Золотая Азалия

Клод де Эльджео Обелия ненавидел балы. Не из-за музыки — придворные композиторы знали своё дело. Не из-за еды — его личный повар мог угодить даже мёртвому. И уж точно не из-за одежды — расшитый серебром чёрный камзол сидел на нём так же безупречно, как и всё, что касалось его тела. Он ненавидел балы из-за запахов. Зал Имперского Дворца был пропитан ими, как дешёвый бордель — духами. Сладкий, приторный аромат омег, пытающихся привлечь его внимание. Тяжёлый, мускусный дух альф, метящих территорию. Даже редкие представители других династий, затесавшиеся среди знати, источали свои жалкие феромоны, пытаясь обозначить присутствие. А он, Император, не чувствовал должного восхищения. Скорее досаду. Его мозг регистрировал запахи как информацию. «Герцог Адриан нервничает — его альфа-мускус стал кислым. Маркиза Вельмон близка к течке — её омега-сладость усилилась на тридцать процентов. Посол Севера пытается доминировать — распространяет феромоны подавления». Данные. Только данные. Никакого животного отклика, никакого желания подчиняться или обладать. Потому что он был Гаммой. — Ваше Величество, — голос вырвал его из размышлений. Рядом материализовался граф Эштон, разодетый в павлиньи цвета и благоухающий так, словно вылил на себя бочку духов. — Позвольте представить мою дочь, леди Арабеллу. Она только что прошла Регистрацию. Омега, запах — жасмин и утренняя роса. Идеальная партия для продолжения династии. Клод перевёл взгляд на девушку. Та покраснела и опустила глаза, её запах действительно стал гуще — смесь страха и искусственно вызванного интереса. Она была красива. Лет шестнадцать. Формирование запаха так поздно — не типичный случай. В основном он полностью формируется в период от девяти до четырнадцати лет. Но это не плохо. Крайний срок двадцать один год. Вот после него запах уже не сформируется, что гарантирует бесплодие. Таких случаев невероятно мало, но и такое случается. Впрочем, больше ничего «не типичного» Клод в девушке не заметил. Очередная омега из очередной жадной семьи. — Поздравляю с Регистрацией, леди Арабелла, — произнёс он ровным голосом. — Граф, ваша забота о династии... похвальна. Но я не нуждаюсь в консорте. — Ваше Величество, но наследник! — граф позволил себе нахмуриться. — Династия должна продолжаться. Народ ждёт. Аристократия ждёт. Альфа или омега — мы примем любого, кого вы изволите выбрать, но... — Вы забываетесь, граф. Три слова. Произнесённые тем же ровным тоном. Но запах Эштона мгновенно пропитался кислым страхом. Он поклонился и исчез, утаскивая за собой дочь. Клод снова уставился в окно, за которым раскинулся ночной сад. «Наследник». Они все твердили это слово как молитву. Альфы мечтали, что он возьмёт в консорты их дочерей или сыновей. Омеги надеялись, что их сладкий запах пробьёт его «гамма-безразличие». Идиоты. Они не понимали сути. Гамма не «не хочет» размножаться. Гамма сам решает, когда и как это произойдёт. Ему не нужна чужая матка. Не нужны альфа-сперма или омега-яйцеклетка. Его тело, пропитанное маной Обелии, способно создать жизнь из самого себя. Эссенция — так это называли древние. Магическая субстанция, заменяющая и семя, и почву. Самооплодотворение. Холодное, чистое, без чужого вмешательства. Без запахов. Без политики. Без риска, что консорт попытается влиять на наследника через кровную связь или феромоны. Клод уже пробовал. Три года назад. Ритуал прошёл идеально, мана сформировала плод в его собственном теле — мужском, не предназначенном для этого, но подчинённом его воле. Он выносил его девять месяцев. Ребёнок родился мёртвым. Бесцветные, прозрачные, как алмаз, глаза так и не открылись. Слишком чистая мана. Слишком идеальное отражение. Нет возможности для свободы души. Жизнь не терпит абсолюта. Клод не скорбел. Он просто... закрыл эту дверь. Похоронил крошечное тело в императорском склепе и вернулся к правлению. Клод не скорбел, когда его мать умерла — ему было три года от роду, он был слишком мал для полноценной скорби. Сейчас ему тридцать один — он знает, что все ещё молод, но ему кажется, что он слишком стар чтобы скорбеть по собственному сыну. Это не так. Но мысль осталась. Незавершённое дело. Ошибка, которую нужно исправить. Кошмары с маленьким бездыханным телом и широко раскрытыми алмазными глазами. Клод не скорбит. — Ваше Величество, — снова голос. На этот раз — Феликс, его личный рыцарь и единственный, кому он позволял говорить без разрешения. — Вы устали. Позвольте проводить вас в покои. Клод видит как тот склоняет голову и принимает нарочито бесстрастное лицо. Клод все равно видит его беспокойство. И его это ужасно раздражает. Клод кивнул. Они покинули бальный зал через боковую дверь, оставив позади море запахов и разочарованных лиц. В тишине коридора Феликс, как всегда, молчал. Его собственный запах — неуловимый, не до конца сформированный, почти незаметный — был единственным, который Клод переносил без раздражения. Альфа, но из тех редких, кто не может иметь детей. — Феликс, — произнёс Клод, когда они подошли к дверям его крыла. — Сегодня я начну подготовку к ритуалу. Рыцарь замер. — Снова, Ваше Величество? — Снова. На этот раз я внесу... коррективы. — Может, стоить подождать ещё немного, ваше величество? — Лицо рыцаря быстро сменялось с почтения на беспокойство и тревогу — Вы ведь все ещё не- – Феликс. Его рыцарь едва заметно вздрогнул и вновь принял бесстрастное выражение лица. Он с почтением поклонился — Прошу прощения ваше величество. — Ты свободен. Феликс вновь поклонился и вышел из покоев. Молча. Только ему спускалась с рук подобная дерзость. Император остался один в своих покоях. В ту ночь, стоя перед зеркалом в своей спальне, Клод долго смотрел в собственные глаза. Светло-голубой топаз. Цвет его души — холодной, ясной, не знающей компромиссов. А возможно, чистый и любознательный каким он был в детстве. Светло-голубой, как и любой другой цвет, можно истолковать по разному. Что означал бесцветный алмаз? Отсутствие души? Смерть? У Клода почему-то не было других толкований. Он положил ладонь на живот и закрыл глаза. Мана потекла внутрь, концентрируясь в точку. Эссенция отделилась, закружилась, начала формировать ядро новой жизни. На этот раз он добавит не только свою волю. Он добавит... зазор. Небольшое отклонение. Пространство для того, чтобы душа, которая придёт в это тело, могла дышать. Он надеялся, что она будет достаточно сильной, чтобы выжить. Ему нужен наследник. Он хотел быть папой. --- Восемь месяцев спустя Крик. Громкий, требовательный, возмущённый. Клод, обессиленный после многочасовых схваток, смотрел на свёрток в руках кормилицы. Маленькое, сморщенное личико. Крошечные кулачки, сжатые так, словно она уже готовилась драться с миром. Девочка. — Глаза, Ваше Величество, — прошептала кормилица дрожащим и восхищенным голосом. — Вы только взгляните... Она повернула ребёнка к свету. Клод замер. Из свёртка на него смотрели глаза цвета янтаря. Тёплые, золотистые, с искрами глубокого мёда. Не его голубой топаз. Не бесцветный алмаз погибшего первенца. Совершенно другой. Её глаза были яркие и теплые. Похожие на огонь. Похожие на цветы, растущие в императорском саду, с вечным именем. Похожие на жизнь. Он протянул палец, и крошечная ладошка с неожиданной силой вцепилась в него. Запах ребёнка — слабый, едва уловимый — коснулся его обоняния. Он знал, что запах формируется в подростковом возрасте, но ему казалось, что его дочь пахнет нагретым солнцем камнем и старыми книгами. — Азалия де Эльджео Обелия, — произнёс он вслух, и слова упали в тишину покоев, как камни в воду. Кормилица склонилась в поклоне. Феликс, стоявший у двери, выдохнул с облегчением. А Клод продолжал смотреть в янтарные глаза дочери. Он чувствовал странное тепло в груди, которому он не мог дать название. По его щеке потекла слеза, а на губах расплылась нежная, тихая улыбка. Возможно он ещё сможет почувствовать ту необъятную любовь, о которой столько слышал. А возможно, он уже ее почувствовал.