чисты ли руки убийцы?

Человек улыбался. Кихун на мгновение замер. Его тело сковала незнакомая прежде истома, которой даже не было при угрозе неизбежной смерти. В горле отчего-то запершило, и он откашлялся, прикрывая рот подрагивающей рукой. – Не желаете со мной разговаривать? Смолистые глаза ведущего блестели. Это была не то насмешка, не то неправильно падающий свет. Кихун откровенно надеялся на второе. – А с кем именно я должен разговаривать? – говорил он медленно, обдумывая каждое слово. Знал, что могут бросить в ответ что-нибудь точнее и больнее. Так было несколько лет назад, так было и сейчас. Мужчина, сидящий в кресле, чуть расслабился. Тело, что было спрятано в сером костюме, как в футляре, будто стало тоньше. Казалось, это произошло неосознанно, отчего он тут же вскинул подбородок чуть выше, словно скрывая усталость твёрдостью. – Инхо, моё имя Хван Инхо. В голове что-то щёлкнуло. Воздух вокруг вдруг стал слишком плотным. Он отлично помнил это имя, но никогда не заострял на нём внимание. Джунхо упоминал его неохотно, между делом, когда они днями напролёт строили планы по попаданию на остров. Однако взгляд его при этом менялся: становился по-детски мягким и полным слепой надежды. Сону в такие моменты становилось неприятно, в груди сжималось гулко бьющееся сердце, и он отворачивался, не желая становится свидетелем чужой слабости. Пришло понимание тому смятению, которое охватило детектива, когда Кихун с доверием в глуховатом голосе спросил о человеке за маской. Тогда ему, ничего не знающему и бездумно верящему в людей, подумалось, что Джунхо ощущал вину за то, что не смог заставить Распорядителя сорвать с себя маску. Какая нелепость. – Вот как, – на выдохе прошептал Кихун. В душе скреблись бездомные кошки. Хотелось ненавидеть, осуждать и проклинать чудовище напротив. Только вот... Инхо чудовищем не был. Он был человеком, и это пугало пуще прежнего. Левая рука Хвана, до этого спокойно лежавшая на колене, дёрнулась. Чужая ладонь превратилась в кулак. Кихун нахмурился сильнее, отчего боль, «сжимающая обручем», голову стала бить пульсациями резче, будто наказывая за туполобость. Кинжал заманчиво поблёскивал. Это чувство искушения было до жути привычным. На протяжении ни одной игры ему имело место быть. Податься слабости, возненавидя себя после, или остаться человеком, но жалеть о несделанном. Пальцы дрожали в желании обхватить оружие и нанести удар – в грудь, желательно в сердце. Сердце, которое с радостью приняло бы клинок в свои тёплые объятия. Оно бы смирилось с проигрышем и было радо возмездию за грехи, которым позволило окутать себя. – Я не буду просить прощение, – говорили непроницаемые глаза Инхо. Кихун верил. Знал, что человек с фамилией Хван не пойдет на попятную. Такие люди, как он, верят, что у них не было выбора. Что все предрешено. Кем? Да чёрт его знает. Почему тогда он выбирал не брать кинжал в руки? Выбирал развернуться и уйти? Да чёрт его знает. А сердце всё стучало и стучало в ожидании милостивой смерти, которая обошла его стороной в который раз. – Господин Сон Кихун, передайте моему брату, что мне жаль. Я не хотел, чтобы он лгал. Человек остановился. Пальцы обхватили дверную ручку. – Передайте сами. «Ведь мне тоже – жаль.»