Ошибка системы

Возвращение из заброшенной «Виллы Хёран» было больше похоже на эвакуацию раненых с поля боя, чем на триумфальное шествие. Рассвет, пробивавшийся сквозь разорванные тучи, освещал не победу, а измотанные, покрытые грязью и копотью лица. Две машины, груженные молчаливыми людьми, медленно спускались по размокшей горной дороге в серый, еще спящий город. В первой машине Хосок вел молча, его руки крепко сжимали руль, взгляд был прикован к дороге, но пуст. Рядом с ним Джули, завернутая в аварийное одеяло, смотрела в окно, ее лицо было бледным, но сухим — слезы, кажется, закончились. На заднем сиденье Чимин дремал, прислонившись к стеклу, его пальцы все еще судорожно сжимались, будто печатая на несуществующей клавиатуре. Юнги сидел прямо, его безупречный вид был безнадежно испорчен пятнами грязи и разорванным рукавом, но выражение лица оставалось прежним — бесстрастным, аналитическим, только тень глубокой усталости легла под глазами. Мэгги, закутанная в куртку Хосока, тихонько всхлипывала, уткнувшись лицом в колени. Во второй машине, которую вел один из агентов поддержки, вызванных Хосоком по аварийному каналу, царила еще более гнетущая атмосфера. Чонгук сидел на пассажирском сиденье, уставившись на дорогу, но не видя ее. Его мир сузился до гудения в ушах и вкуса пыли и крови на губах. Физически он был почти невредим — пара ссадин, синяк на ребрах. Душевно… он чувствовал себя так, будто его пропустили через мясорубку, а потом попытались собрать обратно, но детали не сошлись. На заднем сиденье, прижавшись к противоположной двери, сидел Тэхён. Он был бледен как полотно, его темные глаза были широко раскрыты и смотрели в никуда, но в них не было привычной пустоты. Была какая-то вибрирующая, напряженная тишина, как у струны, затянутой до предела перед тем, как лопнуть. Он не плакал, не дрожал. Он просто был. От него исходила аура такого глубокого, леденящего отчуждения, что даже агент за рулем бросал на него через зеркало тревожные взгляды. Никто не говорил. Не было слов, которые могли бы выразить то, что они пережили. Унижение ловушки. Ужас перед выбором. Гнев от того, что их использовали как марионеток. И горькое, едкое осознание поражения — Режиссер ушел. Снова. На их глазах. И они ничего не могли с этим поделать. Машины въехали в город, когда уже рассвело по-настоящему. Сеул просыпался под низким, свинцовым небом, обещавшим новый дождь. Обыденность города — фургоны с доставкой, первые прохожие, дворники — казалась сюрреалистичной, оскорбительной после адской ночи в заброшенном особняке. Они направились не в прокуратуру и не в свой склад. Склад был скомпрометирован — Режиссер знал его местонахождение. Хосок, действуя по протоколу на случай провала, повез их на заранее подготовленную «запасную квартиру» — неприметную трехкомнатную в старом жилом комплексе на окраине. Место было обставлено по-спартански, но имело все необходимое: воду, электричество, запас консервов, аптечку, несколько ноутбуков с чистыми, незасвеченными операционными системами. Первым делом, едва переступив порог, Юнги потребовал ванную, чтобы обработать незначительные раны и провести экспресс-осмотр всех на предмет отравлений или скрытых травм. Джули, взяв на себя роль хозяйки, без лишних слов начала готовить простую еду — рис и консервированную тушенку. Чимин, словно робот, включил один из ноутбуков и начал сканировать сеть на предмет новостей об инциденте на «Вилле Хёран». Мэгги устроилась в углу на полу, обхватив колени, и уставилась в стену. Чонгук и Тэхён остались в маленькой гостиной. Чонгук сел на дешевый диван, его тело ныло от усталости, но мозг отказывался отключаться. Он смотрел на Тэхёна, который стоял у окна, глядя на серый двор. Его поза была неестественно прямой, плечи напряжены. — Тэхён, — тихо позвал Чонгук. Тот не обернулся. — Тэхён, — повторил Чонгук, вставая и подходя к нему. — С тобой все в порядке? Тэхён медленно повернул голову. Его глаза встретились с взглядом Чонгука, и в них не было ничего. Ни пустоты, ни боли, ни ярости. Была… отрезанность. Как будто он смотрел сквозь него, на что-то далекое и не имеющее значения. — Все в порядке, — сказал он монотонно. — Я должен… проанализировать. — Анализировать что? — спросил Чонгук, чувствуя тревогу. — Его. Режиссера. Его слова. Его поведение в подвале. Он дрогнул. Я видел. Он дрогнул, когда я говорил. Значит, был прав. Значит, слабость есть. Нужно найти ее. Вычислить. — Его речь была быстрой, отрывистой, лишенной интонаций, как будто он диктовал логический алгоритм. — Тэхён, остановись, — сказал Чонгук, кладя руку ему на плечо. — Тебе нужно отдохнуть. Ты на грани. Тэхён вздрогнул от прикосновения и резко отшатнулся, как от удара током. — Не трогай меня! — его голос сорвался на хриплый шепот. — Не сейчас. Не… не сейчас. Он обернулся и быстрыми шагами вышел из комнаты, хлопнув дверью в одну из спален. Чонгук остался стоять, его рука все еще была протянута в пустоту. Боль от этого отторжения была острой и неожиданной. После ночи близости, после той странной связи, что возникла между ними в самом пекле, теперь была эта стена. Стена, которую Тэхён возвел вокруг себя, чтобы не развалиться. И Чонгук понимал почему. Тэхён слишком глубоко залез в голову Режиссера. Он не просто анализировал — он взаимодействовал. Он предложил ему руку, видел его слабость, и это взаимодействие, эта почти-связь с таким монстром, должно было оставить в его и без того поврежденной психике глубокие шрамы. «Он отмывается», — вспомнил Чонгук слова из досье. После каждого тяжелого дела Тэхён уходил в себя, чтобы «отмыться» от чужой грязи. Только сейчас грязь была не просто чужой — она была зеркальной, отражающей его собственные демоны. Чонгук тяжело опустился обратно на диван. Он чувствовал себя беспомощным. Как лидер, он должен был вести их дальше. Но куда? Режиссер снова исчез. У них не было зацепок. Их репутация была в клочьях после его «признания», которое, несмотря на то, что было сказано под дулом пистолета и, вероятно, не было широко распространено (Хосок уничтожил основную трансляцию), все равно могло просочиться. Их группа была деморализована, один из ключевых членов на грани срыва. А сверху, из прокуратуры, наверняка уже летели громы и молнии, ведь их срок закончился, а они так ничего и не добились. Его мысли прервал Чимин, вышедший из маленькой комнаты, которую они определили как «оперативную». — Босс… новости. — Что? — устало спросил Чонгук. — Ничего, — сказал Чимин, и в его голосе было странное недоумение. — Абсолютно ничего. Никаких сообщений о перестрелке в заброшенном санатории. Никаких сливов о твоем… признании. Никаких заявлений Режиссера. Тишина. Как будто ничего и не было. Это было… неестественно. После такого грандиозного спектакля Режиссер должен был что-то сказать. Должен был прокомментировать их «побег», их сопротивление. Должен был выложить запись, если она сохранилась на каких-то локальных носителях. Но ничего. Тишина. — Может, его системы были полностью уничтожены? — предположил Чонгук. — Возможно, — сказал Чимин, но в его голосе слышалось сомнение. — Но даже так… он бы нашел способ. Он не молчун. Эта тишина… она пугает больше, чем любые его послания. Юнги вышел из ванной, протирая руки антисептической салфеткой. — Физическое состояние группы в пределах нормы. Незначительные ушибы, царапины, легкое обезвоживание. Шоковое состояние — у всех. Рекомендую покой, гидратацию и, если возможно, сон. Особенно… — он кивнул в сторону закрытой двери спальни. — Он не выйдет, — тихо сказала Джули, появляясь с подносом, на котором стояли миски с дымящимся рисом. — Ему нужно время. Много времени. То, что он сделал… это был акт огромного психического напряжения. Почти самоубийственный. Он бросил вызов не просто преступнику. Он бросил вызов части самого себя. Той части, которая понимает таких, как Режиссер. И эта часть сейчас в смятении. Она говорила как профессионал, но в ее глазах была тревога за друга. Они поели молча. Еда была безвкусной, но тело требовало калорий. После еды Чимин и Юнги ушли в оперативную, чтобы продолжить мониторинг и попытаться восстановить хоть какие-то данные с уцелевших устройств с «Виллы». Джули уговорила Мэгги лечь спать на раскладушку в третьей комнате. Та позволила себя увести, все еще не говоря ни слова. Чонгук остался один в гостиной. Тиканье старых настенных часов казалось невероятно громким. Он сидел и смотрел на дверь спальни, за которой скрывался Тэхён. Он хотел зайти, поговорить, но боялся сделать хуже. Он чувствовал ответственность. Это он вовлек Тэхёна в эту игру. Это он потребовал от него «влезть в голову» Режиссеру. И теперь тот, возможно, застрял там. Прошло несколько часов. День клонился к вечеру. Чимин вышел, сообщив, что нашел кое-что. Не на сетях, а в архивах. Перекрестный анализ данных по «Вилле Хёран» и старому делу Кан Миран. — Владельцем «Виллы Хёран» до ее национализации и забвения была семья… Кан, — сказал Чимин, и его лицо было серьезным. — Далекие родственники. Но связь есть. Возможно, Режиссер выбрал это место не только из-за самоубийства прокурора Кан. Возможно, у него есть личная связь с этой семьей. Или с самой Кан Миран. — Проверь всех родственников, соседей, знакомых Кан Миран, — приказал Чонгук, чувствуя проблеск надежды. — Особенно мужчин 40-50 лет, с высшим гуманитарным или юридическим образованием. Ищи тех, кто мог исчезнуть из виду, сменить имя, уехать. — Уже делаю, — кивнул Чимин. — Но это займет время. Время. У них его не было. Режиссер не будет ждать. Он зализывает раны и готовит новый удар. И на этот раз, после того как они сорвали его спектакль, удар будет смертельным. Вечером, когда сумерки сгустились за окнами, дверь спальни наконец открылась. Вышел Тэхён. Он выглядел… чище. Буквально. Он принял душ, переоделся в чистую, простую одежду из запасов. Но его лицо было все таким же замкнутым, глаза — отстраненными. Он прошел в гостиную, сел в кресло напротив Чонгука и посмотрел на него. — Я ошибся, — тихо сказал он. — В чем? — спросил Чонгук. — Я думал, что его слабость — одиночество. Потребность быть понятым. Но это не слабость. Это… топливо. Его ненависть к системе, его желание разрушить ее — оно настоящее. Глубокое. И оно подпитывается не только личной обидой, но и… идеей. Чистой, почти философской идеей о том, что система неисправима. Что ее нужно сжечь дотла. И он видит себя не мстителем, а… санитаром. Хирургом, который ампутирует гниющую конечность, чтобы спасти тело. Или, скорее, крематорщиком, который сжигает зараженный труп, чтобы болезнь не распространилась. Он говорил спокойно, аналитически, но в его голосе звучала усталость от этого знания. — В подвале… он дрогнул не потому, что я тронул его боль. А потому, что на секунду увидел во мне… коллегу. Такого же «понимающего». И это его соблазнило. Но не сломало. Он сильнее. Его вера в свою миссию сильнее любой человеческой слабости. — Значит, мы не можем до него достучаться, — заключил Чонгук. — Остается только сила. — Да, — кивнул Тэхён. — Но сила не в пулях. Он готов к пулям. Сила — в информации. Нужно найти его быстрее, чем он найдет нас. И для этого… — он замолчал, и в его глазах промелькнула тень того, что он собирался сказать. — Для этого мне нужно залезть еще глубже. В его прошлое. Не логически. Эмпатически. Понять, что стало спусковым крючком. Не просто дело Кан Миран. Что-то раньше. Что сломало его так, что он увидел в системе абсолютное зло. — Тэхён, нет, — резко сказал Чонгук. — Ты не выдержишь еще одного такого погружения. Ты и так на грани. — У меня нет выбора, — просто ответил Тэхён. — Или я сделаю это, или он убьет нас всех. По одному. Или того хуже — заставит нас убить друг друга. Ты видел, на что он способен. Он не остановится. Они смотрели друг на друга в полумраке комнаты. Чонгук видел в его глазах не просьбу, а констатацию факта. Тэхён был прав. Они были в тупике. И единственный способ найти выход — пройти через самое темное место. — Что тебе нужно? — сдался Чонгук, чувствуя, как горечь подступает к горлу. — Все данные. По делу Кан Миран. По ее семье. По всем причастным. По «Вилле Хёран». По всем старым, громким делам о коррупции в судах и прокуратуре за последние тридцать лет. Все, что можно найти. И… тишина. Мне нужно быть одному. Не беспокоить меня. Сколько бы ни заняло. Чонгук кивнул. — Хорошо. Чимин даст тебе все, что есть. А я… я буду рядом. Если что. Тэхён кивнул, встал и направился обратно в спальню, уже превращающуюся в его аналитическую келью. На пороге он обернулся. — Чонгук. Если я… если я не выйду оттуда таким, каким вошел… если я начну говорить его языком, видеть его логику как единственно верную… ты должен будешь меня остановить. Понимаешь? Чонгук сглотнул. — Я понимаю. — Обещай. — Обещаю. Тэхён исчез за дверью. На следующий день группа существовала в режиме ожидания. Чимин и Юнги работали, предоставляя Тэхёну данные и анализируя те крохи, что удалось собрать с «Виллы». Джули пыталась поддерживать Мэгги, которая постепенно выходила из ступора, но была тихой и замкнутой. Хосок занимался безопасностью квартиры, устанавливая датчики, проверяя подходы. Он был молчалив, и в его движениях чувствовалась новая, жесткая решимость. Он не хотел больше терять своих. Чонгук пытался координировать, поддерживать связь с немногими оставшимися лояльными контактами в прокуратуре, но это было тяжело. Новости о его отце и его собственном «признании» (пусть и не подтвержденные официально) уже сделали его прокаженным в некоторых кругах. Ему вежливо, но твердо давали понять, что его группа теперь находится в подвешенном состоянии, и любые их действия не санкционированы. Фактически они были предоставлены сами себе. Вечером второго дня Чимин нашел кое-что важное. Он ворвался в гостиную, его лицо было бледным от волнения. — Кан Миран… у нее был младший брат. На семь лет младше. Кан Сиджон. Он исчез. Чонгук насторожился. — Исчез? Когда? — Через год после ее самоубийства. Ему было тогда двадцать. Студент факультета драматургии и театрального искусства Национального университета искусств. Подавал надежды. Писал пьесы. После смерти сестры впал в глубокую депрессию, бросил учебу. А через год… просто не вернулся домой с прогулки. Заявление о пропаже подавали, но… дело быстро замяли. Официальная версия — вероятное самоубийство на почве горя. Тело не нашли. — Драматургия, — прошептал Чонгук. — Театр. — И вот что самое интересное, — Чимин протянул распечатку. — Это фото из студенческой газеты. Кан Сиджон (слева) со своим преподавателем, профессором… О! Смотри. На черно-белой фотографии молодой, улыбающийся юноша стоял рядом с мужчиной лет сорока. И… татуировка? На запястье, в том месте, где у покупателя глины была татуировка-фрактал, у этого парня был виден край какого-то темного узора. — Увеличь! — приказал Чонгук. Чимин увеличил. Качество было плохим, но узор угадывался. Сложный, геометрический. Похожий. Сердце Чонгука забилось чаще. Брат жертвы. Исчез. Татуировка. Слишком много совпадений. В этот момент дверь спальни открылась. На пороге стоял Тэхён. Он выглядел ужасно. Его глаза были впавшими, окруженными темными кругами, кожа серой. Но в его взгляде горел странный, лихорадочный огонь. — Он, — сказал он, и его голос был хриплым от бессонницы и напряжения. — Это он. Режиссер — это Кан Сиджон. Все уставились на него. — Как ты узнал? — спросил Чимин. — Я не узнал. Я почувствовал, — сказал Тэхён, проходя в комнату и опускаясь в кресло. Он выглядел так, будто вот-вот рухнет. — Я прошел через все данные. Через все боли, все несправедливости. И везде… везде была одна и та же эмоциональная подпись. Не просто гнев. Не просто месть. Боль потери. Потери сестры. Потери веры в то, что правда может восторжествовать. И… чувство вины. — Вины? — переспросила Джули. — Да, — кивнул Тэхён, закрывая глаза. — Он винит себя. За то, что не защитил ее. За то, что был слишком молод, слишком слаб. За то, что не увидел, как она страдает. А потом, когда он попытался добиться правды законными методами, его проигнорировали. Ему сказали «забудь». Система показала ему, что жизнь его сестры ничего не стоит. И тогда… тогда его горе и вина трансформировались. Они стали топливом для новой веры. Веры в то, что если система не может дать справедливости, то справедливость нужно вернуть самому. Любыми средствами. И его наставник, профессор, с его любовью к театру и символам… дал ему форму. Дал ему язык. Он открыл глаза. — Он не просто убивает коррупционеров. Он ставит спектакли, которые его сестра, драматург, никогда не сможет поставить. Он говорит ее голосом. Ее языком. Он посвящает ей каждое убийство. «Эпизод»… это ее неснятые пьесы. Ее непрожитая жизнь. В комнате повисла тяжелая тишина. Картина была жуткой, но… логичной. Она объясняла театральность, одержимость символизмом, глубокую, личную ненависть к системе. — Но если это Кан Сиджон… ему должно быть около тридцати пяти сейчас, — сказал Юнги. — Человек на «Вилле» выглядел старше. — Грим. Пластика. — сказал Тэхён. — Неважно. Важно, что мы знаем его ядро. Его боль. Его мотивацию. И это… это его ахиллесова пята. — Как это нам поможет его найти? — спросил Хосок. — Он не остановится, пока не закончит то, что начал, — сказал Тэхён. — Его спектакль был сорван. Его «герои» вышли из-под контроля. Теперь он захочет поставить финал. Настоящий финал. Тот, где мы не сбежим. Где мы будем играть свои роли до конца. И для этого… ему нужно место. Не случайное. Место, которое завершит круг. — «Там, где зародилась болезнь», — прошептал Чонгук. — Мы думали, что это «Вилла Хёран». Но это было лишь символом конца его сестры. Начало болезни… это было тогда, когда его сестра столкнулась с системой и проиграла. Когда ее дело было закрыто. — Здание суда, — сказала Мэгги тихим, но четким голосом. Все обернулись к ней. Она сидела, обхватив колени, и смотрела на них своими большими глазами. — Центральный районный суд. Где слушалось дело о нападении на нее. Где судья Пак вынес решение. Где все началось. Круг замкнется там. Это имело смысл. Идеальный, ужасающий смысл. Суд как символ продажного правосудия. Место, где все началось. Идеальное место для финального акта — суда над самой системой, в лице их, последних защитников, или над ними самими. — Когда? — спросил Чонгук. — Скоро, — сказал Тэхён. — Он разъярен. Унижен. Он будет торопиться. Но ему нужно время на подготовку. На создание декораций. На приглашение «зрителей» — он наверняка снова устроит трансляцию. Два дня. Может, три. — Тогда у нас есть два дня, чтобы подготовиться, — сказал Хосок. — Мы знаем место. Мы можем устроить засаду. — Он будет ждать этого, — предостерег Тэхён. — Он знает, что мы можем это предугадать. Его ловушка будет рассчитана на то, что мы придем. — Значит, нам нужно прийти так, как он не ждет, — сказал Чонгук. Он встал, чувствуя, как усталость отступает перед адреналином нового плана. — Не как спецназ, штурмующий здание. А как… актеры, которые согласны сыграть в его пьесе. Но со своим сценарием. Они смотрели на него, и в их глазах загорались огоньки понимания. Они были измотаны, травмированы, но не сломлены. И теперь, когда они знали лицо и боль своего врага, у них появилось нечто, чего не было раньше — не просто желание остановить его, а понимание, как это сделать. Не через силу, а через его собственную театральность. — Чимин, — сказал Чонгук. — Нам нужен полный план здания суда. Все входы, выходы, вентиляционные шахты, системы связи. Все. Юнги, готовь нелетальное снаряжение — светошумовые, слезоточивый газ, сети. Мы берем его живым. Хосок, разрабатывай тактику проникновения и зачистки с минимальным риском для посторонних. Джули, готовь медиа-план на случай, если он начнет трансляцию — нам нужно будет ее перехватить или заглушить. Мэгги… — он посмотрел на девушку, — ищи в его прошлых посланиях, в символах, любые указания на конкретное время или последовательность действий для «финала». Он обвел взглядом всех. — Мы идем на его территорию. На его сцену. Но на этот раз мы будем режиссерами. Мы дадим ему спектакль, который он не ожидает. Трагедию, которая обернется против него самого. Он посмотрел на Тэхёна. Тот сидел, сгорбившись, но его глаза встретились с взглядом Чонгука, и в них была не пустота, а странная, тяжелая решимость. Он кивнул. Он был готов. Каким бы ни была цена. Группа «Хаос», потрепанная, но не сломленная, снова собралась в кулак. Они знали, что идут на последнюю битву. Битву не только за свои жизни, но и за душу человека, которого система когда-то сломала и превратила в монстра. И за свои собственные души, которые они не позволили этой тьме поглотить. За окном сгущалась ночь. Последняя ночь перед финалом.