ПЕРЕД НОВЫМ ГОДОМ

История произошла давно, ещё во времена первой войны. Смех у Веры был грубый, как голос у бредящего спросонок, наверное свойства у её души были такие же, как и у отца-алкоголика, недаром он им стал. — Они стоят и смотрят на меня! — и Вера смеялась — хорошо, что я их не вижу. Вера разводила руками, сидя за обеденным столом на офисной кухне, ещё раз показывая, как мешала увидеть студентов бирюзовая простынь. Вера до этого начала рассказывать о своих родах и кесаревом сечении Наташе. — А их что не спросят, они ничего ответить не могут! — и она опять смеялась над студентами, которых привели — Вот дебилы! Она действительно не видела белохалатных студентов и неизвестно, что ещё бы сказала, попадись ей на глаза, как одна девушка закрыла рот рукой, а у другой в момент рот овалом открылся и она отвернулась, будто ища поддержки у подруги. У парней вид был не лучше, хотя со стороны казалось, что они только хмурились. Наташа не переставала быть пасмурной, будто её угнетали какие-то мысли. Марина улыбалась, и как-то длинно, точно по рту у неё змеилась волна и вытягивая из чёрного и высокого холодильника контейнер со своим обедом, спросила Наташу: — А что это ты стала постоянно готовить? — выражение лица и сам вид её сделался, будто она подкрадывалась. — Так дорого всё! Покупаю мясо и отвариваю, и выходит, что меньше денег трачу за неделю. И овощи перестала покупать в дорогой лавке около дома. Теперь мне надо экономить. Лида, молодая секретарша с лицом, испорченным ямками от угрей, только хмыкала и гмыкала, сидя напротив и смотрела на Веру и засовывала в рот ложку за ложку с рисом. А Вера закачалась всем корпусом, сидя за столом и опустила прямые руки вниз и смеялась, и длинные осветлённые волосы, на концах завитые кудрями, тряслись у неё от смеха. Марина с выражением на лице, как будто замыслила нечто хитрое, спрятала контейнер в микроволновую чёрную печь и тоже стала хихикать. Наташа плавно, почти замедленно встала и вышла из кухни, оставив их в темноте. Света они не включали, хотя день был декабрьский, а оттого тёмный, почти ночной. Шла она в свой тесный и узкий кабинет, едва не пенальчик, это и был отдел кадров. Зато сидела она там одна. Обед уже давно прошёл, а она всё никак не могла собраться поработать. Только смотрела в окно слева от стола. Привлечь взгляд там было нечему. Хотя на улице стоял уже декабрь, не было ни весёлых белых снегов, ни яркого солнца на голубеющем небе, ни крепкого мороза. Вместо этого за окном было точно взболтанная муть, ни света, ни тени. Моросил дождик, старое и серое ватное одеяло вместо неба, и висело низко, солнца не было видно, деревья казались линиями на рыхлой картонке, проведёнными поверх друг друга, а другое офисное здание за ними — потерявшим цвет. Отворачивалась она от телефона, который лежал перед ней на столе. В прошлые выходные она плохо чувствовала себя и не вышла на подработку в пункт выдачи заказов в свою смену, и от этого приложение заблокировалось, а значит, она не выйдет и в наступающие выходные. Но ей надо было отработать неожиданный долг перед пунктом выдачи — она приняла возврат товара и не заметила, что пальто было без хлястика. Ещё один возврат, складной столик, компьютерная система по ошибке тоже сделала её долгом, и не помогали никакие обращения в поддержку. Вместо маленького дополнительного дохода у неё копились долги. А деньги ей были нужны — отец ребёнка, который только должен был родиться, бросил её. Времени до родов оставалось не так много, шёл пятый месяц. На улице было темно, зато кабинет был хорошо освещён. Лампы светили ярко и холодным белым. В кабинет зашла главный бухгалер. Женщина она уже была пожилая, но всё носила выжженные в платину длинные волосы распущенными. Выглядели они у неё жесткими, как проволки, и размётывались по плечам, как расставляется хвост у ведьминой метлы. Главный бухгалтер сделала пару шагов по кабинету-коридорчику и остановилась справа от Наташи у стола. Со стороны, доведись кому посмотреть, нашёл бы, что вид у неё комический: была она толстой и вся какая-то ровная как молитвенный барабан в буддистском монастыре, без обычной женской фигуры, только снизу подходили ноги в облегающих штанах, необыкновенно узкие в щиколотке, соединённые вместе, как подставка и уширявшиеся по приближении к барабану. — Наташа! Надо с каждым сотрудником подписать договор на дарение. Наташа тихо, словно отойдя от сна, спросила: — Зачем? — Организация будет дарить новогодние подарки. И без договора придётся за счёт работодателя уплатить налог на доходы физических лиц с подарка. Это двести рублей за каждого сотрудника! А с договором — не надо. Наташа помолчала и вдруг ощутила желание спросить: Алевтина Ивановна, а вы когда подарки делаете, подходите к тому, кому подарок делаете и говорите, мне двести рублей на тебя жалко? Вместо этого она задержалась, словно набирала паузу и спросила: — А что, организация обеднеет на двести рублей? Алевтина Ивановна расцвела необыкновеннейшей улыбкой: — Мы с девочками в бухгалтерии подсчитали: всего 50 сотрудников по 200 рублей и это уже выйдет 10 тысяч! И тоже замолчала, словно ждала похвалы. Отчего-то Наташе вспомнился американский фильм, который она смотрела по ноутбуку в выходные и сцена из него: слабоумный мальчик в высоко подтянутых чёрных шортах вынес руку из-за спины и понюхал палец, которым ковырялся в попе и лицо его озарила радость, будто он до чего-то догадался. Наташа, с трудом смотря на чёрную со стразами блузу Алевтины Ивановны, и как бы уставши, ответила: — Я подумаю, Алевтина Ивановна, зайдите попозже. @helloyauthor