Пять простых шагов, как попасть в список придурков Сакусы Киеми

1. В первый раз Ацуму получает открытку от Сакусы Киеми по почте через неделю после окончания молодежного лагеря. — Странно, — говорит он, когда мама протягивает ему письмо, — я не давал ему свой адрес. Признаться честно? Сакуса на самом деле не дал ему ровным счетом ничего; он даже не произвел на Ацуму такого впечатления, как Кагеяма или Хошиуми. Ему показалось, что у Сакусы классные запястья, но он посчитал того безвкусным —

«Серьезно, Саму! Ты бы видел его кроссовки!»

«В зеркало посмотрись. Прямо сейчас.»

— и у него закрадывалось ощущение, что Сакуса будет представлять угрозу в ближайшем будущем. Он бы не назвал их друзьями. Тех взаимоотношений между ними явно недостаточно, чтобы отправить ему письмо. Что, черт возьми, могло понадобиться Сакусе от него? Когда он вскрывает письмо, в его голове нет ни одного возможного варианта, и ему требуется секунда, чтобы осмыслить написанное. — Какого хера? — когда до него дошло, заорал он так громко, что мать закатила глаза и продолжила его игнорировать. Очевидно, Сакуса согласился бы с тем, что они не друзья. «Ты в моем списке придурков», — гласит надпись на лицевой стороне открытки простым черным шрифтом с засечками, который, несмотря на дерзость фразы, совершенно не отражает ее сути. Внутри находится подробнейший список претензий (написанный настолько мелкой и аккуратной каной, которую можно было вывести только ручкой «Муджи» с толщиной кисти тридцать восемь сотых миллиметра), которые, очевидно, стали причиной страданий Сакусы из-за Ацуму во время тренировочного лагеря. Текст настолько громоздкий, что он едва может рассмотреть толстую кремовую бумагу под ним, а каждый пункт в той или иной степени нелеп и абсурден. «1. У тебя такие яркие волосы, что я чуть не ослеп, пока пытался перейти улицу возле второго спортзала. Я бы посоветовал тебе подстричься налысо, но я знаю, что так тебе будет еще хуже. 2. На третий день в лагере ты паснул мне мяч, который был намного ниже, чем я мог бы забить, и сказал: «Тебе лучше рано или поздно догнать меня по уровню, Оми». 3. Крошки.» И так далее, и так далее, и так далее. Там было по меньшей мере пятнадцать претензий к Ацуму, и все они невероятно незначительны по большому счету — по крайней мере три из них связаны с тем, что он слишком громко себя ведет, а это все из-за Хошиуми, поэтому он не виноват, что тот парень выводит его из себя. Если Сакуса и не произвел впечатления раньше, то сейчас он определенно это сделал. Ацуму делает в голове пометку, что Сакуса со странностями, и ничто этого уже не изменит. Однако есть одна вещь, которая приходит ему на ум, когда он проводит пальцами по плотной кремовой бумаге, по вмятинам — следам оставленным Киеми, который глубоко вжимал перо ручки в бумагу. — По крайней мере, бумага хорошая. 2. Ацуму хранит открытку, потому что, в конце концов, он тоже немного со странностями. В конце концов, нельзя быть высококлассным спортсменом и не быть странным; посвящать все свое свободное время резиновому мячу — это странно и ненормально в масштабах всего мира. Ацуму достаточно самосознателен, чтобы понимать, что его просто нужно принимать таким какой он есть. Он также преисполнился в принятии себя, чтобы понимать, что ему на это глубоко наплевать. Честно говоря, его первой ошибкой было предположение, что Киеми будет относительно нормальным, даже после того, как тот пригрозил поджечь все здание из-за инцидента с тараканами. Другая причина, по которой он хранит открытку, — потому что этот жест кажется ему забавным: это наглядное доказательство того, что он может проникать в чужие головы. Она хранится в маленькой коробочке в одном из ящиков его стола, между приглашением в молодежный лагерь и первой поздравительной открыткой от бабушки, адресованной Ацуму, а не обоим близнецам. Еще одну он получает после победы на национальных. — У тебя есть друг по переписке, что ли? — ворчит Осаму, занося почту, но, рассмотрев письмо, приходит в шок. — Твой друг по переписке — Сакуса? — Отдай, — шипит Ацуму, пытаясь дотянуться до письма, которое Осаму держит над головой, прищурившись на обратный адрес. — Это у него странные запястья, да? Коварное вращение при подаче? Мы смотрели записи игр, и Суна его из принципа ненавидит. «Тебе тоже следует его ненавидеть», — пытается намекнуть Осаму, как будто он сам не нашел себе места в почетном-списке-людей-со-странностями Ацуму, который с каждым днем ​​становится все длиннее. — Суна всех ненавидит из принципа. Тебя это сильно беспокоит? Возможно, он все еще немного обижен тем, что Осаму бросает волейбол и не ходит на дополнительные тренировки. Хотя он знал, что это произойдет — чувствовал это сердцем — но от этого как-то не легче. Более поэтичный человек объяснил бы стремление братьев Мия к победе на чемпионате страны тем, что это их последний шанс победить вместе. Ацуму знает, что Осаму будет частью него до самой смерти. — Я забочусь о своем младшем брате, — говорит Осаму, ухмыляясь, несмотря на обычные протесты Ацуму, что он не какой-то там, блядь, ребенок, — и я хочу убедиться, что некто из большого города не присылает ему непристойные вещи и не пытается совратить маленького деревенского мальчишку. — Мы живем в многоквартирном доме, и в шаговой доступности три круглосуточных магазина, это — не глушь. — Маленький деревенский мышонок, — напевает Осаму, разрывая конверт и обнаруживая… — что это, блядь, такое? «Ты в моем списке придурков», — гласит надпись открытки на столе, и Ацуму хватает ее, прежде чем Осаму успевает ее отобрать. — Не могу поверить, что у него еще такие есть. — Еще такие… что? Это что, постоянная переписка? Как давно ты переписываешься с этим ублюдком? — Перестань так говорить, от тебя само слово «переписка» звучит как нечто пошлое, Саму, я не викторианская дева. Но он чувствует себя именно так, открывая настоящее рукописное письмо, адресованное лично ему. Неужели Сакуса не знает, что для таких вещей есть мобильные телефоны? Черт, даже их тренер освоил электронную почту, а он буквально из каменного века. Ацуму готовится к очередному длинному списку, хотя в глубине души понимает, что Сакуса за последние несколько месяцев особо к нему не приближался, чтобы это как-то оправдать. Они пересекались буквально пару раз, но Ацуму старался держаться подальше от этого угрюмого гремлина и его ужасных неоновых кроссовок. (Он также держался подальше от Хошиуми, ну так, на всякий случай. Этот парень выводит его из себя, и глядя на него, кажется, что он может и покусать.) — Что, черт возьми? — восклицает Ацуму, прищурившись, разглядывая крошечный почерк Сакусы и пытаясь при этом скрыть его от Осаму. На этот раз в письме нет списка претензий. Вместо этого — объяснение одной-единственной проблемы, на расшифровку которой требуется некоторое время, но как только он ее расшифровывает… Он все еще до конца не понимает. — Кажется, он злится, что мы победили… Карасуно? Ацуму никак не может этого понять. Письмо длинное и сумбурное; синтаксис и постоянно зачеркнутые слова напоминают ему попытку написать доклад в три часа ночи, почти не выспавшись, зная, что через несколько часов тренировка; постоянно повторяются слова «Ушиджима» и «несправедливо», потому что Киеми не получил возможность проверить свою «мощь против воронов». — Что? — Осаму звучит так же растерянно, как и Ацуму, кладя голову ему на плечо, чтобы прочитать текст, пока Ацуму не отталкивает его. — Почему он говорит о другом парне, когда пишет тебе письмо? В его тоне слышится что-то оборонительное. В голову Ацуму приходит жуткая мысль. — Саму, — говорит он напряженным и немного зловещим голосом, медленно поворачиваясь к брату. — Что, по-твоему, это все значит? — Очевидно, он пытается к тебе подкатить! И у него это ужасно получается. Иначе зачем бы он тебе писал? Осаму нужно перестать смотреть «Гордость и предубеждение», когда он думает, что Ацуму его не слышит, потому что из-за этого его мозг совсем тупеет. — Все вообще не так! Было всего лишь два письма! Когда рот Осаму расширяется до буквы «О», тот срывается и бежит к их комнате, и Ацуму понимает, что проебался. — Значит, есть еще доказательства твоей интрижки? — рычит он. — Только я решу, может ли он за тобой ухаживать! — Да прекрати, блядь, так говорить! Хотя Ацуму приходится на час оставить на столе новое письмо (пока он оттаскивает Осаму от приметной коробки на своем столе), а затем получить наказание за плохое поведение от их мамы, позже той же ночью он благополучно прячет его вместе с другой открыткой от Сакусы. И они находятся в новом месте, которое Осаму никогда не найдет. Храни господь его экземпляр «Тысяча невестьсот восемьдесят четыре» с вырезанным центром.

***

Позже той ночью Ацуму не может уснуть. — Ты думал, Сакуса присылает мне нюдсы? — Это была шутка, придурок. 3. Он несколько лет не получает писем. Честно говоря, он о них практически забывает, за исключением тех случаев, когда он перебирает свою коробку, чтобы добавить новое письмо, открытку или памятный сувенир: письмо с приглашением на просмотр в «Адлерс» — первую команду, которая с ним связалась, даже если в итоге он и подписал контракт с «Шакалами»; его первый чек из «Онигири Мия» (потому что он действительно платит там за всю еду, он не собирается объедать брата); каждая тщательно написанная новогодняя открытка, которую ему присылает бабушка Киты. Они не выделяются, но напоминают Ацуму, что он способен задеть за живое, немного въесться в чужой мозг. И когда он сидит на скамейке запасных и пытается приспособиться к жизни в качестве любимого новичка «Шакалов», для него становится почти утешением то, что в нем все еще есть немного выдержки. Наверное, у Сакусы есть и другие заботы. По-видимому. Ушиджима подходит к нему после поражения от «Адлерс». Киеми учится в выпускном классе, после Куровашики. Ацуму не участвовал в матче из-за небольшой травмы лодыжки, но он, конечно же, смотрел игру. — Ты понимаешь, что это значит? — спрашивает Ушиджима, поднимая телефон достаточно далеко от Ацуму, так что тому приходится наклониться вперед и прищуриться. Что ж, если Ацуму что-то и знал об Ушиджиме, так это то, что он неадекват. Теперь у него наконец-то есть доказательство: Ушиджима использует светлую тему в своем мессенджере. Как только Ацуму осознает ослепляющую боль от экрана и предательство своей врожденной веры в то, что у всех волейболистов достаточно здравого смысла, чтобы использовать темную тему, он читает слова на экране и едва сдерживает смех. Судя по всему, все эти сообщения от Сакусы, но ни в одном из них нет текста. Пролистывая экран телефона, он видит только гифки; цепочка тянется уже несколько дней, даже в ответ на сообщения Ушиджимы, где текст отформатирован аккуратно — ни одной лишней детали. Самое последнее сообщение — особенно любимое: это то, где енот пытается промыть сахарную вату, а она растворяется у него на глазах, и это ответ на обычный вопрос Вакатоши: «Как там дела с Васэдой и твоим следующим матчем?» У него календарь что ли, который напоминает ему задавать эти вопросы? В любом случае, гифка вечно актуальна в своей смешной и трагичной форме, поэтому Ацуму все еще смеется, когда отстраняется. — Почему ты спрашиваешь меня, Ушивака? Я его совсем не знаю. Вместо ответа Ушиджима просто внимательно, даже пристально смотрит на него. Из-за его взгляда кажется, что Ушиджима обладает удивительной способностью проникать в его разум и отсеивать всякий бред. Ацуму, возможно, и не знает Киеми так хорошо, как Кагеяму, Суну и Мэйана, но он знает больше, чем говорит; может быть, Киеми рассказал Ушиджиме о своей привычке отправлять странные письма, особенно Ацуму. Может быть, он жаловался на то, что Ацуму никогда не отвечает, и поэтому перестал это делать. А разве Киеми не знает, что ход переходит к другому игроку только после третьего промаха? Но Ушиджима ничего из этого не знает. Он не читает его мысли и не интерпретирует его молчание как нечто большее, чем оно есть. Вместо этого он пожимает плечами, как бы говоря: «Стоило попробовать», и на мгновение Ацуму видит очертания того страшного центрального блокирующего Шираторидзавы, чье «Хорошая игра», сказанное Суне, прозвучало как вой клаксона. — Просто похоже на то, что ты мог бы отправить. Ацуму не будет упоминать, что в его переписке с Суной уже несколько недель нет ни слова. Вместо этого он фыркает и скрещивает руки. — Он же в классе, для поступления в колледж, да? Знаешь, они довольно странные, — говорит Ацуму, словно никогда не смотрелся в зеркало. — Хм… — Ушиджима выглядит так, будто активно обдумывает его слова. Это то, что Ацуму в нем ценит — всегда можно понять, когда он о чем-то серьезно размышляет, в отличие от некоторых странненьких (Инунаки), которые не подают даже намека, что что-то замышляют. — Думаю… возможно, ты прав, Ацуму, — Конечно, прав. И больше ничего не происходило до этого сезона. Он радовался, когда Хината присоединился к команде, и хихикал, когда Сакуса подписывал контракт, потому что это еще одна упущенная возможность для него победить Хинату во имя победы над Ушиджимой или чего-то в этом роде. (К сожалению, некоторая любовь Осаму к историческим романам передалась и ему, но только один из них научился вальсировать благодаря этому.) Сакусе повезло, что никто не удивлен маске, потому что удрученное выражение лица, которое у него появляется, когда он осознает, что Хината тоже в «Шакалах», очень заметно, несмотря на то, что видны только его глаза. Кроме того, за те несколько лет, что они были не в одной лиге, Сакуса для него не представлялся чем-то бóльшим, чем потенциальный товарищ по команде или соперник, пока он не понял — через неделю после переезда Сакусы в Хигасиосаку — что есть ужасный третий вариант, который он никогда не рассматривал: сосед по квартире. Киеми — ужасный сосед по квартире. Он пылесосит в полшестого утра, потому что любит делать это перед утренней пробежкой, и это нарушает настрой Ацуму, когда тот занимается йогой на рассвете. Посуду ему нужно мыть сразу после того, как Киеми поест, даже если кто-то другой в этот момент готовит на кухне и обещает помыть его кастрюлю, как только закончит. Всякий раз, когда он видит жука, или пылинку, похожую на жука, или листок, залетевший в окно, или чей-то невыброшенный чайный пакетик в полумраке общей гостиной в половине четвертого утра, когда он не мог уснуть из-за тревоги, предшествовавшей игре с EJP, он кричит и угрожает поджечь все вокруг. Это сильно нарушает спокойствие Ацуму. Но он стискивает зубы и терпит, даже когда Киеми переносит блендер на новое место и никому об этом не говорит. Ацуму узнает об этом только когда пытается приготовить восстанавливающий смузи после тренировки, дважды обыскав каждый шкафчик, и находит его наверху, в месте, куда можно попасть только по стремянке или в бреду. Место явно не подходит тому, кому нужно окунуться в ледяную ванну после растяжки мышц, о существовании которых он даже не подозревал. И он молчит, когда Киеми выбрасывает его изысканный пудинг, потому что «срок годности истек, Мия», хотя каждый знает, что это всего лишь предположение. Последней каплей становится ситуация (но ему все же удается промолчать), когда Киеми брызгает ему в лицо антисептиком после того, как он чихает. И он не может сказать ни слова, потому что… — Нет, правда, я хочу, чтобы ты объяснил мне, — говорит Осаму, формируя новый онигири с начинкой, которую он тестирует, — натто и мед, Ацуму сейчас при смерти. — Это потому что я его сэмпай или как там, — ворчит Ацуму. Он слишком отвлечен, чтобы придумать что-то другое, слишком занят тем, что наблюдает, как Осаму запихивает в онигири большое — откровенно говоря, незаконное — количество натто. Как оно вообще помещается? Где структурная целостность? У риса ведь не так уж много внутренней опоры, правда? — А Сакуса об этом знает? — Осаму прошел долгий путь от мысли, что Сакуса — нераскаявшийся повеса, пытающийся совратить девственно чистого Ацуму, но насколько это связано с реальным личностным ростом, а не с тем, что сейчас Осаму читает книги о финансах и самосовершенствовании? Ацуму хмурится. — Да, я уверен, что так и есть. — Даже несмотря на то, что он постоянно присылает тебе грубые письма? — По-видимому, это чувство взаимно. У Сакусы до сих пор лежит стопка этих открыток, и он, похоже, готов потратить значительную часть своей зарплаты на марки, потому что вместо того, чтобы использовать голос и поговорить с Ацуму о своих проблемах и вопросах, примерно раз в неделю Ацуму забирает почту и находит в ней письмо от Сакусы, обратный адрес которого совпадает с адресом получателя, потому что они живут через коридор друг от друга. — Разве ты не перегружаешь почту? — говорит Ацуму, садясь за один из столиков в гостиной, прямо напротив Сакусы, который потягивает свой предтренировочный коктейль. Он корчит мерзкое выражение лица или просто всегда так выглядит? Мир, возможно, никогда не узнает правду. — Можешь просто просунуть это под мою дверь, раз мой поклонник хочет отправить мне письмо, Оми-Оми. Отвращение на его лице усиливается, и он фыркает. — Я понятия не имею, о чем ты говоришь, Мия. Письмо в его руках говорит об обратном, но как бы Ацуму ни давил на него, Киеми отказывается разговаривать об этих письмах лично. Словно они застряли в этом состоянии на расстоянии; поскольку Ацуму так и не ответил на первые несколько писем, тому проще и комфортнее молчать, даже если способность Сакусы притворяться, что он на другой планете, превосходит всякое понимание. Ладно. Все в порядке. Он знает, что в них. Жалобы на чистоплотность Ацуму, или на то, что он поет во время уборки, или на слишком сильный запах его шампуня, или на то, что он виноват в липкости столешницы, хотя Ацуму почти уверен, что это из-за Бокуто. Все это мелочи. Обычные вещи, которые могли бы вывести из себя соседа. Но, по большей части, он исправляет свои вредные привычки. Возможно, это ради товарищества или командной гармонии, а может, потому что недоверие на лице Сакусы всякий раз, когда Ацуму заметно меняет свое поведение, довольно милое, хотя он и будет припоминать все это до гробовой доски. Как бы там ни было. Это работает, и они с Сакусой сближаются. Письма не прекращаются, и Ацуму они нравятся.

***

Однако ему не нравится, что Ушиджима настаивает на том, чтобы писать ему только каомодзи. — Я не понимаю твои иероглифы, Ушивака, ты не можешь выражаться словами? — записывает он голосовым сообщением в последней попытке вразумить его. «¯\(๑❛ᴗ❛๑)/¯» — отвечает Ушиджима. 4. Даже если со временем они с Сакусой сблизились, Ацуму все равно удивляет, что он и Комори так или иначе связаны родственными узами. («Ты уверен, что вы кузены? И вы не подобрали его где-нибудь в поле, как инопланетянина?» — шепчет Ацуму, будучи слегка навеселе от шампанского на гала-вечере V-лиги, на ухо Комори, не подозревая, что его голос достаточно громкий, чтобы его услышал Сакуса и что ему придет еще одно письмо по этому поводу. — Кие — не супермен, Ацуму! — шепчет в ответ Комори. И он, должно быть, тоже немного навеселе от шампанского, потому что хихикает Ацуму на ухо, когда выражение лица Сакусы становится более хмурым. — Но иногда я все-таки задумываюсь… Последнее, что Ацуму помнит с той ночи, — это широко раскрытые глаза Комори, когда Сакуса протянул руку, чтобы забрать его полный бокал шампанского и спасти кузена от беды. Хм. Может быть, он все-таки супергерой.) Дело не только в том, что Комори — лучик солнца в пасмурный день, непринужденный создатель настроения, ценный игрок и талантливый либеро, чье присутствие может как укрепить, так и разрушить оборону команды —

— Ладно, Мия, хватит. Ты влюблен в моего кузена или как?

— дело в том, что он еще и зануда, и, возможно, именно в этом проявляется семейное сходство. Видите ли, Киеми очень прямолинеен. Он тычет вам прямо в лицо и называет неудачником, или говорит, что не терпит придурков, без умолку болтает с тобой, пытаясь выяснить, как ты вообще смог победить Вакатоши в «Марио Карт», чего уж там. (Это не вина Ацуму, что Ушиджима получил внезапный удар синим снарядом. Это Суна пытался застать Ацуму врасплох.) А Комори хитер. Ты думаешь, что он творит только добро, а потом внезапно он заставляет тебя взять на себя его волонтерскую смену, или крадет твой десерт прямо у тебя под носом, или сговаривается с Суной, чтобы выставить тебя придурком в Инстаграме. И ты прощаешь его, потому что он такой милашка. — Серьезно, Ацуму, ты в него влюблен? — фыркает Киеми, прищурив глаза от подозрения, которое очень ему подходит, как один из украденных носовых платков Ушиджимы. Вот почему Ацуму, несмотря на все тревожные сигналы, ни единой секунды не удивился, что Комори подошел к нему после их последней игры. Тревожный сигнал номер один? Он выглядел слишком счастливым после поражения, но, возможно, Ацуму просто проецировал свои чувства. — Эй, Ацуму! — сказал он, обнимая Ацуму за плечо и показывая обычный конверт. — Хорошо сыграл сегодня! — Да! — Ацуму слегка посмеялся, пытаясь оттолкнуть прикосновение Комори, но либеро прилип аки пиявка, а Ацуму устал как собака, поэтому вскоре сдался. — Ты тоже. Что у тебя там, Комори? Письма от поклонников? Комори хихикнул. Второй тревожный сигнал: Комори не хихикает в трезвом состоянии. Он громко смеется, когда по-настоящему счастлив, и нервно, шепотом, смеется, когда Сакуса делает что-то социально неприемлемое, и ему приходится оттаскивать его, чтобы избежать серьезного позора для их семьи. Он хихикает только тогда, когда шампанское льется рекой или когда он собирается разрушить чью-то жизнь, так же, как Суна выглядит счастливее всего, когда собирается опубликовать новую компрометирующую фотографию Ацуму. — Вот эта древняя рукопись? — он помахал письмом; оно было жестким, словно набитым картоном. — Нет, мне не так уж часто приходят письма от поклонников, Ацуму, в отличие от тебя! — глаза Комори широко распахнулись, и Ацуму почувствовал какой-то укол волнения, который позже, как он осознает, был первобытным страхом. — На самом деле, это и есть для тебя! — Зачем тебе письмо для меня, Комори? — Ацуму, только что одержавший победу, не привык задавать вопросы, но это было и не так важно. Комори энергично кивнул. — Да! Это от Кие — он оставил его дома, когда мы в прошлый раз приезжали на каникулы. Уверен, он хотел отправить его тебе! Знаю, он тебе письма шлет пачками. — Мне не нравится твой тон, сечешь? — проворчал Ацуму. Комори сунул ему письмо. — А я просто оказываю услугу своему любимому кузену. Третий тревожный сигнал? Киеми никогда не пропускал ни одного письма; он бесстыдник, способный писать гневные статьи на самые разные темы, от смутно нормальных (Ацуму высыпал слишком много общих семечек подсолнуха для своего йогурта на завтрак) до непрестанно навязчивых (три недели подряд он критиковал Ацуму за его туалетные привычки). — Ты уверен, что это письмо для меня? — спросил Ацуму, осторожно зажав его пальцами, словно это была боевая граната, а Комори держал в руке чеку. — На нем написано твое имя, не так ли? — Комори отстранился от Ацуму и пошел по коридору в сторону раздевалки EJP. — Сделаешь мне одолжение? Открой это перед Киеми, хорошо? Я хочу, чтобы он знал, что ты его получил! — Ага… — Ацуму кивнул, и он мог бы сказать что-то еще, задать вопрос или даже открыть письмо прямо здесь и сейчас, наплевав на требования Комори, но в тот самый момент на его телефон пришло уведомления, и он узнал, что Суна прямо сейчас выкладывает про него компрометирующий материал, вероятно, потому что он все еще немного сучий потрох, когда дело касается поражений. Письмо пролежало в сумке Ацуму два дня — которые он потратил на то, чтобы разобраться с ущербом, нанесенным Суной его репутации, пообещав Фостеру и Мэйану, что он никогда больше не будет примерять костюм талисмана «Онигири Мия», и опубликовав три отдельных соблазнительных фото на своем аккаунте, чтобы отвлечь своих подписчиков, — прежде чем он вдруг вспомнил о нем. Сакуса, сидящий напротив него за завтраком и капающий молоком на поверхность стола, не вытирая сразу же, — именно на это он недавно жаловался Ацуму в письме на прошлой неделе, — напомнил ему об этом. — Что ты делаешь? — Сакуса усмехается, когда Ацуму начинает рыться в своей сумке. — Подожди секунду, прежде чем ты начнешь допрашивать меня с раскаленным утюгом, Оми. Твой странный кузен попросил меня об услуге. Ацуму не нужно поднимать глаза, чтобы понять, что Сакуса борется с двойственным желанием защитить Комори и одновременно с отвращением спросить, какую услугу Комори от него может пожелать. — Ага! Вот! — Ацуму вытаскивает письмо из сумки, немного помятое по углам — вероятно, из-за огромной металлической бутылки с водой и коллекции брелоков-гача, которые по закону классифицируются как оружие в сорока семи странах и однажды доставили ему неприятности во время поездки по туристической госпрограмме, — и поднимает его вверх. — Услуга. Напротив него Сакуса замирает. — Что. Это. Такое? — он произносит это так, что предложение звучит не как вопрос, а скорее как набор слов, которые ему пришлось выдавить из себя в надежде, что кто-то — более проницательный слушатель, вероятно, — услышит заложенный под ними вопрос. К несчастью для Сакусы, Ацуму живет через стену с Бокуто и полночи слушал песню кейпоперов, которой Бокуто так увлекся, поэтому в его голове звучит только «Girls’ Generation». Когда он открывает конверт, то обнаруживает — как и ожидал — открытку с надписью «Ты в моем списке придурков». — Что я натворил на этот раз, Оми? — говорит он, настолько сосредоточившись на открытке, что не замечает, как глаза Сакусы расширяются от ужаса, когда он берет ее в руки. — Я не помню, когда ты в последний раз уезжал домой, но, может, ты очень расстроился из-за всех этих викторин, которые я отправлял в чат? Мне это показалось забавным, и разве ты не хочешь знать, кто из игроков V-лиги, скорее всего, может стать твоим лучшим другом? Ты не поверишь, сколько раз мне пришлось пройти эту викторину, чтобы получить Арана! — Семь, — говорит Сакуса. — Семь р… подожди, ты помнишь? — Ацуму поднимает глаза, недоумевая, что Сакуса смотрит на него с крайне подозрительным видом, словно он держит в руках последнюю странную шоколадную конфетку Тендо, которую тот так любит. — Я упоминал об этом только один раз. — Мия, мне нужно, чтобы ты ответил мне на кое-что и ответил честно. Откуда ты взял это письмо? — говорит Сакуса с осторожностью человека, который просит малыша: «Аккуратно положи нож, который случайно попал к тебе в руки, бусинка». Ацуму не нужна нянька. — Это письмо адресовано мне, — он указывает на свое имя, написанное небрежной каной на конверте размашистым почерком Сакусы, возможно, чуть более волнистым, чем обычно. — Это мое письмо. — Мне нужно, — Сакуса делает глубокий вдох, — чтобы ты вернул мне его. Дело в том, что, несмотря на то, что их все называют придурками, и несмотря на то, что они пришли к этому дурдому честно, их пути не могли сильно отличаться. Киеми был странным парнем, отчаянно жаждавшим дружбы с теми, с кем, по его мнению, оно стоило бы того, поэтому его мудацкое поведение всегда было ответом на что угодно, будь то критика людей, выходящих за рамки дружбы (например, Ацуму, независимо от того, насколько хорошо они вместе выступают на соревнованиях), или защита своих друзей (Ацуму получил три письма подряд с отчитываниями за то, что осмелился предположить, что фиолетовый клетчатый костюм Ушиджимы — это преступление против моды). Ацуму, тем временем, был странным парнем, у которого всегда был брат, а Осаму был — бесспорно, без всяких сомнений, спросите любого из Инаризаки, и вам скажут то же самое — еще страннее. Это означает, что Ацуму знает лучшую защиту от странненьких. В общем, когда Сакуса совершенно неожиданно бросается через стол, чтобы схватить письмо, Ацуму уже стоит на ногах и уходит, разворачивая открытку, а Сакуса с грохотом — вместе с йогуртом Ацуму — падает на пол. — Ха, Оми! Ты меня не перехитришь, — хихикает Ацуму, его желание быть хорошим примером для Сакусы и хорошим сэмпаем как Аран рассеивается в никуда с каждым письмом Сакусы. — Надеюсь, тебе будет весело убирать за собой, пока я читаю твой последний донос из страны людей с торчащими из задницы палками. — Не смей мне угрожать оскорблениями, Мия, это ниже твоего достоинства. Сакуса изо всех сил пытается подняться, поэтому Ацуму продолжает энергично идти по столовой, рассеянно замечая, что Мэйан и несколько других товарищей по команде наблюдают за ними, словно привыкли к этому, как бегемоты не обращают внимания на мух. Он открывает открытку, услышав крик Сакусы позади себя: — Мия, не надо. Но уже слишком поздно. Ацуму уже открывает ее. На секунду он задумывается, не ошибается ли Комори; почерк хуже, чем обычный почерк Сакусы. Но затем он видит знакомый изгиб «цу» и странный способ написания «му» Сакусой, и успокаивается. Он не останавливается даже на секунду, чтобы подумать, когда именно почерк Сакусы стал для него настолько привычным, что он мог бы отличить его руку даже во сне. «Дорогой Ацуму», — начинается письмо, и Ацуму уже насмотрелся на тревожные сигналы за все это время, так что его нельзя винить за то, что он не заметил, что Сакуса никогда не обращается к нему по имени, и его также нельзя винить за то, что у него замирает сердце при мысли о том, как Сакуса произносит его имя. «Как ты смеешь?» — Как я смею что, Оми? — отвечает Ацуму. Остальные члены команды успокаиваются, понимая, что это всего лишь очередное странное письмо Сакусы — их трудно не заметить, особенно когда Сакуса начинает писать одно из них прямо в гостиной перед всеми после того, как Ацуму делает что-то, что его раздражает. — Позволь мне продолжить. Он не читает письмо вслух — ему требуется слишком много времени, чтобы разобрать некоторые иероглифы. Не может быть, чтобы Сакуса написал это трезвым. «Кто дал тебе право даже подумать о том, чтобы появиться в моей ленте в таком виде?» Ага, значит, это как-то связано с его лентами в социальных сетях. Хотя он не помнит, чтобы публиковал что-то слишком грубое во время праздников. Только фотографии семейного ужина, запоздалые снимки со свадьбы, на которой он присутствовал, а также фото бабушки Киты и остальных их друзей, поедающих жареные мандарины и испачкавших в оранжевый руки. «Ты слишком горяч, чтобы выразить это словами, Мия», — читает Ацуму и замирает на месте. — Э-э, Оми? — говорит он, быстро пробегая глазами по письму и читая гневную тираду, занимающую обе стороны открытки, улавливая упоминания о его «дурацких красивых волосах, которые выглядят такими мягкими, что мне хочется провести по ним руками, но они будут покрыты средством для укладки», о его «руках в этом блядском костюме, в таком виде тебя должны запретить на законодательном уровне» и, конечно же, «твоя улыбка — это худшее, что может быть в мире; я хочу смотреть на нее вечно». — Думаю, ты отправил мне не ту открытку. — Я ее вообще не отправлял, Мия, спасибо, что спросил, — говорит он, сарказм жалит колючей проволокой. — Ты… э-э… — Ацуму едва может дышать, потому что Сакуса — который точно написал эту открытку — медленно приближается к нему, его йогурт стекает по передней части худи MSBY, (и, черт возьми, он точно получит еще одну открытку по этому поводу, не так ли?) с каким-то (он уверен только на девяносто пять процентов) убийственным взглядом, и это, к сожалению, как раз ему нравится, — ты просто придираешься, не так ли, раз написал это письмо. Письмо, в котором подробно описывается, насколько Сакуса считает Ацуму привлекательным, как сильно он его возбуждает во время видеосъемок и в раздевалке, как сильно он хочет лизнуть… ну, знаете что, с онигири этого сделать нельзя, или, по крайней мере, не следует. Письмо, которое — если говорить слишком подробно — служит признанием, потому что ближе к концу оно перестает рассказывать о теле Ацуму и начинает рассказывать о мелочах, которые Ацуму делает и которые Сакусе не могут не нравиться. То, как он высовывает язык, когда сосредоточен, и как он до тошноты хорош в массаже, и всегда предлагает его Сакусе, который — летит как тупой мотылек на похотливый свет — всегда соглашается. Самое важное — это то, как Ацуму (когда он все-таки соглашается с тем, что жалобы Сакусы обоснованы) меняет свое поведение к лучшему. Больше никаких капель молока. Подсолнечные семечки для Сакусы. Он так и будет одерживать победу над Кагеямой при любой возможности, но проблемы Сакусы больше направлены на Карасуно в целом, и кроме того: победа MSBY над «Адлерами» — это победа для них обоих. Он все еще держит открытку — зажатой между пальцами — когда Сакуса подходит к нему. Остальные члены команды затаив дыхание наблюдают — ну, Бокуто, конечно, потягивает свой протеиновый коктейль, потому что ему нужно было быть у тренера пять минут назад, но все остальные заворожены — ожидая следующего шага Сакусы. Ацуму тоже не уверен в том, что будет. Когда Сакуса выхватывает письмо из его рук, чтобы прочитать его, все еще стоя так близко к нему, что кончики их кроссовок соприкасаются, Ацуму вдруг хочет занять их чем-нибудь другим. Например, может, талией Сакусы. Если, конечно, это не слишком вызывающе. — Ох, — морщится Сакуса. — Я был так пьян, когда писал это, Мия. Это настолько неловко, насколько я и помню. Я думал, что сжег его, — он закрывает глаза, словно пытаясь покопаться в провалах памяти и потерянных воспоминаниях о персиковом соджу, который так любит Комори, и открывает их, когда ничего не находит. — Не могу поверить, что мой кузен это сохранил… По крайней мере, он признает, что написал это. Это уже лазейка. Это… это хороший знак. Ацуму до этого момента не особо задумывался над этим: знаете, над тем фактом, что человек, который ненавидит смущаться, который скорее умрет, чем вспомнит, как споткнулся перед толпой, или который нанял целую службу, чтобы удалить из интернета как можно больше своих фотографий в этом проклятом костюме талисмана, который тратит десять минут на подготовку к походу в круглосуточный магазин в половине второго ночи, о котором Мэйан не должен знать, странно снисходителен к письмам Сакусы. Они регулярно его смущают, заставляют чувствовать себя неловко, тревожно и остро осознавать все свои недостатки, но есть часть него… которая их любит. Полагается на них. Первые несколько писем напомнили ему, что он может вывести кого-нибудь из себя. Остальные? Те-почти-сто, что были сложены в чуть бóльшую коробку и тщательно спрятаны наверху его шкафа? Они говорят ему, что кто-то его видит. — Знаешь что, Оми? — спрашивает Ацуму, облизывая губы и нервно впиваясь пяткой в ​​землю. — Мне больше нравится, когда ты зовешь меня по имени. Он указывает на верхнюю часть письма, где, словно маяк, красуется надпись «Дорогой Ацуму». Кана написана неуверенно, словно Сакуса не привык писать их в таком порядке, но они там есть. Это свидетельствует о том, что что-то назревает, что-то, о чем даже Ацуму не подозревает. — Правда? — Сакуса замирает, но он смотрит на Ацуму, а не на открытку; он точно знает, что написал и где. Комори — зануда, но зануда с большим сердцем. Это не уловка и не попытка смутить кого-либо из них. Он просто помогает, подталкивая кузена. — Да, — говорит Ацуму, наклоняя голову и наблюдая за движением Сакусы. — Мне и слова твои понравились. Что-то слегка трепещет в груди; может, оно дойдет до Сакусы. До мотылька внутри него, летящего к свету Ацуму. — Тебе действительно понравилось, Ацуму? — спрашивает Сакуса. Он же понимает, что наклоняется ближе? — Ага, Киеми. Мне очень понравилось… Сакуса — может, теперь Киеми, чтобы соответствовать — завершает свое признание поцелуем прямо в губы. Он также крадет несколько вдохов. Их штрафуют за публичные проявления нежности. Ацуму думает, что MSBY просто завидует. 5. Встречаться с Киеми во многом похоже на то, как если бы они с ним не встречались; просто теперь много целуются. И больше держатся за руки — что Киеми, вопреки всему, нравится. Когда Ацуму спросил об этом, потому что «разве у тебя нет пунктика насчет касаний, Оми-Оми?», Киеми просто пожал плечами. — Ощущение от прикосновения к твоей руке, наверное, перевешивает дискомфорт. Когда Ацуму думает о письмах, о том, как у него внутри все сжимается от смущения, и о том, как ему стало тепло от них, он думает, что понимает. Есть и еще кое-что… ну… Им, конечно же, не разрешено жить в одной комнате во время поездок, поэтому Бокуто меняется комнатами с Киеми в общежитии, чтобы они могли спать в одной постели, и никто не беспокоился о том, что в упомянутой постели происходит. По взаимному согласию, находясь на пике своей карьеры, они не хотят ничего афишировать. Они рассказывают своим друзьям и семье — тем, кому доверяют, и оба — Комори и Суна — ведут себя немного уклончиво, ох уж эти интриганы, — но держат это в секрете от социальных сетей, по крайней мере, пока. Возможно, ближе к завершению карьеры. Возможно, после того, как они выиграют золото. Слишком много «возможно», но они ведь вместе, ведь так? Это главное. Все это, конечно, означает, что Ацуму не изменил своих привычек в Инстаграме, вплоть до соблазнительных фотографий. Только теперь, в дополнение к скриншотам и шуткам в групповых чатах, высмеивающим его, он также получает… — Ну и что это, блядь? — говорит Осаму, бросая стопку писем и поднимая вверх одно знакомое письмо. Он и Осаму вернулись к маме на каникулы, и Ацуму четыре дня назад выложил селфи в очень обтягивающем свитере со взбитыми сливками на губах с очередной вечеринки бабушки Киты, посвященной выпечке. — Почему твой герой-любовник присылает тебе письма? У него же есть телефон, разве он не может просто написать тебе сообщение? — Знаешь, Саму, я скучаю по тем временам, когда Оми был моим поклонником и негодяем из большого города, пытавшимся меня развратить. Разве ты не можешь отмотать к тому времени, когда я был прекрасной девицей в беде, а ты защищал мою невинность и все в таком духе? — Ацуму тянется за письмом, но знает брата: Осаму точно откроет это письмо сам, потому что он годами таил обиду из-за того, что не смог прочитать первое письмо, защищая невинность Ацуму или что-то в этом роде. — Я повзрослел, я теперь взрослый, — говорит Осаму, хотя на его лице видны следы слез от ежегодного пересмотра «Гордости и предубеждения». — Я читаю другие книги; я знаю о секстинге, культуре случайных связей и мельницах для перца… — Ты имеешь в виду Grindr, и я очень жалею, что против своей воли узнал, что тебе о нем известно, Саму, — стонет Ацуму, смирившись со своей судьбой. Тот факт, что Осаму перешел от исторических любовных романов к современным, — это всего лишь три полки в книжном магазине, а не существенный личностный рост. Он достает открытку. «Ты в моем списке придурков», — гласит надпись, и Осаму хмурится, а лицо Ацуму расплывается в глупой, легкой улыбке. — Он все еще присылает тебе эти открытки? Разве вы не встречаетесь? Разве ты ему не должен нравиться? — Я ему нравлюсь, Саму. На самом деле, — Ацуму многозначительно поднимает брови, — я ему очень нравлюсь… — Ладно-ладно, суть понятна, не нужно так говорить, — Осаму, откашлявшись, открывает карточку, готовясь прочитать ее вслух. — На какую твою странную привычку он решил теперь обидеться, а? На то, что ты храпишь? На то, что ты добавляешь слишком много сахара в яйца? На инцидент с софтболом? — Я бы хотел, чтобы ты никогда не родился. — Я бы хотел, чтобы ты никогда не родился, — глаза Осаму буквально сверкают, когда он просматривает письмо, ожидая новостей о последнем конфузе Ацуму. Ацуму жалеет, что у него нет фотоаппарата, чтобы запечатлеть тот момент, когда лицо Осаму мрачнеет из-за того, что, должно быть, написал Киеми, его мерзкая ухмылка сменяется ужасом, после чего он начинает притворно давиться, бросает открытку на стол и убегает. — Так тебе и надо за то, что суешь нос, куда не просят! — Ацуму хихикает, когда Осаму удаляется в их спальню, беря открытку, чтобы прочитать ее самому. «Дорогой Ацуму, Это вопиющий грех, как аппетитно ты выглядел в своем посте в среду, без меня рядом, чтобы облизать твою…» Знаете что? Он прибережет ее на черный день. Киеми купил огромную стопку таких открыток еще в средней школе, отчасти в шутку, но в основном потому, что в «Донки» была большая распродажа. Хотя Ацуму — единственный, кому он осмелился их отправить. Приятно, что он так сильно его раздражал. +1 Киеми ведет себя странно последние несколько дней, но списывает это на обычное волнение перед отпуском. Это их короткий перерыв между сезоном V-лиги (Киеми уже три года подряд капитан MSBY), европейским сезоном (Ацуму играет за команду во Франции, потому что Киеми отпустил бы его за границу только в том случае, если бы тот жил в шаговой доступности от шоколадного магазина Тендо) и всей этой фигни по туристической госпрограмме. Некоторые люди расцветают во время перерыва. Другие, как Киеми, Кагеяма или даже — кто бы мог подумать — Хошиуми, становятся вялыми. — Знаешь, — говорит Ацуму, щурясь через спинку дивана на Киеми, который расхаживает взад-вперед в квартире, в которую они въехали два года назад, и которая стала для Ацуму домом так же, как и волейбольная площадка, — есть более простые способы протереть дыру в ковре. Могу я предложить наждачную бумагу? — Отстань, Ацуму, — но Киеми все равно останавливается, вздыхает и кладет руки на комод, который Суна называет охуительно уродливым, а Иидзуна утверждает, что он сделан по последнему писку моды. — Я заварю чай. Можешь забрать почту? Он просит Ацуму забрать почту всю неделю. — Ты ждешь какое-то письмо или что-то еще? — спрашивает Ацуму, но все равно надевает ботинки. Что угодно, чтобы успокоить нервы Киеми. — Кое-что еще, — мрачно отвечает Киеми, когда дверь закрывается за ним. Его парень — со странностями, но он принадлежит Ацуму, и это главное. Они вместе достаточно долго, чтобы Ацуму знал, какой галстук кому принадлежит в их общем шкафу, чтобы Ацуму искренне ждал перерыва между сезонами, чтобы провести с ним время; Ацуму пережил с ним достаточно, чтобы думать, что это может быть навсегда. Получение этой квартиры — своего рода базы в Токио, где тренируется сборная Японии и которая является удобным местом для отдыха, особенно учитывая, что Осаму открыл неподалеку еще один филиал «Онигири Мия» к большой радости старого связующего Бокуто, — стало важным шагом в демонстрации их взаимного доверия. Суна назвал его сумасшедшим за то, что он снял квартиру, которой почти не пользовался, особенно после подписания контракта с зарубежной командой. Тендо — который стал чем-то вроде друга, к ужасу Ушиджимы и Суны — сказал, что это «абсолютно романтично, Мия. Спасибо, что рассказал мне свою историю жизни, я уверен, что ничего из этого не является ни постыдным, ни безумным. А теперь попробуй эти карамельки? Я сделал их, думая о тебе». Странный карьерист, как и все они. Ацуму он нравится, даже если его конфеты пугают. Он хватает почту, не слишком внимательно рассматривая ее, и разбирает, вернувшись в квартиру. — Оми? — зовет он, замечая две чашки на столе, но не своего парня. Наверное, он в ванной. Сидя за столом, он перебирает стопку. Счета, свадебное приглашение — видимо, они стали достаточно близки с Хошиуми, кто бы мог подумать — обычный мусор, за исключением… — О? Что это? Это письмо. Тяжелое, как будто внутри картон. Обратный адрес — их собственный. Киеми не присылал ему открыток целую вечность. — У меня закончились, — объяснил он пару лет назад, когда Ацуму спросил об этом. — В мире не так много открыток, и к тому же, ты здесь — я могу просто сказать тебе, когда ты снова попадешь в мой список придурков. И он попал. Его телефон почти сразу завибрировал от сообщения.

«Ты в моем списке придурков за то, что задаешь слишком много вопросов.»

Так что Ацуму, конечно же, сейчас этого не ожидал. — Что ты вытворяешь, Оми? — спрашивает он, думая, что в пустоту. — Открой, — удивляет его хриплый голос Киеми. — Посмотри, что внутри. Он ставит перед ними кружки с чаем — ходзи-ча, любимый чай Ацуму — и садится напротив него. На секунду его взгляд останавливается на письме Хошиуми и задерживается на нем, прежде чем он откашливается. — Давай, Ацуму. — Ты ведешь себя странно. Ты уверен, что у тебя нет температуры или чего-то такого? — Ацуму наклоняется вперед, чтобы прикоснуться к его лбу, и Киеми послушно принимает прикосновение, пока Ацуму не согласится, что он здоров, что просто клинически абсурдно. Он не спеша взъерошивает челку Киеми, и его парень — его партнер, его будущее, его жизнь — подается навстречу его прикосновению. Затем он достает открытку. навечно «Ты ^ в моем списке придурков», — гласит надпись на открытке, маленькая стрелка указывает вверх на новое слово. Ацуму хмурится. — Я думал, с письмами покончено, — бормочет он, раскрывая открытку. «Дорогой Ацуму, Хотя прошло уже много времени с тех пор, как я отправлял тебе подобные письма, я посчитал разумным возобновить традицию и отправить тебе, надеюсь, последнее. За эти годы ты попал в мой список придурков –» Ацуму фыркает. — Ты такой странный, Оми-Оми. «— по множеству причин, полный список которых настолько длинный и детальный, что я просто не буду вдаваться в подробности здесь, потому что это выйдет за рамки ограниченного места, которое предоставляет мне эта открытка. Хотя я воспользуюсь случаем, чтобы попросить тебя прекратить пользоваться моим шампунем, зная, что он испортит твои волнистые волосы, Ацуму. —» — Но он так приятно пахнет, Оми, — жалуется Ацуму. Странно, что Киеми так и молчит, но он продолжает. «— но я понимаю, что все это было временным и недолговечным. Ты мог исправить любую из проблем, которые я озвучил, — и ты действительно исправил многие из них — и убрать себя, хотя бы на время, из моего списка. Я понял, что стало крайне важно наконец сформулировать причины, по которым ты оказался в этом списке навсегда.» — Ты меня так сильно ненавидишь, а? — Ацуму легонько пинает Киеми носком стопы под столом и протягивает руку, чтобы переплести их пальцы, игнорируя резкий вздох Киеми. «1. Когда тебя нет рядом — из-за тренировок, из-за твоей команды, из-за поездки домой — мне не хватает того, чтобы просыпаться рядом с тобой, как бы сильно ты ни храпел по ночам. 2. Ты каким-то образом запомнил каждый мой рассказ; хотя иногда ты используешь их во зло — я все еще не простил тебе прошлый Новый год — но это все равно приятно осознавать.» — Оми? — едва дышит Ацуму. — Продолжай читать, — голос Киеми полон чего-то, и Ацуму не может понять, чего именно. Список, кажется, никогда не закончится; как и некоторые из предыдущих писем, он занимает всю открытку, но на этот раз это перечисление всего, что нравится Киеми в нем, а не выражение недовольства. Например: «17. Ты готовишь мне тонкацу, хотя терпеть не можешь свинину на вкус.» И: «29. Помнишь, как ты изменил расположение нашей посуды в шкафах, потому что считал это неэффективным использованием пространства? Ты был прав.» А также: «45. Ты присылаешь мне шоколадки Тендо при любой возможности, хотя он каждый раз заставляет тебя пробовать все более странные вкусы.» И затем: «67. Я не могу припомнить ни одного дня, когда бы ты не научил меня, что значит любить кого-то другого.» Каждая новая причина, какой бы банальной, нежной или почти неловко сентиментальной она ни была, заставляет его сердце бешено колотиться в груди. Он крепче сжимает пальцы Киеми, читая каждую из них. Иногда он чувствует, как на глаза наворачиваются слезы. В другие моменты он едва сдерживает смех. Как бы то ни было, он переполнен любовью. И тут он доходит до последних строк. «82. Каждый день с тобой кажется вечностью, в самом лучшем смысле этого слова. Подними глаза, Ацуму.» Это требование еле втиснуто в конец, где Киеми явно не хватило места. На мгновение Ацуму замирает на месте. Это совсем другое чувство неловкости: быть застигнутым врасплох, неподготовленным — в разных носках, один ярко-зеленый, другой с лисами — и ошеломленным откровением, написанным на виду у всех, что тебя кто-то любит. Дышать почти невозможно. — Подними глаза, Ацуму, — говорит Киеми, нежно сжимая его руку, и Ацуму — как и годами ранее — слушает и повинуется. Он поднимает глаза. — Оми? — вздыхает он, роняя письмо. Кольцо. В свободной руке Киеми лежит массивное золотое кольцо, инкрустированное крошечными бриллиантами, в черной коробочке MSBY. Оно дрожит, словно Киеми нервничает, и когда он поднимает взгляд, чтобы встретиться с глазами Киеми — с недоверием или восторгом, но, вероятно, и тем, и другим — его глаза сверкают тем же светом, что и драгоценные камни. — Ацуму, — говорит он, хотя его слова говорят сами за себя, и до него доходит, почему он так странно себя вел из-за почты всю неделю, — ты станешь моим мужем? Киеми такой странный, но Ацуму ему не уступает. Первое письмо Киеми к нему — в котором не было ничего, кроме язвительных замечаний и редких намеков на то, что он действительно верит в мастерство Ацуму в волейболе — до сих пор прожигает дыру в коробке в его шкафу, оно путешествует с ним из отеля в квартиру, из страны в страну, как воспоминание о человеке, в чьей шкуре он изо всех сил старался жить. — Ацуму? — Киеми подталкивает Ацуму, но тот не отвечает. Он отпускает руку Киеми, но едва тот успевает нахмуриться, как уже через стол обхватывает его щеки ладонями, пытаясь вернуть улыбку. — Конечно, я навсегда окажусь в твоем списке придурков, Оми, — говорит он, ухмыляясь и пытаясь скрыть слезы, подступающие к глазам, — конечно, я стану твоим мужем. Но пути назад не будет. Я — раз и навсегда. Ты никогда меня оттуда не вычеркнешь. Киеми улыбается — он чувствует это под своими ладонями. Разве это не чудесно? — Даже не мечтаю об этом, Ацуму, — рука Киеми поднимается, чтобы схватить Ацуму за запястье, почувствовать его пульс, сердцебиение, бьющееся в предвкушении будущего. На этот раз — в отличие от того, что было после письма, которое все изменило, — Ацуму сам подходит и целует его. На вкус он сладкий; Ацуму так представляет себе вкус вечности.

***

— Оми-Оми, — говорит Ацуму намного позже, когда наступает вечер и волнение Киеми проходит, и на пальце у него появляется новое блестящее кольцо, — почему ты тогда просто не положил письмо в почтовый ящик сам? — Что? — бормочет Киеми, поднимая взгляд от книги. — О чем ты? — Тебе не нужно было отправлять его по почте и ждать, пока оно придет; ты мог просто… подбросить его. Киеми на секунду замолкает, тыкаясь в телефон. И тут, как по команде, телефон Ацуму оповещает об уведомлении. «Ты в моем списке придурков, Ацуму.» — гласит сообщение, и он не может сдержать улыбку. — Я там, где и должен быть, — отвечает Ацуму.