. — А вот и твой ангел-хранитель, — наклоняется к столу Текила, щедро делясь с коллегами откровенно едкой версией событий. — Люцифер тоже, знаешь ли, ангелом начинал, — добавляет красок в общую картину бессмыслицы Кола, пряча губы, в кои-то веке накрашенными неяркой помадой, за бокалом шампанского, дабы снизить дискомфорт и зажатость в грядущее будущее. — Всё, замолчите, — прерывает их Гонсалес, недовольный тем, что слышит, и сводит невольно брови к переносице, точно стремясь рассмотреть нечто поодаль. Шампань оживлённо машет рукой: «Джек, дуй уже к нам, к столу старой гвардии!». Виски, ещё не успевший толком сообразить, медленно подходит к столику, где расселось юное трио, и с тоской оглядывается на свой законный стол, собравшим за собой его ровесников и тех, кто постарше. Пойти туда? Увольте. Только и ждут, чтобы начать рассуждать о коньяке и вздыхать: «А вот раньше…». Скукотища смертная. Само словосочетание «старая гвардия» бьёт под дыхло. Где тут бланк заявления на отказ от участия? — Да ну нахер... — сквозь зубы цедит Дэниелс, едва не теряя рассудок от столь «удачного» попадания, и опускает взгляд, натыкаясь на вермутовские глаза, которые упорно смотрят мимо. Что, обиделся? Серьёзно? Самое время, блядь. Не получив ни намёка на поддержку, старший агент нехотя движется к уже опостылевшему застолью, но всё-таки знакомая ладонь ложится ему на подтянутый живот, ощутимый через одежду, останавливая. Неужто одумался, вспомнив, сколько дней не виделись? Целых шесть и двенадцать часиков. Ни единой поднятой трубки. Виски — лучший в своём деле, и, козе ясно, график имеется плотный. Однако же и наличие бесславной работёнки не уберегло от набора номера того, кто действительно имел значение в давно не обновлявшемся списке контактов. Это и ставит точку: Джек сразу занимает место за столом юнцов. откидывается на спинку, отчего дерево жалобно скрипит. Шляпа ложится на скатерть. — Что, детки, без меня скучно было? — обращается он ко всем, зрачками вцепляясь в Вермута, рассматривая, как лет сто не встречал: подмечает чёрный джемпер, сдвинутые на макушку очки с затемнёнными прямоугольными линзами и металлической оправой, украшенной геометрическим орнаментом, пластырь на будто бескровной шее — и отвлекаясь, дабы пожать протянутую ладонь Текилы, хрипло рассмеявшегося и тепло приветствующего. Стопа подсевшего слегка поддевает под столом ботинок Байасса, призывая взглянуть на него, и, добившись своего, он подмигивает этому слетевшему с катушек придурку. Тот вроде обращается к нему тёмно-шоколадными глазами с подоплёкой печали. Да каждое движение подсказывает о внутреннем разладе: ладонью без спешки проводит по лёгкой небритости на челюсти, не склабится и не озорничает — верный сигнал непорядка. То ли в башке ад похлеще прежнего, то ли эта хандра — намеренная истерика. — Мы бы как-то пережили, — вздыхает Джинджер. — Без обид, — будто у неё несполна причин недолюбливать Виски или испытывать к нему что-то кроме снисходительности. Старший агент не дивится, хотя физиономией показывает иное, опустив уголки губ якобы в неожиданной оценке и уставившись на Салеса, ведь весь этот вид для него, чтобы разозлить или повеселить. Текила прыскает со смеху, ведь как-никак шампанское кому-то языки-то развязывает, острые, да не настолько, как вермутовский: — Говори за себя, — звучит едкая отповедь, и вместе с ней исчезает унылый агент, являя поезду и коллективу Стейтсмен их узнаваемого зубоскала, кой уводит зрачки в бок и обоюдно носком задевает ногу проклятого Дэниелса, немо поддерживая тамошнее «всё в порядке». — Возможно, мне просто не хватает оптики, чтобы как следует разглядеть высокую вероятность и столь выдающееся общество, — Кола не пытается спорить, как не пытается и лебезить. Конечно-конечно, нет на ней, видите ли, очков. Она знает себе цену: талант и ум не нуждаются в излишней словоохотливости. Да, её речь лишена развязности, но, к счастью, за столом нашлись пара особ, чья болтливость компенсирует этот «недостаток» с запасом. Поскольку они сидят плечом к плечу, ничего не стоит чуть-чуть повернуть подбородок и увидеть товарища-коллегу. Байасс, как почувствовав, переводит многозначный взгляд на неё, опустив одну руку себе на бедро, а другую кладёт на скатерть. Неожиданно растущее ощущение неминуемого противостояния точно по щелчку испаряется, ведь каждый из столкнувшейся парочки безотчётно выдавили друг дружке почти незаметную усмешку, затем синхронно отвернулись. Если бы сей эпизод запросил наименование, то оно было бы следующим: «Проехали». Пусть Текила пропустил этот момент мимо, но Виски — другое дело: с ленцой снуёт туда-сюда подозревающими в неладном глазами, усердствуя выпытать любое объяснение эдакой слаженности или докопаться до корней их нежданного единодушия. Он с ним или всё-таки с ней? Без толку гадать. Хрен там поймёшь. Челюсти сходятся всё туже, отчего скулы выступают резче. Вермут ставит локоть на столешницу, опускает на ладонь скучающе щёку, отгораживаясь от дамы рядом, которая вновь прикладывается к бокалу и мысленно ругается на своё лицо. Ей вроде как нравится Стейтсмен, мужчины, что служат в организации, — ровно настолько же, насколько и не нравится, потому что ей, женщине, приходится прилагать втрое больше усилий, чтобы пробиться вверх. Она ненавидит нахальных мужчин, и, увы, Гонсалес, чёрт бы его побрал, идеально подходит под это описание. Джинджер безмолвно негодует и сжимает бокал, злясь на то, как мало ему понадобилось, чтобы завоевать её расположение, растопить вечную холодность в рабочих отношениях. — Давайте-ка посмотрим, — растягивает будничную реплику Текила, берясь за меню, чем подначивает остальных последовать своему примеру. — Где тут детское, а? — хулиган пренебрежительно косится на более сложные блюда, считая их излишне вычурными, не в стиле настоящих ковбоев Кентукки. Кола между делом отделяет товарищескому квартету по стикеру для заметок из общей стопки, дабы оформить заказ тайно, и до момента подачи никто не докопался бы до её явного интереса к спиртному в праздничный вечер. Все принимают правила игры, прикрепляя небольшую цветастую бумажку себе на меню. — Виски вроде хотел песню спеть, не? Ради командного духа, — упуливается Байасс в список, предложенный поездом, и девушка тут же цепенеет, а Текила шикает, когда в башке приметился схожий моментик. — Ну, знаете, эту... «Почему бы тебе не остаться на ночь? Почему-то это кажется таким правильным»... — скрипит он, прежде чем хмыкнуть от идиотизма, слетающего с его же уст, и поводить гелевой ручкой по приклеенной заметке. — Нет, спасибо, уже «обещал танец» на День Благодарения. До сих пор ума не приложу, почему нельзя было просто сидеть и есть индейку, — прозрачность намёка выдаёт с лихвой раздражение Джека от частых подстав напарника. — Что насчёт тебя? Не стесняйся. Давай, — откровенно бросает вызов с серьёзным выражением, где читается тень внутренней злости, и приговаривает вполголоса строчки ожидаемой песенки, настукивая лежащими на краю стола пальцами ритм: — «Среди людей ты не смотришь на меня, страстно не стремишься, не зовёшь, хотя любишь меня». — Можете сделать это вместе, — читая перечень брошюры, вклинивается Текила, — сначала он, потом ты. Или наоборот? Кто там у вас в дуэте за главного? Мы только за. Против таланта не попрёшь, — неразбавленный сарказм. — Хорошая песня, — качает головой Вермут, без смысла подняв раскрытую ладонь в направлении старшего агента, находящегося напротив. Плоская интонация, без обыденной сиплой игривости от него. — Ага. Пожалуй, — на выдохе соглашается Виски, глянув на зимние поля, мелькающие в окне. — Голос... приятный. Не чета некоторым, — кто б ведал, на кой мужчина нарывается, когда произносит то, что колет хуже прочих его изречений. Возникает стойкая ассоциация: ты окружён морем воспитанных, тактичных и безупречно вежливых людей, тех, кто никогда не причинит тебе боли, а на безымянном пальце у тебя всё равно кольцо самого токсичного, насмешливого и грубого человека в твоей жизни. Это нездорово и больно, но это выбор. Иные бы не придали значения дурацкому выпаду, потому что были не в курсе или просто-напросто не замечали. Гонсалес тоже может поступить эдак, и тем не менее замирает в напряжении на пару секунд, поскольку знает причину, по который его голос сорван, отлично знает, как и чёртов Дэниелс. Зачем вообще продолжать это общение? Любой бы понял, пожелай Байасс его прервать, и сделал на его месте схоже. Тот не перерывает, наоборот — грохочет, по-своему и зловеще, словно услышал смертельно забавное, а не обидное, и кивает, успокаиваясь и пряча взгляд в буквах брошюры. Хотя остальной коллектив недоумённо переглядывается, совсем не въехав в их юмор, над чем они смеются. — Интересно, — Салес опускает, рвано выдохнув, плечи, ткань джемпера красиво ложится по контурам напряжённых дельтовидных мышц и бицепсов. — Что интересно? — Джек, только что самолично похоронивший своё настроение, теперь предаётся ядовитости, которой в нём полно. — Что? — утомлённо переспрашивает Вермут. — Ты же куда больше ценишь красивые голоса, да? Остальные тебе не нравятся, как ни странно. — И что дальше? Ковбой теряет искру и присутствует в беседе, очернённой им же самим, мёртвым тоном, сохраняющим лишь призрачное подобие былого скотства. Он сдаётся заранее. Без боя. Как вариант, найти чужую стопу своей, задеть, дать намёк, и тогда парень смягчиться, однако Виски не хочет. Ему больше по душе собственный разгром. Теоретически он ещё мог бы вытянуть на победу или хотя бы ничью, да поздно — он на стороне Вермута, а не на своей. Пощады? Обойдётся. Повёл себя как последний козёл. Хлестнуть бы по морде, но не при всех: иначе все увидят, где болит у Дэниелса. Будь верен той браваде, что чужда тебе, и получай заслуженный выстрел. Снято множество фильмов — и документальных, и художественных — где солдаты ломают голову: за что они воюют? За себя, за страну, за чьи-то сомнительные интересы? Что ж, по ощущениям, Джек в этой потасовке сражался не за США, а за какую-то забытую Австро-Венгрию, хотя очень хотелось бы за штаты. — Скажем, факт, что отвращение может тебя возбуждать. Простая схема: ненавидишь, кончаешь, опять ненавидишь, — второй заводит руку за голову, огладив короткие, колкие волосы от темени до затылка, лениво размявшись. — А порой ты и не ненавидишь вовсе. Просто называешь ненавистью то, что тебя пугает. Легко спутать. Когда речь о Байассе, то пуля в лоб, по правде, звучит милосерднее. Ржач Текилы неумолим, ведь он в восторге от того, каков сюжет разворачивается в Новый год, и Кола, поддаётся компанейскому порыву, тихо посмеивается, поражённая тем, как человеку, доставившему ей столько проблем и головной боли, наносят удар ниже пояса. Эта колкость заставляет губы старшего агента разомкнуться в немом «е-ебать». Неплохо, да? Виски не спорит, опускает взгляд, стискивает челюсти и бормочет: — Да уж... Ловко ты меня, Салес. Как всегда, — откидывается на спинку стула и закрывает глаза, сжимая кулаки. Хриплая капитуляция глохнет в общем гуле пассажиров и хохоте за столом. Гонсалес сам сдерживается, чтобы не присоединиться к товарищам, так как реакция ковбоя уморительна. Смешно же ставить в неловкое положение тех, кто никогда не проигрывает? — Заткнись уже, — без прежней злости, а с усталой обречённостью, как просьбу прекратить мучить его правдой. Он не просто охерел. Он раздавлен. — Брось, tesoro mio, — по наитию Вермут преуменьшает исход словесной перепалки. Дурное предчувствие оправдывается, когда Джек начинает подниматься из-за стола. — Ты уходишь? Не говори, что я задел тебя. Не поверю. — Мечтай. Держи свой бред подальше... — прижимает к груди шляпу, отдаляясь, по мнению, младшего. — Сколько мы там не виделись? Ещё б столько. — Ой, да ладно тебе! Садись-садись. Цепкие пальцы склонившегося вперёд Байасса цепляются за колено Дэниелса, препятствуя и показывая, что он нужен ему здесь, и карие глаза слишком убедительно просят остаться, убеждают дать шанс. Тот огрызается и щерится, демонстрируя веселье и незначительность того, как отозвалось произошедшее внутри и как его бесит собственная уязвлённость. Что, если не попытка скрыть, как глубоко задели собственные слабости? Ковбой сердится на себя, и всё же зачем-то бросает: «Это была лёгкая цель, да, Салес?». Травит всё живое и заодно попадает в свою вену. Да, Салес? Признаться, это и правда было несложно, потому что Виски абсолютно нихрена не смыслит в психологии и в её механизмам не бум-бум. Ему это попросту неинтересно: подобные знания лишь осложнят работу. зачем разбираться в тех, кого, возможно, придётся прикончить? Джек, кажется, и вправду расслабляется, снова приваливается к спинке лопатками, хоть под кожей всё ещё бушует буря. Он погорячился, второй погорячился — на том бы и сойтись. Не-а, не судьба. Негоже, видите ли, выбирать дорогу без кочек да ухабов: очень уж неприлично просто получается, больно простецки. Не по чину лёгкие пути, где на ровном месте горы, представляете, допустимо не сворачивать, а лесом обходить. Несвычно претерпеть чужую колкость — вопрос, такую ли чужую и своя ли не больнее? — заткнуть фонтан, покуда сдался на милость. Уйти в немоту, лишь бы потом, перечеркнув всё, не сидеть вот так, придурки придурками, и притворяться, якобы залезли в поезд по случаю Нового года, а вовсе не потому, что рвались друг к другу. У кого-то были планы, намеченные за неделю до праздника и сорванные за час. У кого-то было убитое состояние после возвращения с очередной миссии, настолько запятнавшей алыми пятнами всю одежду, что любое стремление к увеселению менялось на раз-два уделом абсентного забвения и глухого падения лицом в подушку. Однако, не взирая на всё, оба — здесь и сейчас: один плюнул на компанию, ранее подходящую для совместного справления Нового года в огромном количестве незнакомцев на площади; второй в скором темпе смыл под горячей водой следы тяжёлого дня, послав к лешему сон. Во имя чего? Как это называется? Как назло поговорить не выходит до того момента, пока не заиграла музыка и всем не взбрендило потанцевать. К удивлению или ужасу, Текила подаёт Джинджер руку под предлогом «иначе засну», а та с сдержанной улыбкой одобряет его причудливый способ развеять томление. Не успевает хулиган трижды нукнуть, как дама встаёт и выходит на импровизированный для танцев промежуток, где образовываются пары. Гонсалес трёт лицо, как очухавшись от дремоты, и встаёт на ноги, сползая со стула без малейшего энтузиазма. Какая, Боже ж ты мой, охотность, когда они в полной жопе и прекрасно осведомлены об этом? — Это же не похоже на ссору, скажи? — скорее уточнение, закрепление, чем настоящий вопрос. — Э-э... Конечно, — Дэниелс отпускает ситуацию и подавно не держит обиды. Обнажает верхний ряд зубов и вздрагивает грудиной в сухой усмешке. — Просто запизделись оба. Не могу не отметить, что тот... факт был весьма... Чёрт, как бы это сказать, — сводит брови к переносице, лихорадочно подбирая безопасные слова, чтобы не наступить на те же грабли, и в конечном счёте подбирает: — А, вот. Он был занимательным. — Даже не подумал бы... — Гонсалес разбавляет комплименты ничем, кроме голой честности. Между ними это уважалось. — У меня было ощущение, что мне конец. — А что в книжках пишут? Я должен неистовствовать или сказать «спасибо, папочка»? — издевательски язвит старший, хотя без определённого стажа приятельства не допрёшь, серьёзно он или нет. — Мне прям полегчало, крошка. Развалившись на стуле, Виски долгожданно остаётся один на один с парнем, и тот тоже сему рад, поправляя рукава джемпера и с трудом отрываясь от манящего зрелища — самого агента Дэниелса во всей красе. — Потанцуем? — делает шажок навстречу, не надеясь ни на что, да удачу попытать следует по-любому, а то чересчур уныло. Глумление и так, и так надо прекратить. Приглашением хоть с толку собьёт. — Вперёд, ковбой. Не имей привычку разочаровывать, — торопит. На чужой физиономии ярко выражается категорическое «нет», убивающее инициативу, явившуюся без капли алкоголя. Вероятно во рту вязнет привкус наскоро выпитого эспрессо, осязаемой горечью соответствуя той, что нет в действительности, разве что в душе. — Ты издеваешься? — не воспринимая до последнего всерьёз запрос на уникальную реализуемость дополнительного зашквара среди прочих, кстати неплохих, приметных, Джек заторможено оборачивается в целях разузнать, как обстановка в целом. — Нельзя чуть погодя? По приезде в штаб... — Знаешь ли, Джеки... — парень пальцами левой ладони ощупывает фаланги правой. Взор опущен и сделан недоступным для расшифровки, оборван и сам процесс его чтения. Как же жестоко... Нижняя губа чуть поджимается, и из-за присущей дотошности к деталям создаётся впечатление, что Вермут отгораживается. Загрубевшая ладонь с загаром, не из нежных, подымается, находя опору локтем на столе ради того, чтобы та, меньшая кисть, могла на неё лечь, ненастойчиво схватившись. Хватом-то сие не окрестить; скорее, бессильным держанием, разрешением на близость. Удивительно, сколько ласки таится в руках ковбоя. Оказывается, умеют! Просто прекрасно... Отлично... вот только поздно спохватились. — Салес, ты же знаешь, что я терпеть не могу, когда меня так зовут, — ворчит старший, затем пародийно повторяет выражение лица Байасса: тянет легонько краешки рта вниз в притворной досаде. Отступает, снимая давление, глядит на их соединённые руки и вновь поднимает упрямый взгляд на Вермута. — Говори давай, пока я не передумал быть «удивительно добрым». Дэниелс ещё молод, более раним к уступкам и жёстко судит себя за слабость к тому, кого раньше практически ненавидел. — Говорить? — мурчит тихо Гонсалес, указательным пальцем погладив ладонь второго агента, просто подтверждая контакт, и встречается с ним глазами, рассудив, что достаточно помучал. — Говорю. Ты сегодня не дотронулся до меня ни разу. Если это новая тактика, то она идиотская, — после паузы губы растягиваются в слабой усмешке. — Так что, пока ты тут решаешь, быть тебе добрым или нет, можешь начать с малого. Не отпускай руку. Естественно, те пинки под столом не в счёт: мало ли, ковбою взбрело закинуть ногу на колено, а она, падла, соскользнула и врезала первому встречному по обуви? Нечаянно. От него меньшего не ожидаешь. Стучать копытами, подведя итоги, он горазд. Случайно, специально, ещё как... Коли на чистоту, парень заколебался придумывать, какие-то бесхитростные причинам, по следствию которых Виски должен был к нему подступаться. Надоело, поскольку душа жаждала ответных шагов от ковбоя, чтоб он сам эдакое выкинул, мол, «иди сюда», «трогай меня», «слабо, думать обо мне всю ночь?». — Чё, блин? Поди, Джек, когда остолбенел с приоткрытым ртом, вылупившись удивлённо — то ли от прозвучавших условий, то ли от откровенности, — не был морально готов к этим первым шагам. Вообще Дэниелс сначала увлёкся изучением грудных мышц Байасса, отлично видимых через тёмную ткань, потом спохватился, отлепил зрачки и собрался слушать, да как-то не задалось. — Я тебя услышал, — сдержанно бормочет младший, вмиг прикрыв веки до создания сонного взгляда. Фраза позаимствована из личного цитатника только с самыми любимыми фразами ковбоя. Благо, есть альтернатива, так как вагон не пуст, свободных людей навалом, и, вероятно, уже приметив следующего собеседника, Вермут с повёрнутой вбок головой отводит ногу назад, делая незначительный отступ, измеряемый в сантиметрах. Смешная дистанция для тех, кто оперирует километрами, как и неумный довод, что тебя отпустят после того, как почти неделю игнорировал звонки. Вырывающиеся плавно пальцы надёжнее стискивает твёрдая ладонь, не позволяя сбежать. Виски встаёт с насиженного места, соблюдая первое правило предложенной тактики — не отпускает кисть из хватки — и подавляет забаву, нарастающую от осознания, чем конкретно он взбесил Салеса. — Я имел ввиду... Когда уже танцевать будем? — усы шевелятся, когда он щеголяет нахальной ухмылкой, за которую, честно, придушить будет маловато. Как будто его вообще волновали эти танцы. Гонсалес закатывает глаза, пока его трясут, как куклу, — ирония в том, что это проделывает именно ковбой, которого Байасс, не уставая, терпит. Честность у них в почёте, не забыли? — Хоть сейчас, — равнодушно, опередив в языковой очереди вариант «отстань», который стал бы прямой заменой сказанному. По крайней мере, подразумевается сейчас. Учитывая живое исполнение небольшим оркестром в дальнем углу новогодней песни ABBA, последним приходит в голову, что Джек действительно послушается. Тем не менее, агент и вправду начинает покачивать плечами, наклоняясь ближе к раздражённому напарнику, не отходя от стола, чем и вызывает улыбку, означающую чужое поражения. Вермут отталкивает его в грудь, избегая внезапно смутившего приближения. Больно настойчиво и близко, а он без сего охмурился. Неблагодарное чувство. — Ну тебя, — хмыкает он, не в силах признать, с какой скоростью он вышвырнул из головы расстройство и допустил мужчину к себе, словно так и надо. Тот, имея иммунитет к ворчанию, сам будучи к нему склонен, не обращает внимания и тянет парня за руку, сокращая расстояние между ними. Дэниелс пальцами охватывает его подвздошную кость, ведь к спине никак нельзя прикасаться, и ведёт их прочь от стульев в подобии вялого медленного танца, прежде чем крутануть Гонсалеса, обернув сцепленные руки над его макушкой. И похрен, что отдел может с них ржать. Романтика жива и здорова. Байасс в свою очередь тоже вытягивает вверх руку и неторопливо пробует покружить Виски, кой, на удивление, поддаётся на манёвр без всяких уговоров. Никто из Стейтсмен не глумится, разве что по-доброму усмехается, убедившись, как сильны вермутовские чары, покуда пленяют кого угодно, но всё же Джек — сила, с которой приходится считаться. Агенты расходятся, пускаясь в собственные неотёсанные пляски, неизменно используемые на всех дискотеках — правда, масштаб дури напрямую зависит от выпитого. Пусть и держатся на трезвых потугах воображения, импровизируют не без дурковатости: Гонсалес хлопает и кивает в такт мелодии, по которую — вот сюрприз! — особо не разгуляешься, да и иные пары выбирают классический медляк; Дэниелс ритмично покачивает тазом, изображая замах лассо. Ковбой как-никак. В такие моменты жизнь похожа на зимнюю сказку, особенно если знать, что после полуночи все опьянеют, и можно будет позволить себе чуть больше: обняться на виду у всех и перемолвиться тихими словами. Шампань, не то чтобы осуждая, шепчет ветеранам: «Ну зачем было столько пить?» — и косится на двух стейтсменовцев с присвистом, не забывая бросить взгляд и на Джинджер с Текилой в довесок. Тоже хороши. Близится долгожданный час, последний в году, порадовавшем многим и разочаровавшим всё равно, хотя благодарность, пусть и горькая, всё же живёт в каждом из присутствующих. За всё, что было: и хорошее, и не очень. А веселиться организация мастак, не сомневаетесь. Присевший передохнуть Дэниелс, многозначительно украшенный ободком с оленьими рожками по щедрости Вермута, подпирает подбородок кулаком и сонно цедит в сторону подошедшего Байасса, примостившегося напротив: — Только не рассказывай никому, что я занял первое место в лимбо... То есть, ты, конечно, можешь, но чур я — второе, — Джек явно не в восторге от победы, добавляя с лёгкой хмуростью: — Как мы и договаривались, ты — первое, я — второе. До того, как ты меня кинул. До сих пор грезится, старший агент ловко отклоняется, чтобы не задеть палку грудью, затем оборачивается с надеждой, но Салес, шедший следом, схватился за живот и, рассмеявшись, рухнул сначала на колени, а потом навзничь. Коллеги тут же ринулись поздравлять нежданного победителя, хотя были уверены, что младший сделает его. — Да я охренел от того, как далеко ты зашёл, — возмущается Гонсалес, уверенный, что с подобными поворотами в играх необходимо вывешивать предупреждение или сопровождать сиреной, и поправляет очки висящие на воротнике, так как на смену им абы как надет новогодний красный колпачок. — Похоже, следует извиниться перед твоим телом за его недооценённую координацию в состоянии алкогольного опьянения. — Ай-яй-яй, блядь, — накрывает ладонью физиономию и потирает, точно незатейливый жест разгонит туман в черепушке. Парень склабится и издаёт хмыкающий звук, прежде чем оторвать задницу от сидушки и склониться к уху ковбоя, прикрыв ладонью рот на случай, если кто-то сторонний вдруг умеет читать по губам: «Я скучал». Смяв не по-джентельменски рукав джемпера, Виски во второй раз не предоставляет шанс улизнуть и сдвигается на ближний стул, уступая собственный парню. Теперь они не напротив, а плечом к плечу, и Дэниелс также закрывает губы рукой, пригнувшись к виску и вобрав знакомый вишнёвый запах, и отвечает: «Возможно, я тоже». Оба выпрямляют спины, покуда разговор угасает на несколько секунд. Зрительный контакт, и в нём нет эдакой неясности, рассчитанной на тройку пояснительных словцов. Глаза правда говорят, отнюдь не только читая. Их язык странный, неправильный тем, что чересчур прямой, хотя хрен его разберёшь на все сто долбанных процентов. Противоречивая штука: сегодня — уверен, что знаешь, о чём они тебе рассказывают, а завтра — понимаешь, что увидел в них то, что хотел видеть. Джек поступает по иной логике: убеждает себя, что карие омуты видят его таким, каким должны, каким он себя проявил — чудовищем. Вермут готов души не чаять даже в чудовище, если оно будет принадлежать только ему. Он отводит колено и касается им колена смолкнувшего Виски, обернувшегося показным ленивым мотком головы. Парень давит улыбку, которая всё же прорывается на губы через мгновение, прежде чем он чётко прошепчет: — Что значит «возможно»? — потешается он, уловив подозрительную уклончивость ответа. Человек напустил много туману на пустяковый вопрос. — Ты звонил мне тридцать два раза... — намеренно опускает подбородок, жалобно округляя глазёнки. Он ведает, выходит, каков он змей. — Почему не отвечал? — спокойно запрашивает ковбой с крохотной долей интереса — сейчас оно не столь важно — и встречно задевает чужое колено своим. — Социальный эксперимент, — не отрывая пристального взгляда, молвит парень, будто его утомляет участие в незамысловатых беседах. В тягость. Журналы явно оказывают дурное влияние... или, может, это он дурно влияет на журналы? Поди, скоро и в них перестанет находить отдушину. — Ты же испытал что-то типа... голодания? «Ага, волчьего», — дерзит в уме ковбой, стиснув челюсти. Серьёзная и размеренная интонация, взбалмошность и осознание, что он снова стал невольным добровольцем в чьих-то ёбнутых экспериментах, запускают цепную реакцию. Дэниелс, которому эти дразнилки напарника уже набили оскомину, с каменным лицом, словно ничему не придавая значения, разгибает средний палец и пытается поднять этот «миролюбивый» жест, но не успевает добраться и до половины нужной высоты, как его предплечье накрывает ладонь сидящего рядом. — Виски, иди сюда! Живее! — кричит глава Стейтсмен, напугав до чёртиков приказным тоном. В праздник обычно все придерживаются более любезного звучания. Старожилам неймётся, по всей видимости. Тёмные глаза Джека мечутся то в направлении Шампаня, то к Байассу, хохотавшему с откровенным злорадством. Момент, когда второго агента потребовали крайне срочно, явно его забавляет. Ловко выручил напарника, опустив тот «дружелюбный» жест вниз, под стол, где он не так заметен, хотя те, кто видел, вряд ли забудут. Гонсалес мысленно засчитывает один-один, угодливо отпуская руку встающего Дэниелса со словами: «Чего ему от меня надо?». Сие тоже из сборника наилюбимейших цитат. — Те, кому от такого красавчика ничего не надо, обычно отправляются к окулисту... или в монастырь, — Вермут снимает очки с воротника и меняет ими колпак, точно опасаясь бликов ажура общественного внимания, кое вот-вот обрушится на его напарника. — Иди, не задерживайся, — откидывается на спинку стула, принимая вид человека, которому здесь очень удобно и который никуда не торопится. Уголок его рта дёргается: — Ну, чего ты стоишь? Тебя же Шампанское зовёт, а не я. Тот, находясь подле него непозволительно долго после того, как его окликнул босс, упирает ладонь в бок и подносит свободный кулак к губам, задумчиво прикусив край ногтевой пластины. Он со стороны похож на похериста, которому нужно для вида понервничать. Виски ловит прогоняющий взор собеседника и убирает кисть от лица. — Скоро буду, — предупреждает и идёт навстречу неизвестности, вернее к застолью ветеранов, где околачивается Джинджер. В принципе, синонимично. Вдруг кто-то ударился в маразм? Вот тебе и непредсказуемость. — Как будто в движущемся вагоне можно куда-то пропасть, — утомлённо бормочет младший и, когда плечи трясутся от беззвучного хихиканья, накрывает моську ладонью, борясь с желанием поморщить нос. Условное обещание и впрямь сдерживает, когда Джек замечается без труда прорывающимся через толпу, готовящуюся отсчитывать от десяти до Нового года. Доносится до слуха «девять», как поджарая рука протягивается и приглашает пойти за собой, в чём Байасс, разумеется, не отказывает и цепко хватается за пальцы, поднимаясь на ноги. Текила со вздохом отрывает зад от сидения, ведь по пальцам не сосчитать, сколько раз ковбой разлучал его с другом. Народ, поначалу празднуя в первичной компании, собирается в кучу, отрываясь вместе с иными пассажирами. Агенты ступают к другим стейтсменовцам, что были неподалёку, и тогда Гонсалес абсолютно неслучайно прижимается плечом к тёплому боку напарника. Дэниелс непроизвольно закидывает руку ему на плечи, не отказав в близости и, возможно, не поняв, что приближение — своего рода намёк. Пальцы с немягким нажимом мнут мускулатуру, разминая и отыскивая плечевой бугорок, после чего расслабленно свисают с него, застывая в бездействии. Вермут зажмуривает от полученной ласки глаз, перетерпев превращение болезненных ощущений в приятные. «Четыре». Младший обнимает Виски, накрыв крепкий бок ладонью, изведав, как наощупь жилет агента. Будь его воля, он бы залез прохладными пальцами под рубашку, не дающую ему ни войны, ни покоя. А уж о петличке и говорить нечего — она здесь как отдельный вызов. «Три». — До следующего года, Джеки, — возводит зрачки к тому, из-за кого он здесь. Не назови Шампань одно имя — его бы тут и не было. «Два». — До следующего, Салес, — скрипит зубами, услышав ненавистное обращение. «Один». Вокруг шум, радость, топот, аплодисменты и, конечно, стук рельс. Признаться, Шампаню удаётся быть Сантой с его нехитрыми поисковыми запросами в интернете, ведь ища идеальное место для праздника, он всё-таки добился своего. Остальное — сущие пустяки, не так ли? Отплепившийся Байасс протягивает кисть для рукопожатия, и ему, вовремя сообразив, отвечают надёжным хватом. — Что ж, с Новым годом, стронцо, но учти, этот год будет моим, — дразнится, как и всегда. — Как бы не так, — оппозиция, иначе начнут зевать. В ту же секунду Гонсалес меняется в лице, сделавшись несколько поражённее, как если бы вспомнил что-то позднее, чем следовало бы. Впрочем, эдак и происходит. — Блядь, я же писал тебе про виноград! — едва склоняется к мягкому проведению рукой от лба до подбородка, раздражённо стерев невидимый пот. — Почему не напомнил? — вместо банального толчка локтем, ненарочно складывает пальцы в кулачок и бойко его ребром огревает место ниже грудины, то бишь солнечное сплетение. — Боже, чёртов виноград... — нашептывает. Дэниелс кряхтит от непредвиденного рукоприкладства, особенно произведённого из-за каких-то несчастных ягод. Причинившая урон ладошка находит себе опору на его плече, пошевелившимся при накрытии пальцами ушибленного места. — Это было в твоих руках, — горько бросает блядский Вермут, потеряв суть эмоционального скачка и не приметив вложенную в тычок силу, и плевать он хотел на зелёные грозди. — По-твоему, ты видел, как я его держал, придурок? — шипит Виски, мало-помалу переходя на брань, поскольку новый год начался с удара под дых. Кармический будет, коли судить по предвестнику. Да и виноград видеть не видел. Считай, оправдан. — Парни, чёрт побери, идите-ка сюда. Желаю вам всего наилучшего. Алкоголь, женщины, — неразборчиво мямлит Текила, найдя их, и раскрывает руки для объятий, в кои заключает и первого, и второго посреди перепалки. — Всего, ублюдки. — Почему ты так смешно разговариваешь? — прыснув, с опозданием обнаруживает Байасс, вцепившийся в рукав пьяного хулигана, дабы оттащить его плечо от собственных губ. — Попробуй угадать, — рычит в ткань джинсовой куртки коллеги Виски, готовый напомнить, «почему он так смешно разговаривает», физически.