Ошибка системы

Ночь после откровения на крыше прошла для Чонгука почти без сна. В голове крутились обрывки истории Тэхёна: подвал, игры, камень в руке двенадцатилетнего мальчика. Эта история меняла все. Она объясняла отстраненность, цинизм, панические атаки. И она делала его дар — и его проклятие — абсолютно понятными. Чонгук больше не видел в Тэхёне непредсказуемого «психа». Он видел солдата, вернувшегося с самой страшной войны, с медалями не на груди, а на израненной психике. Утром, еще до приезда команды, Чонгук зашел в маленькую комнатушку, которую они называли кухней, и поставил вариться кофе в простой капельной кофеварке. Не итальянской, как у Чимина, а самой обычной. Ритуал. Затем он расставил чашки на большом столе — те самые, фарфоровые. Он ждал. Первой, как всегда, пришла Джули. Увидев его за этим занятием, она слегка удивилась, но ничего не сказала, лишь помогла разложить салфетки. — Ты спал? — спросила она. — Нет. А ты? — Пару часов. Составляла вопросы. Это… неприятная работа. — Отложи ее, — сказал Чонгук. — На сегодня. Джули подняла на него вопрошающий взгляд, но он покачал головой: «Позже». Постепенно собрались все. Чимин — с красными от недосыпа глазами, но уже с привычной банкой энергетика в руке. Юнги — безупречный и невозмутимый, но Чонгук заметил, как тот на секунду задержал взгляд на Хосоке, который сидел в своем углу, скрестив руки. Мэгги проскользнула к своему месту, стараясь быть как можно незаметнее. Тэхён вошел последним. Его лицо было закрытым, но не пустым. Он встретился взглядом с Чонгуком и едва заметно кивнул. Договоренность, достигнутая на крыше, была в силе. — Кофе готов, — сказал Чонгук, когда все заняли места. — И прежде чем мы начнем сегодняшний рабочий день, мне нужно кое-что сказать. Всем. Он обвел взглядом каждого, давая понять важность момента. — Вчера мы спасли человека. Но чувствуем себя так, будто проиграли. Потому что Режиссер ударил не по жертве, а по нам. Он попытался посеять между нами вражду и недоверие. И, надо признать, частично ему это удалось. Он посмотрел на Хосока. Тот смотрел в стол, его челюсть была напряжена. — Хосок стал мишенью не потому, что он слабое звено. А потому что он — одно из самых сильных. Его знание, его опыт, его преданность — это столпы нашей группы. Режиссер знает это. И он атаковал этот столп. Если он упадет — рухнем все мы. Хосок медленно поднял голову. В его глазах была боль, но и надежда. — Поэтому сегодня мы не будем проводить внутреннее расследование, — объявил Чонгук. Все вздрогнули от неожиданности. — Мы проведем другую процедуру. Процедуру восстановления доверия. Не через проверки. Через разговор. Он взял свою чашку. — Я начну. Моя слабость, которую Режиссер может использовать — это чувство вины. Вины за свидетеля Ли Минхо, который пострадал из-за моего дела. Иногда эта вина заставляет меня быть жестче, чем нужно, или, наоборот, сомневаться в правильности решений. Я боюсь, что из-за моей ошибки пострадает еще кто-то. Из вас. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая только гудением компьютеров. Никто не ожидал такой откровенности от всегда сдержанного прокурора. — Теперь ты, Чимин, — сказал Чонгук. Чимин вздрогнул. — Я? Ну… я… иногда я слишком увлекаюсь технологиями и упускаю человеческий фактор. И я болтлив. Могу случайно ляпнуть что-то лишнее. Не из злого умысла, просто… так устроен. И я очень боюсь подвести, не найти нужные данные вовремя. Как в этот раз. — Юнги. Юнги помолчал, его лицо оставалось непроницаемым. — Я… отстраняюсь. Вижу детали, а не людей. Могу не заметить, когда кому-то из вас плохо. И я слишком полагаюсь на логику, презираю «иррациональное». Это может быть слепым пятном. Режиссер может сыграть на чем-то, что не вписывается в логические схемы. — Джули. Джули глубоко вздохнула. — Я беру на себя слишком много ответственности за ваше психологическое состояние. Иногда это мешает мне быть объективной. Я могу пытаться «защитить» кого-то из вас от правды, даже если это вредно для дела. И… я боюсь, что не смогу вас удержать, если начнется настоящая паника. — Мэгги. Мэгги съежилась. — Я… я плохо понимаю намеки, эмоции, сарказм. Я могу не заметить, если кто-то злится на меня или манипулирует мной. И я ухожу в свои мысли, могу пропустить что-то важное снаружи. И… я иногда говорю неуместные вещи. — Хосок. Хосок сглотнул. Говорить было для него явным мучением. — Я… гиперопекаю. После того случая с напарником. Могу быть навязчивым, пытаться контролировать, чтобы никто не пострадал. Это может раздражать. И… я не доверяю системе. Инстинктивно. Что может мешать следовать протоколам, которые кажутся мне глупыми. И да… я до сих пор виню себя за того парня. Иногда кажется, что я не заслуживаю быть здесь. Последние слова он выдавил с трудом. В комнате стало невыносимо тихо. Каждый обнажил свою уязвимость, свою «трещину», в которую мог ударить Режиссер. Все взгляды невольно переместились на последнего человека за столом. На Тэхёна. Он сидел, уставившись в свою нетронутую чашку кофе. Его лицо было бледным. Все знали, что у него «проблемы». Но никто, кроме Чонгука, не знал масштаба. Ждали, что он отшутится, скажет что-то циничное или просто промолчит. Тэхён поднял глаза. Он посмотрел на Чонгука. Тот едва заметно кивнул: твой ход. Тэхён медленно выдохнул. — Я… идентифицируюсь с преступниками, которых анализирую, — начал он тихо, но так, что было слышно каждое слово. — Чтобы понять их, я должен на время принять их логику. Иногда… я задерживаюсь там слишком долго. Иногда их логика кажется мне… убедительной. Особенно когда система, против которой они восстают, действительно не работает. После этого мне нужно время, чтобы «вернуться». Чтобы снова отделить себя от них. Это болезненно. И опасно. Я могу… перейти грань. Или все могут решить, что я ее уже перешел. Он не стал рассказывать историю про «Швеца». Это было слишком личное, слишком болезненное. Но то, что он сказал, было достаточно. Юнги внимательно смотрел на него, Чимин перестал вертеть в руках банку, Джули смотрела с глубоким пониманием, Мэгги кивала, как будто что-то сложное наконец встало на свои места в ее внутренней схеме. — Спасибо, — сказал Чонгук, когда Тэхён закончил. — Теперь мы знаем не только сильные стороны друг друга. Мы знаем слабые. Те самые, куда будет бить Режиссер. И теперь мы можем друг друга прикрывать. Чимин, если ты увидишь, что Юнги уходит в излишний педантизм и теряет общую картину — скажи ему. Джули, если Хосок начнет слишком опекать кого-то — останови его. Хосок, если я начну косить под железного человека из-за чувства вины — напомни мне о Ли Минхо и о том, что мы не можем исправить прошлое, только будущее. Все остальные — аналогично. Мы — не идеальная машина. Мы — группа травмированных, но опытных специалистов. И наша сила — не в отсутствии слабостей, а в том, что мы знаем их. И в том, что мы здесь, вместе. Он сделал паузу. — Что касается вчерашнего инцидента. Хосок действовал как профессионал, используя свои знания. Режиссер предугадал это и превратил в ловушку. Больше никаких подозрений. Вопрос закрыт. Если у кого-то есть реальные, конкретные доказательства обратного — говори сейчас. Нет? Тогда идем дальше. Никто не сказал ни слова. Атмосфера в комнате изменилась. Напряжение не исчезло, но оно перестало быть токсичным. Оно стало рабочим — как напряжение перед решающим сражением, а не перед гражданской войной. — Теперь к делу, — сказал Чонгук, и его голос снова стал деловым. — Тэхён считает, что следующий «урок» Режиссера будет о равнодушии, о бездействии. Нужно искать потенциальную жертву в старом деле о Кан Миран. Кто мог видеть несправедливость и промолчать? Чимин, Юнги — углубляйтесь. Ищите всех: соседей, коллег, друзей, кто знал о давлении на прокурора, но не заступился. Хосок, восстанови полный доступ к оперативной работе. И вместе с Джули составь список таких людей и начни оценку их текущей защиты. Мэгги, ищи в символах и текстах Режиссера отсылки к равнодушию, слепоте, молчанию. Тэхён, продолжай строить логический профиль. Предположи, как он может «наказать» равнодушие. Не убийством, возможно. Чем-то другим. Люди ожили, закивали, потянулись к компьютерам, к планшетам. Разговор был окончен. Но что-то изменилось. Когда Чимин проходил мимо Хосока, он хлопнул того по плечу. «Эй, старина, извини за вчера». Хосок кивнул: «Да ладно». Юнги, делая новый кофе, спросил у Мэгги: «Нужна помощь с классификацией символов? У меня есть софт для морфологического анализа». Мэгги удивленно улыбнулась и кивнула. Доверие не восстановилось мгновенно. Но процесс пошел. И на этот раз он шел не снизу вверх, от совместных ужинов, а сверху вниз — от признания общих ран и общего врага, который бил именно по этим ранам. Работа закипела с новой силой. И через несколько часов Чимин, скрестив данные, вышел на имя. — Кан Миран, помимо подруги-свидетеля, с которой мы работаем, обращалась за помощью к своему непосредственному начальнику в прокуратуре. Старшему прокурору Ли Донхёну. Она писала ему служебную записку о давлении на нее и свидетелей. Он… отложил ее в долгий ящик. Сказал «разобраться». Не разобрался. Через месяц после ее самоубийства он получил повышение и перевод в более престижный отдел. — Равнодушие начальства, приведшее к трагедии, — мрачно констатировал Тэхён. — Идеально. Он не убил ее руками. Он просто позволил этому случиться, уклонившись от ответственности. В системе это даже не считается преступлением. Это «служебное несоответствие». — Где он сейчас? — спросил Чонгук. — На пенсии. Живет в тихом районе Сочхо, в собственном доме. Увлекается садоводством, — сказал Хосок, уже глядя в свои данные. — Охраны нет. Живет с женой. — Он будет следующей целью, — сказал Тэхён. — Но Режиссер не убьет его. Убийство — это слишком просто для «преступления» бездействия. Он сделает что-то… соответствующее. — Что? — спросила Джули. Тэхён задумался. — Он лишит его чего-то, что символизирует его тихую, спокойную, «ничего-не-видевшую» жизнь. Его дом? Его сад? Или… его покой. Сделает так, чтобы он не мог больше отворачиваться. Чтобы он видел последствия своего бездействия каждый день. — Нужно предупредить его, усилить охрану, — сказал Чонгук. — Он не согласится, — покачал головой Хосок. — Такие люди… они не верят, что старое может их настигнуть. Они думают, что все забыто. — Тогда мы установим скрытое наблюдение. И будем ждать. И на этот раз, — Чонгук обвел взглядом команду, — мы не просто будем реагировать. Мы попытаемся предугадать его ход. И поймать его на месте. В его голосе звучала решимость, которой не было раньше. Они были ранены, они были в ссоре, они сомневались друг в друге. Но они прошли через это. И теперь, зная свои слабые места, они были сильнее, чем когда-либо. Тэхён, наблюдая за ними, чувствовал странное, непривычное тепло в груди. Он только что сделал то, чего никогда не делал — признался в своем главном страхе перед другими. И его не осудили. Не испугались. Его… приняли. Как часть целого. Как самого сильного, сказал Чонгук. Он посмотрел на прокурора, который сейчас обсуждал с Хосоком тактику наблюдения. Чонгук поймал его взгляд и едва заметно улыбнулся. Это была не улыбка начальника. Это была улыбка союзника. Почти что друга. Тэхён отвернулся, чтобы скрыть странное жжение в глазах. Он не был счастлив. Счастье было для него недостижимой, чужой категорией. Но он чувствовал что-то другое. Чувствовал, что трещина в его душе, та самая, что разделяла травмированного ребенка и холодного аналитика, на секунду не болела. Как будто ее края на мгновение совпали. И сквозь нее пробился луч незнакомого, но не пугающего света. Света того самого доверия, которое они только что, с таким трудом, начали отстраивать. И которое теперь было их самым ценным оружием против того, кто хотел его уничтожить.