Ошибка системы

Дождь вернулся в Сеул на рассвете. Не злой и настойчивый, как в первую ночь у фонтана, а тихий, бесконечный, похожий на серую вуаль, за которой мир терял очертания и краски. Он стекал по запыленным окнам склада, превращая рассвет в размытое водянистое пятно. Чонгук стоял у своего рабочего стола, опираясь ладонями о холодную столешницу, и смотрел сквозь стекло в никуда. Двадцать четыре часа. Цифры горели у него в висках, синхронно с тупой, нарастающей головной болью. Он почти не спал после вчерашнего провала. Два часа беспокойной дремы на койке, прерываемой вспышками образов: зеркальные глаза маски, перекошенное от страха лицо наемника, спокойные строки поста Драматурга. «Там, где вас ждут». Он чувствовал приближение финала как физическое давление в ушах — будто самолет набирал высоту, и вот-вот должны были лопнуть барабанные перепонки. Остальные начали собираться в шесть утра, молча, как тени. Чимин пришел первым, его обычно оживленное лицо было серым и сосредоточенным. Он, не говоря ни слова, сел за свои мониторы и погрузился в цифровые глубины, пытаясь выловить хоть какую-то зацепку в сети — упоминание о «болезни», о «финальном акте», любую активность, связанную с ключевыми словами. Юнги появился через десять минут, от него пахло холодом и антисептиком. Он прошел прямо к своей лаборатории, не здороваясь. Хосок и Джули приехали вместе, их пальцы были сплетены, но лица выражали одинаковую, выточенную из гранита решимость. Мэгги приползла, казалось, прямо из своего цифрового кокона — в той же толстовке, с лихорадочным блеском в глазах. Она несла стопку свежих распечаток — схем, графиков, попыток наложить все известные символы Режиссера на карту города в поисках «места зарождения болезни». Тэхён пришел последним, ровно в семь. Он не выглядел так, будто спал. Он выглядел так, будто провел ночь в трансе, на грани между сном и бодрствованием, где мозг работает на износ, перемалывая кошмары и логические цепочки. Его пустые глаза были запавшими, но в них горел холодный, ясный огонь — огонь полного, почти машинального сосредоточения. Он кивнул Чонгуку, и в этом кивке было все: признание тяжести положения, готовность, и что-то еще — странная, почти интуитивная синхронность. После ночи на крыше между ними установилась невидимая нить понимания, которая не требовала слов. — Что имеем? — спросил Чонгук, собирая всех у центрального стола. Его голос прозвучал хрипло от усталости и долгого молчания. — Ничего нового по цифровым следам, — отчеканил Чимин, не отрываясь от экрана. — Драматург замолчал. Ни новых постов, ни активности на связанных аккаунтах. Тишина. Как перед бурей. — Физические улики с цилиндра, который бросил наемник, — начал Юнги, выходя из лаборатории. — Внутри — концентрированный гербицид нового поколения, смешанный с химическим маркером ярко-синего цвета. При контакте с водой и почвой он дает стойкое окрашивание и вызывает мгновенный некроз растительных тканей. Чисто, эффективно, демонстративно. Смерть сада была бы видна за версту и необратима. Состав… промышленный, но модифицированный. Требует знаний в химии. И доступа к лабораторному оборудованию. — Маршруты патрулей и данные о соцработнике — результат сложного, но стандартного фишинга и социальной инженерии, — добавила Джули. — Он не суперхакер. Он — тактик. Он использует готовые инструменты и человеческую психологию. — «Место, где зародилась болезнь», — прошептала Мэгги, разложив свои схемы. — Я пробовала все варианты. Географический центр города. Координаты первого убийства. Здание суда, где слушалось дело Кан Миран. Но есть еще один вариант. Болезнь — это не одно дело. Это система. Система коррупции и круговой поруки. Она зародилась не в здании. Она зародилась в… связях. В неформальных сетях. В семьях. Последнее слово повисло в воздухе тяжелым, нехорошим предчувствием. Чонгук почувствовал, как по спине пробежал холодок. — Семьях? — переспросил Хосок, нахмурившись. — Да, — кивнула Мэгги, увлеченная своей идеей. — Режиссер выбирал жертв, связанных старым делом. Но это дело — лишь симптом. Корень — в том, что позволило ему случиться и быть замолчанным. В покрывающей сети. Если он хочет ударить по корням… он может выбрать жертву, связанную не с тем делом напрямую, а с кем-то из… нас. Чтобы показать, что болезнь везде. Даже среди тех, кто борется с ней. Она не смотрела ни на кого конкретно, но ее слова ударили точно в цель. Чонгук невольно вспомнил холодные, оценивающие глаза своего отца за обеденным столом, его негромкие, не терпящие возражений фразы о «реалиях бизнеса», о «необходимости компромиссов». Отец, построивший скромную строительную компанию в огромный холдинг. Отец, чьи связи в политике и правоохранительных органах всегда были туманной, не обсуждаемой темой. Темой, от которой Чонгук всегда отстранялся, погружаясь в книги и затем в Уголовный кодекс, как в неприступную крепость справедливости. — Это… слишком абстрактно, — сказал Чимин, но в его голосе не было уверенности. — Нет, — тихо произнес Тэхён. Все взгляды устремились к нему. Он сидел, уставившись в пустоту перед собой, его пальцы медленно постукивали по столу — бессознательный ритм, помогающий мыслить. — Она права. Он перешел на новый уровень. Сначала он атаковал символы системы извне — коррупционера, продажного судью, фальсификатора. Потом он атаковал символ равнодушия — бездействующего начальника. Теперь… теперь он может атаковать символ иллюзии. Иллюзии того, что внутри системы есть чистые, незапятнанные силы. Он хочет показать, что гниль проникла везде. Даже в… — он поднял глаза и посмотрел прямо на Чонгукa, — в семьи тех, кто ее защищает. Чонгук хотел что-то возразить, отмахнуться от этой бредовой идеи, но слова застряли у него в горле. Шрам на его скуле заныл призрачной болью. — У нас нет времени на гадания, — жестко сказал он, отгоняя наваждение. — Мы фокусируемся на том, что знаем. Он дал временной промежуток — 24 часа. Он дал указание — «там, где зародилась болезнь». Мы сужаем круг. Чимин, перепроверь всех причастных к делу Кан Миран, их родственные связи, пересечения с нашими семьями. Всех. Юнги, продолжай анализ гербицида, ищи специфические компоненты, которые могут вести к производителю или лаборатории. Хосок, проработай тактические сценарии для возможных мест: старый суд, фонтан, здание прокуратуры, где работала Кан Миран. Джули, будь на связи с пресс-службой, готовь варианты реакции на любые публичные действия. Мэгги и Тэхён — углубляйтесь в символику и психологию. Ищите скрытые послания в последних текстах. Работа закипела с лихорадочной, почти отчаянной интенсивностью. Часы тикали неумолимо. Дождь за окном создавал монотонный, убаюкивающий гул, который контрастировал с напряженной тишиной внутри. Люди обменивались короткими, выхваченными из контекста фразами, цифрами, названиями. Казалось, они дышали одним воздухом, мыслили одним коллективным, перегретым мозгом. Чонгук пытался сосредоточиться на координации, на составлении возможных сценариев, но мысли упрямо возвращались к словам Мэгги и Тэхёна. «Семьи». «Иллюзия чистоты». Он встал и отошел к окну, глядя на серую пелену дождя. Он вспоминал отца. Вспоминал скудные, полные неловкости встречи за последние годы. Отец не одобрял его карьеру прокурора — считал ее бесперспективной, не приносящей реальной пользы семье. Их последний серьезный разговор, года три назад, закончился холодной фразой отца: «Ты живешь в черно-белом мире, сын. Настоящий мир — серый. И твоя праведность когда-нибудь ударит по тебе же». Тогда эти слова показались ему лишь цинизмом старого, уставшего от жизни человека. Сейчас они отдавались в его ушах зловещим пророчеством. Около десяти утра гробовую тишину в складе разорвал резкий, пронзительный звук — системный алерт Чимина. Все вздрогнули, как от выстрела. — Что? — сорвавшимся голосом спросил Чонгук, оборачиваясь. Чимин смотрел на экран, его лицо было искажено смесью ужаса и неверия. — Это… не в сети. Это… прямая трансляция. На… на главном новостном портале. Взлом. Он… он вещает в прямом эфире. Все бросились к мониторам Чимина. На экране, поверх стандартного интерфейса новостного сайта, было наложено окно. Качество было средним, будто съемка велась с камеры наблюдения или дешевого смартфона. На экране была комната. Не роскошный кабинет, не театральная декорация. Обычная, скромная, даже убогая комната в панельном доме. На кровати, прислонившись к стене, сидел мужчина лет пятидесяти. Он был в простой домашней одежде, его лицо было опухшим от сна или плача, глаза дико бегали по сторонам. Он был жив. Но его рот был заклеен широким серебряным скотчем. А на его груди, поверх футболки, лежала не маска, не книга. Лежала старинная, потрепанная фотография в рамке. На ней была запечатлена группа людей в официальной обстановке — открытие какого-то здания. Среди них молодой, улыбающийся мужчина в костюме — явно тот же, что сидел на кровати, только на двадцать лет моложе. И рядом с ним, с торжественной улыбкой, стоял другой человек. Человек, которого Чонгук узнал мгновенно, несмотря на молодость и другую прическу. Его отец. Чон Докхён. Воздух вырвался из легких Чонгука, словно от удара в солнечное сплетение. Он схватился за край стола, чтобы не упасть. — Кто это? — хрипло спросил Хосок. — Ый… — Чимин сглотнул, его пальцы летали по клавиатуре, запуская поиск по лицам. — Ый Гихван. Бывший сержант полиции. Уволен… пятнадцать лет назад по статье «за недостойное поведение». Дело… о, черт. Дело о взятке и сокрытии улик по делу о ДТП со смертельным исходом. Виновный — сын крупного застройщика. Дело развалилось. Ый Гихван был основным обвиняемым среди полицейских, но… суд оправдал его за недостаточностью улик. Ходили слухи, что семья застройщика… замолчала дело. Застройщик… — Чимин поднял на Чонгука широко раскрытые, полные ужаса глаза. — Чон Докхён. Твой отец. В комнате повисла ледяная, абсолютная тишина, нарушаемая только шипением трансляции. На экране Ый Гихван мотал головой, из его заклеенного рта вырывались тихие звуки ужаса. Камера медленно приближалась к фотографии, фокусируясь на двух лицах — полицейского и бизнесмена. И тогда в кадре появилась рука. В тонкой черной перчатке. Она взяла фотографию, поднесла ее к лицу Ый Гихвана, заставив того смотреть на нее. Потом голос. Тот самый, искаженный модулятором, лекторский, спокойный голос Режиссера. Он звучал не из трансляции, а как будто из самой комнаты, из каждого угла склада. «Эпизод 4: Жертва агнца. Пролог. В каждой системе есть свои агнцы на заклание. Мелкие сошки, которые берут на себя грехи своих хозяев. Козлы отпущения. Ый Гихван. Бывший сержант. Взял на себя вину за фальсификацию, позволившую избежать наказания истинному виновнику — пьяному сынку богача. Его осудили бы, но… система пошла на сделку. Сделка с совестью. С правосудием. Его оправдали. Не потому что невиновен. Потому что его молчание стоило дороже. Его купили. Цена? Позорная отставка вместо тюрьмы. И пожизненная благодарность тем, кто его «спас». Семье Чон». Чонгук чувствовал, как земля уходит из-под ног. Он слышал слова, но они не складывались в смысл. Они были осколками разбитого зеркала, в котором отражалось нечто чудовищное, немыслимое. «Но агнец, — продолжал голос, — даже спасенный, несет на себе клеймо. Клеймо соучастия. Он живет с этим. Пьет. Ненавидит себя. Ненавидит тех, кого защищал. Он — живое напоминание о том, что правосудие — товар. А сегодня… сегодня его жертва обретет смысл». Рука в перчатке положила фотографию обратно на грудь Ый Гихвану. Потом в кадре мелькнул другой предмет — небольшой шприц. «Он не умрет от яда или ножа, — сказал Режиссер, и в его голосе прозвучала почти… нежность. — Он умрет от того, что годами убивало его изнутри. От стыда. От осознания. И от руки тех, кому он когда-то продал свою душу». Шприц приблизился к шее Ый Гихвана. Мужчина забился, закатил глаза. Но его движения были слабыми, беспомощными. Возможно, его уже держали на препаратах. — Нет! — крикнул Чонгук, но это был лишь хриплый выдох. Его тело онемело. Шприц коснулся кожи. Палец надавил на поршень. На экране лицо Ый Гихвана исказилось не болью, а каким-то странным, пустым облегчением. Его глаза остановились, уставились в объектив. Потом медленно закатились под веки. Его голова упала на грудь. Движений больше не было. Голос Режиссера прозвучал в последний раз, тише, почти задумчиво: «Жертва принесена. Грех семьи Чон вышел из тени. Правосудие начинается с чистки собственного дома, не так ли, прокурор Чон? P.S. Адрес прилагается. Не опоздайте на похороны своего прошлого». Трансляция оборвалась. На экране новостного портала снова появилась стандартная страница, а потом сайт рухнул под наплывом трафика. В складе стояла гробовая тишина. Ее нарушало лишь прерывистое, тяжелое дыхание Чонгука. Он все еще держался за стол, его костяшки побелели. Он чувствовал, как все внутри него — убеждения, принципы, сама основа его личности — трескается и рушится с тихим, чудовищным хрустом. Его отец. Его праведный, строгий, всегда учивший чести отец… купил оправдание коррумпированному полицейскому? Чтобы спасти пьяного сына бизнес-партнера? Чтобы… защитить репутацию? Дела? — Чонгук, — тихо позвала Джули. Ее голос звучал откуда-то издалека, будто из-под толстого слоя стекла. Он не слышал. Он видел перед собой лицо отца. Видел его разочарование, когда он, Чонгук, объявил, что поступает на юридический. Видел его холодное одобрение, когда он стал прокурором — «Хоть какая-то польза от связей будет». Связей. Каких связей? Тех самых, что купили молчание Ый Гихвана? — Прокурор! — это был уже голос Хосока, резкий, пробивающийся сквозь туман. — Адрес! Он передал адрес! Мы должны ехать! Чонгук медленно, будто против чудовищной силы тяжести, поднял голову. Он встретился взглядами со своей командой. В глазах Чимина и Юнги был шок. В глазах Джули — жалость и тревога. В глазах Хосока — решимость, но и тень того самого сомнения, которого так боялся Чонгук. Мэгги смотрела на него с детским, незамутненным ужасом, словно увидела, как рушится незыблемый закон физики. И Тэхён… Тэхён смотрел на него своими пустыми глазами. Но сейчас в этой пустоте не было отстраненности. В ней была… понимающая, почти болезненная ясность. Ясность человека, который знает, каково это — когда мир, который ты считал реальным, оказывается ложью. Он видел не прокурора. Он видел человека, только что получившего нож в самое сердце его веры. — Чимин, адрес, — скомандовал Хосок, уже хватая куртку. — Юнги, с нами. Джули, свяжись с местным участком, но без деталей. Мэгги, оставайся здесь, продолжай анализ. Тэхён… Тэхён медленно встал. Он подошел к Чонгуку, встал прямо перед ним. — Чонгук, — сказал он тихо, так, что слышал только он. — Сейчас нельзя. Соберись. Позже. Сейчас нужно работать. Это… это тоже часть спектакля. Часть удара. Не дай ему выиграть здесь. Его слова были холодными, логичными. Но в них, в самом их факте, что Тэхён подошел и сказал это лично, была капля… поддержки. Не жалости. Поддержки солдата солдату на поле боя, когда один получил рану. Чонгук сглотнул ком в горле. Он кивнул. Коротко, резко. Потом оттолкнулся от стола, выпрямился во весь свой рост. Его лицо стало маской — той самой, которую он носил каждый день в прокуратуре. Только сейчас под ней бушевала не холодная решимость, а ураган стыда, гнева и опустошающего разочарования. — Поехали, — сказал он, и его голос прозвучал хрипло, но твердо. Адрес вел в старый, неблагополучный район на окраине Сеула, в панельную пятиэтажку времен экономического чуда. Когда они подъехали, у подъезда уже толпились жильцы и пара полицейских машин с мигалками. Местный участок получил анонимный звонок о трупе. Поднявшись на четвертый этаж, они увидели ту самую комнату с трансляции. Дверь была приоткрыта. Внутри пахло сыростью, дешевым табаком и… смертью. Не театральной, клинической смертью судьи Пака, а грязной, бытовой, одинокой смертью. Ый Гихван сидел на кровати в той же позе. Он был уже холодным. На его груди все еще лежала та фотография. Юнги немедленно приступил к осмотру, его лицо было бесстрастным, но брови сведены в тонкую линию концентрации. Чонгук стоял на пороге, не в силах переступить его. Его взгляд был прикован к фотографии. К улыбающемуся лицу отца. Казалось, тот смотрел прямо на него с немым вопросом: «И что ты теперь сделаешь, сын? Будешь следовать своей праведности? Или поймешь, наконец, как устроен мир?» — Предварительно — остановка сердца, — монотонно доложил Юнги через несколько минут. — Инъекция. Состав… похож на коктейль из психотропных препаратов и релаксанта в высокой дозе. Вызвал паралич и сердечный приступ. Быстро. Безболезненно. Никаких следов борьбы. Как и раньше — доступ был, жертва была под воздействием. — Улики? — спросил Хосок, осматривая комнату. — Минимум. Перчатки, скорее всего. Шприц унесен. — Юнги поднял фотографию в защитном пакете. — Отпечатки на рамке… старые, смазанные. Вероятно, взята из вещей жертвы. Он все подготовил. Чимин, оставшийся внизу в машине с оборудованием, вышел на связь: «Ребята, тут… началось. Пост Драматурга. И… не только. Новости уже разносят. С фотографией. И с упоминанием… семьи Чон.» Чонгук закрыл глаза. Вот оно. Публичная казнь. Не только физическая жертва. Репутационная. Его отец. Его семья. Его собственная карьера и моральный авторитет. Все это теперь было выставлено на всеобщее обозрение, облито грязью и связанно с трупом коррумпированного полицейского. — Нам нужно возвращаться, — тихо сказала Джули, положив руку ему на плечо. — Здесь делать больше нечего. Нужно думать, как реагировать. Он кивнул, не открывая глаз. Думать. Как реагировать. Как защитить отца? Но как защитить того, кто, возможно, действительно виновен? Как продолжать вести расследование, когда твоя собственная семья оказалась частью той самой «болезни»? И как смотреть в глаза своей команде, зная, что их лидер — сын человека, который мог купить себе «правосудие»? Обратная дорога в склад прошла в полной, давящей тишине. Чонгук сидел на заднем сиденье машины Хосока и смотрел в окно на мелькающие в дожде огни. Он чувствовал себя пустым. Как будто кто-то вынул из него стержень, на котором держалась вся его жизнь. Его идеализм, его вера в закон, его гордость за то, что он — не как отец, что он честен… все это рассыпалось в прах. Он был не чистым рыцарем. Он был сыном человека, который играл по грязным правилам. И эта грязь, возможно, косвенно оплатила его образование, его карьеру, ту самую неприступную крепость его принципов. Вернувшись в склад, они застали Мэгги в слезах. Она сидела перед монитором, на котором в нескольких окнах шли новостные передачи. Обсуждение, спекуляции, возмущение. Имя «Чон Докхён» и «Чон Чонгук» уже звучало в одном ряду. «Яблоко от яблони?», «Может ли сын коррупционера ловить коррупционеров?», «Новая жертва Режиссера вскрывает старые грехи элиты». Тэхён стоял у стены, его лицо было непроницаемым, но в глазах бушевала буря. Он смотрел на Чонгука, когда тот вошел, и в его взгляде было что-то новое — не анализ, не холодное понимание. Была ярость. Ярость от того, что Режиссер сделал. Не за систему. За человека. За того единственного человека в этой комнате, который, несмотря на всю свою непробиваемую праведность, оказался для него… важным. — Чимин, — сказал Чонгук, его голос звучал чужим, механическим. — Отправь официальный запрос в архив. Дело об оправдании Ый Гихвана. Все материалы. Лично мне. — Он обвел взглядом остальных. — Все. Всем отдохнуть. На сегодня хватит. Я… мне нужно разобраться. Он не сказал «подумать». Сказал «разобраться». И все поняли, что это значит. Он собирался копать в своем прошлом. В прошлом своей семьи. И никто не знал, что он там найдет, и выдержит ли это найденное его хрупкая, уже давшая трещины вера. Люди молча разошлись. Юнги ушел в лабораторию, Чимин остался у мониторов, но его плечи были ссутулены. Хосок и Джули ушли, обнявшись, их тихая взаимная поддержка сейчас казалась Чонгуку одновременно укором и чем-то невероятно далеким, недостижимым. Тэхён не ушел. Он остался стоять у стены, наблюдая, как Чонгук проходит в свой маленький кабинет и закрывает дверь. В кабинете Чонгук сел за стол, уставился в пустой монитор и попытался дышать. Не получалось. Воздух казался густым, как сироп. Он достал телефон. Посмотрел на контакт «Отец». Палец замер над экраном. Что он спросит? «Папа, это правда? Ты купил оправдание полицейскому?» И что он услышит в ответ? Оправдания? Гнев? Молчание? Он положил телефон. Он не мог. Еще не мог. Вместо этого он открыл ноутбук и начал рыться в собственных старых файлах, в воспоминаниях. Он пытался вспомнить те годы — пятнадцать лет назад. Ему было тринадцать. Он был поглощен школой, спортом, мечтами стать… кем? Полицейским? Прокурором? Тогда это было смутное желание «быть справедливым». Он почти не интересовался бизнесом отца. Помнил только, что у отца были проблемы — какой-то скандал с партнером, сын которого попал в аварию. Отец тогда много времени проводил в офисе, был мрачным. Потом все как-то улеглось. Компания не пострадала. Он, Чонгук, даже не вникал. Почему он не вник? Потому что был ребенком? Или потому что инстинктивно не хотел знать? А потом, через несколько лет, когда он уже учился на юриста, был еще один эпизод. К отцу приходил какой-то мужчина, нервный, несчастный на вид. Они разговаривали в кабинете за закрытой дверью. Чонгук, проходя мимо, слышал обрывки: «…должен был… молчать… теперь они грозятся…» Отец ответил что-то резкое, неразборчивое, потом: «…договорились. Ты получил свое. Не появляйся здесь больше.» Чонгук тогда спросил, кто это был. Отец отмахнулся: «Бывший сотрудник. Нытик. Не твое дело.» Бывший сотрудник. Ый Гихван? Чонгук сжал голову руками. Это было невыносимо. Каждая крупица памяти, каждый полузабытый эпизод теперь обретал новый, ужасающий смысл. Его отец не просто «делал бизнес». Он жил в том самом сером мире, где правосудие было товаром, а люди — разменной монетой. И Чонгук, его сын, построил свою жизнь на отрицании этого мира, даже не осознавая, что фундамент его собственной неприступной крепости мог быть полит той самой грязью. Он сидел так, может быть, час, может быть, два. Время потеряло смысл. Потом в дверь постучали. Сначала тихо, потом настойчивее. — Войдите, — прохрипел он. Вошел Тэхён. Он закрыл дверь за собой и прислонился к ней, скрестив руки на груди. Его пустой взгляд был прикован к Чонгуку. — Что? — спросил Чонгук, не в силах поднять голову. — Ты собираешься развалиться, — констатировал Тэхён. Его голос был ровным, без эмоций. — Это то, чего он хочет. Он ударил не по твоему отцу. Он ударил по тебе. По твоей вере в то, что ты — не он. Что ты чище. Лучше. Теперь эта вера под вопросом. И ты сидишь здесь и гниешь изнутри, вместо того чтобы действовать. — Что я могу сделать? — вырвалось у Чонгука, и в его голосе прозвучала настоящая, детская беспомощность. — Проверить своего отца? Арестовать его? Или закрыть глаза и продолжать, как будто ничего не было? Какое из этих действий делает меня «чистым», Тэхён? Скажи! — Никакое, — просто ответил Тэхён. — Чистоты не существует. Никто не чист. Я не чист. Ты не чист. Твой отец — не чист. Режиссер — не чист. Мы все в этой грязи по уши. Разница лишь в том, признаем мы это или нет, и что мы с этим делаем. Он сделал шаг вперед. — Он хочет, чтобы ты застрял в этом. В самоедстве. В сомнениях. Чтобы ты перестал быть лидером. Чтобы группа развалилась, потому что ее столп дал трещину. Не позволяй ему. — Как?! — почти крикнул Чонгук, вскакивая. — Как не позволить, когда он, возможно, прав! Когда мой отец… когда я… — Ты — не твой отец, — резко перебил Тэхён. Его пустые глаза вспыхнули. — Ты — прокурор Чон Чонгук. Ты собрал это сборище уродцев. Ты веришь в закон, даже если знаешь, что он кривой. Ты идеалист-идиот, но именно поэтому за тобой идут. Потому что в этом дерьмовом мире кто-то еще должен верить в сказки. И если ты перестанешь верить, то что останется нам? Циникам вроде меня? Ублюдкам вроде Режиссера? Он говорил с такой нехарактерной для него страстью, что Чонгук отшатнулся. — Ты… защищаешь мою веру? — Я защищаю единственный источник света в этой чертовой пещере, — мрачно сказал Тэхён. — Да, он тусклый, да, он мигает. Но он есть. И если он погаснет, мы все останемся в темноте. С ним. Чонгук смотрел на него, и в груди что-то дрогнуло. Не исцелилось, не стало легче. Но появилась точка опоры. Не в законе. Не в справедливости. В этом странном, поврежденном человеке, который, казалось, ненавидел все и вся, но который сейчас стоял перед ним и требовал, чтобы он не сдавался. Потому что его вера, его «сказка» была кому-то нужна. Была им нужна. — Что мне делать? — снова спросил Чонгук, но теперь в его голосе была не беспомощность, а просьба о совете. — Сначала — разберись с фактами, — сказал Тэхён, возвращаясь к своей обычной, аналитической манере. — Получи дело. Узнай правду. Всю. Какую бы горькую она ни была. Потом реши, что с ней делать. Но делай это как прокурор. Не как сын. А потом… потом мы поймаем этого ублюдка. И тогда, может быть, ты сможешь разобраться и со своим отцом. В рамках того самого закона, в который ты веришь. Это был путь. Тяжелый, мучительный, но путь. Не бегство в саморазрушение. Не слепое отрицание. Расследование. Правда. Как бы она ни была ужасна. Чонгук глубоко вдохнул. Воздух все еще казался густым, но он смог его вдохнуть. — Спасибо, — тихо сказал он. Тэхён кивнул, отвернулся и направился к двери. На пороге он остановился. — И, Чонгук? Не звони отцу. Не сейчас. Сначала собери улики. Против него. Или в его защиту. Но собери факты. Эмоции… они подождут. Он вышел, оставив Чонгука одного, но уже не в пустоте отчаяния, а в тишине тяжелого, болезненного решения. Он снова посмотрел на телефон. Не стал звонить. Вместо этого он открыл почту и написал официальный, сухой запрос в архив суда и прокуратуры на дело № 309 и имя Ый Гихван. Копию — начальнику своего отдела с пометкой «в рамках расследования дела «Режиссер». Пусть все видят. Пусть знают, что он не будет покрывать. Даже если это убьет его. Это было первое действие. Страшное, но необходимое. И делая его, он чувствовал, как трещина в его душе не затягивается, но ее края перестают кровоточить. Они просто… были. Как шрам на лице. Как память. Как часть того, кто он есть. Он вышел из кабинета. В главном зале было тихо. Чимин дремал, положив голову на клавиатуру. Юнги, кажется, ушел. Хосока и Джули не было. Мэгги спала, свернувшись калачиком на своем кресле-мешке. Тэхён сидел у окна, глядя в дождь, его профиль был резким и хрупким на фоне серого света. Чонгук подошел к кофемашине, сделал два эспрессо. Поднес одну чашку к Тэхёну. Тот взял, не глядя, кивнул. Они стояли так молча, пили горький кофе и смотрели, как дождь заливает город — город, где только что была принесена еще одна жертва. Жертва агнца. И жертва веры одного человека. Но вера, как оказалось, была крепче, чем он думал. Ее нельзя было убить одним ударом. Ее можно было лишь ранить. И рана заставляла идти дальше, не потому что стало легче, а потому что остановиться означало дать победить тьме. А в темноте за окном, в струях дождя, уже готовился финальный акт. И они, раненые, но не сломленные, должны были встретить его вместе.