Red velvet

— И чего ты так долго возишься, Кобени-тян? — ворчит соседка по квартире. Кобени не ворчит в ответ, хотя с соседкой они делят много общего: кружку, бритву, упаковку прокладок и внешние черты. Соседка — девица с мультяшным, запуганным (только на вид) лицом, и двумя крысиными хвостиками за оттопыренными ушами. — Прием у императора намечается, что ли? Все корпоросы одинаковые. Ничего кроме похмелья и разочарования не жди. Кобени открывает свеженакрашенный рот, чтобы сказать — ты ошибаешься. Ошибаешься, как никогда. Однако зерно правды в словах соседки есть. Вечеринки сотрудников Бюро Общественной Безопасности заканчиваются одним: кто-то обязательно наблюет соседу на ботинки. Во время посиделок или в служебной машине — не важно. Кобени блевать не планирует, а остальные ее мало заботят. Кроме, конечно… Благополучия начальницы. Вечер обещает стать явлением из ряда вон. Кобени поправляет бархатную юбочку платья — ткань заканчивается чуть выше уровня колен, — но Кобени, привыкшая к глухой строгости офисной одежды, запертости бедер в брюках, груди — в рубашке и пиджаке, чувствует себя голой. Корсет, обшитый кружевами, приподнимает грудь. В желобке розово-белой плоти блестит скромный камушек на леске. Кобени урвала платье по скидке в H&M на зимней распродаже, а так, нарядного у нее не водилось. Кобени привыкла то донашивать за сестрой, то за соседкой, даже носки штопала, пока они не стирались в нитки и штопать было нечего. Укладка у Кобени скромная. Она сушила волосы головой вниз, чтобы создать хоть какой-то объем, а челку заколола назад. Получилось более-менее сносно. Она брызгает лаком на макушку и приглаживает волоски. Неделя закончилась ударно. Показатели колебались на среднем уровне, но крупная, успешная операция обещала их повысить. Так и случилось. На вечернем патруле Аки повезло с особым уловом — Демоном ОДИНОЧЕСТВА. Самостоятельно справиться даже лучший оперативник не способен (что не удивляет, практические занятия стали совсем паршивыми), но с подкреплением дело прошло хорошо. Сравнительно хорошо — всего-то шесть шкафчиков освободилось. За этот день Кобени раз пятьдесят поблагодарила судьбу за то, что наступила ее очередь работать с картотекой. Компьютеры в офисе старые и вредные (дискеты, визжащие дисководы, пузатые мониторы, щелкающие клавишами клавиатуры), но Кобени не стерли из реальности, как тех шестерых бедолаг. А еще, не пришлось смотреть Одиночеству в лицо, напоминает себе Кобени. Но если подумать… разве не это она делает всякий раз, когда открывает карманное зеркальце? На брифинг по итогам операции Макима явилась в приподнятом настроении и провела его быстро: заслушала краткий отчет, раздала пару указаний, потом заявила, что жертвы коллег не будут забыты и что их родным выплатят компенсации… Было и что-то еще, столь же бюрократическое, но Кобени не слушала. Ее восприятие заполнила Макима. Белое в свете энергосберегающих офисных ламп лицо с бархатистыми румянами над скулами и розовым влажным блеском на губах. Словно кто-то выточил из мрамора маску, а потом вставил два огонька туда, где полагалось быть глазам. Сегодня огоньки раскалились. Кобени посещала все брифинги, даже когда не имела к миссии не то, что прямого — косвенного отношения. Ей нравился голос Макимы-сан. Голосовые связки у нее, наверное, обшиты шелком — ее голос проходился по волосам, повторял изгибы ушной раковины, пролегал между извилин изволяционным слоем, залегал под макушкой. Голоса других отталкивали, заставляли внутренне кривиться. Голос Макимы-сан приятно слышать, даже когда она отчитывает. Аж пальцы на ногах поджимаются. А Кобени отчитывают много, до стыдобы много раз. Кобени нравится смотреть Макиме-сан в глаза. Пока мужская часть робела и заламывала пальцы, Кобени окутывало жаром, льющимся из нагретых кольцевых узоров в радужках Макимы-сан. Жар курсировал по телу, оседал в сосках и делал их такими чувствительными, что Кобени хотелось прямо посреди собрания залезть в уродливый застиранный лифчик и потрогать себя. Жар оседал между ног, в местечке, которое трогала только Кобени, представляя длинные музыкальные пальцы с аккуратными ногтевыми пластинами в бордовом лаке. К ней катили разносортные охотники — потрепанные службой, бородатые и прокуренные до костей, типа Кишибе, и демоны, и охотники помоложе, срок годности которых не превышал полугода. Этот жар принадлежал Макиме-сан и трогать его могла только Макима-сан. Кобени ощущала себя неприступной, святыней, воздвигнутой в честь величия Макимы-сан. Хотя в жизни Кобени была только одна святыня, только одна богиня… Когда формальная часть закончилась, Аки предложил Макиме-сан присоединиться к оперативникам вечером в местном баре. Химено пошутила, что борьба с Одиночеством должна продолжаться. Прошелестели вежливые, скупые смешки. Аки всегда приглашал Макиму-сан в конце недели, потому что так — вежливо и правильно. Так принято. По той же причине Макима-сан отказывала, и социальный танец фигурок из музыкальной шкатулки завершался. Начальству не стоит вмешиваться в свободное время подчиненных. Ничего хорошего из этого не выходит. Щелчок — механизм пошел на новый круг. — Хорошо, Хаякава-сан, я прибуду к семи часам. По конференц-залу прокатилась волна удивления и восхищения. Кто-то заулюлюкал. Пауэр и вовсе свистнула в два пальца. Чокнутая. Рабочая атмосфера рассеялась. Выходя из зала, Кобени думала о том, что надо поскорее перетряхнуть гардероб. Маленькая стрелка очутилась в районе восьмерки. Кобени в последний раз бросает взгляд в зеркало. Вроде макияж неплохо вышел, даже удалось спрятать неуверенность, спрятать тревогу… да что там, спрятать себя за лезвиями стрелок, затемненных скул и хайлатером. Пусть блестки отражают ее кукольную поверхность. Внутренность — только ее. Пора ловить такси. Без машины тяжело, и не только потому, что из сервиса присылают счета с цифрами, от которых двоится в глазах — на распечатках можно удавиться в шкафу. Как назло, среди водителей неизменно попадаются болтуны. Хоть в чем-то Кобени везет. Стоит ей выйти к перекрестку, как у тротуара тормозит раздолбанная серобуромалиновая Тойота. За рулем мужик лет сорока пяти в кожаной кепке, из-под которой торчит сальная седина. Он приветливо улыбается Кобени всеми семнадцатью с половиной зубами. — Че, едем-то куда, госпожа, м? — Ко… Коэндзи. — выдавливает из себя Кобени. Таксист усмехается. — «Ко-коэндзи» так «Кокоэндзи», садитесь. Кобени вползает в жаркий салон. Голову тут же мутит от химозного запаха ароматической елочки на стекле. — Вы хлопните дверью посильнее, а то она хреново закрывается, — тем же приветливым тоном продолжает мужик. Кобени слушается и бьет не только дверью, но и себе по мозгам. Машина трогается с места, утробно скрежеща металлическими внутренностями. Таксист прибавляет звук у допотопной магнитолы, и из динамиков прорывается музыка. С хрустом, с песком, но она все-таки может разобрать слова — чей-то звонкий голос вещает про синь восточного моря и про то, как все на свете заебись, когда ты успешен в Японии. Вранье. Она вроде бы госслужащая, причем из элитной структуры, а что по факту? А по факту будет здорово, если удастся дотянуть до двадцати пяти. Но песня приятная. Кобени откидывается на спинку сиденья. Острые лопатки тонут в ободранной обивке «под бархат»… и выныривают через секунду. В баре, куда они едут, наверняка будет караоке. Причем дорогие коллеги обожают добавлять элемент состязательности. Химено называет случайный номер из каталога, и тот, кому жребий достается, либо пьет, либо поет, либо то и другое по желанию. Кобени обычно предпочитала первый вариант, но сегодня… Вдруг ей достанется песня на английском? Тогда Макима услышит чудовищный акцент и поймет, что Кобени приукрасила свои языковые навыки в резюме. А дальше вывод напрашивается простой — если она соврала в такой мелочи, что насчет остального? Люди, которых Макима ловила на вранье, в Бюро не задерживались. Кобени раскрывает сумочку и лихорадочно шарит по потрепанным недрам. Жвачка, салфетки, залежавшийся презерватив… Она извлекает початую пачку сигарет и сует одну в рот слабыми пальцами. — Э, все нормально у тебя? Голос таксиста сохраняет веселый настрой, но к нему примешивается беспокойство. Оно подкупает. Располагает. Изнутри рвется десяток мелких историй — бытовуха. Утром Кобени проспала, потому что забыла вчера купить батарейки в будильник. Как итог — беготня по комнате в поисках лифчика, умывание ледяной водой и никакого завтрака. Голод пришелся как нельзя кстати. За два квартала до ненавистного, омерзительного, гадкого и такого родного офиса Бюро Кобени встряла в пробку. «Ополченец», охотник из гражданских, завалил Демона Коровьего Бешенства. Похвальная работа, но только не вполне чистая. Чистой работы с демонами не бывает. Огромная туша, на которой тут и там попадались рога, клыки, проплешины жесткой щетины и почему-то глаза, перегородила дорогу, и Кобени провела полчаса, слушая тупорылую болтовню диджеев и глядя в пол. Встречаться взглядом с мертвыми глазами демона не хотелось, но она все-таки встретилась. Заглянула в огромные блюдца, затянутые черной мазутной пленкой. В обед поболтали с копировальщицей Мизуко про дорамы и вроде бы порядок, лихорадка поутихла: Кобени даже не отвечала на вопросы невпопад, ничего не разбила и не уронила. Записала бы этот день себе в плюс… если бы не приглашение в бар. Отказаться нельзя по правилам корпоративного этикета. Вернее, не все могут себе такое позволить. Вот капитан Кишибе мог бы. Но он, как правило, не пропускает мероприятия, где подают горячительные напитки за счет Бюро. Кобени собирается с духом. Снова натягивать улыбку. Снова делать вид, что ты достаточно омертвела для того, чтобы смотреть в мертвые глаза демона и не морщиться. Никакой свободы воли. Бесит. Участливый козел за рулем уж наверняка ни разу не встречал демона. Если бы встретил — Кобени бы заметила. Кобени хочется выплеснуть события, невпопад наслоившиеся друг на друга, и добавить особый акцент на утреннем происшествии. Отчасти из злорадства. Пусть знает, как живется охотникам. Но с другой стороны… все равно, что вымазать сопли о чужой диван. Так поступать нельзя. — Ничего, — отвечает она. Даже собственный голос раздражает. Тонкий, но при этом не мелодичный. Этакая Минни Маус, только разведенная с Микки и подсевшая к тридцати на рецептурные таблетки. Самой Кобени тридцати еще нет. И вряд ли хоть одна букмекерская контора в Токио примет ставку на то, что она доберется до этой отсечки. Горизонт планирования для Кобени упирается в вечер пятницы. Если Макима-сан действительно придет, больше Кобени надо.

***

Аки однозначно знал толк в барах, но пока оставалось неясным, плюс это или минус. Просто факт. Название бар носил невыразительное. «Мираж». Больше подошло бы кинотеатру или парикмахерской, но снаружи выглядело презентабельно. Недурная, неоново-розовая подсветка на вывеске, охранник в деловом костюме у входа с лицом за баррикадой солнцезащитных очков и бритой челюстью. Рядом не ошиваются бездомные и торчки. Это возводило «Мираж» в ранг semi-приличных мест. И все равно неясная тревога не отпускала. Липла к ребрам въедливым папиросным дымом, вгрызалась в уши громким разговором из чужого сотового. Некий Хонда торчал кому-то четыреста тысяч к послезавтрашнему дню — и даже сейчас чувствовал себя комфортнее, чем Кобени. Они дружно вталкиваются в кабинку — узкую каморку, скрытую за дверью из прессованных опилок. Из мебели два столика в царапинах, узкое полукружье дивана и караоке-система. Экран телевизора на стене показывает вперемешку виды японской провинции и список песен. Указатель зависает на позиции «PLASTIC LOVE» Марии Такэути. Прежние посетители явно уважали классику. Место Кобени достается посредине. — А че мы у стойки не сели? — ноет Денджи и трясет взлохмаченными светлыми волосами. — Там мест нет, — сухо отвечает Аки, — Пятница же. — Отстой, — резюмирует Денджи. — Че ж ты так? Надо было раньше спохватиться, я хотел, знаешь, как в кино, выпить стакан залпом и потом его пустым о стойку так р-раз! Эти американские засранцы всегда так делают. Как их? Он щелкает пальцами. — Ковбои, малыш, — на помощь приходит Химено. Пока еще трезвая, но блеск в глазах, вернее, в единственном видимом глазу, не обманывает — скоро нажрется. — Я тебя вообще приглашать не хотел, — все так же спокойно говорит Аки. — Ты в паспорт свой давно заглядывал? — Жизнь бумажкой не определяется, — парирует Денджи. Есть в этой мысли своеобразная мудрость. Правда, вряд ли он сознательно ее туда закладывал. Аки смотрит на запястье. — Сейчас принесут напитки. Глаза Денджи загораются. — Во-о-о, отлично! И тогда я попробую все-таки эту херню со стаканом. Только хлипкие эти штуковины какие-то, — добавляет он, когда столик под его рукой вихляется из стороны в сторону. — Других нет, так что тебе придется смириться, — отвечает Аки. Лицо спокойное, даже суровое — не получается у него отпустить работу. Может, тоже нервы? Что если не только у Кобени в висках колотят маленькие кувалды? — Может быть, ты пробьешь стол насквозь, распорешь руку, и тогда начнется мясо! Хриплый и скрипучий голос Пауэр режет ухо. Они одного возраста — Пауэр вроде старше всего на три месяца. Кобени это выяснила, когда ксерокопировала личные дела, чтобы прикрепить к отчетам. Но голос у нее такой, будто она с рождения смолила по блоку «Лаки Страйка» в день. И все равно, даже ей караоке удастся лучше. Потому что Пауэр насрать, что подумают о ней коллеги. — Не, нихрена! Я же не дурак, чтоб стакан разбивать! — возмущается Денджи. — Конечно, ты не дурак! — усмехается Пауэр. — Ты самый конченый полудурок на свете. Еще и рубашку задом наперед надел. Денджи опускает глаза и рассматривает рубашку. Пуговицы на месте. — Обманули дурачка на четыре кулачка! — хохочет Пауэр. — Соси! — дипломатично советует Денджи. — А ты попроси! — в рифму отзывается Пауэр. От оскорблений они довольно быстро переходят на новую ступень конфликта. Денджи, точнее, его более длинные руки, отвешивают Пауэр подзатыльники. Той, чтобы ответить, приходится вскочить и перегнуться. В нос Кобени ударяет аромат мужского дезодоранта «олд спайс», из-за которого проступает кислый душок пота. Но обидно не из-за похуизма Пауэр, а из-за того, что ее грудь задевает пролаченную макушку Кобени. Лифчик этой неуемной дряни наверняка на девяносто пять процентов заполнен старыми газетами, но и старые газеты могут попортить прическу. — Пауэр-тян, пожалуйста, успокойся! — просит Кобени. Голос снова тонкий, но больше раздражает интонация. Как у обоссавшейся болонки. Макима-сан, кажется, любит собак. Но такая ей по душе не придется. Пауэр хмурится. — А че он дерется? — А ты…? — начинает Денджи, но Аки не дает ему договорить. — Заткнулись оба и сели спокойно, — велит он. — Молодежь, не задушишь, не убьешь, — улыбается Химено. — Вот тут ты ошибаешься. Молодняк дохнет на раз-два. И перечисленными, и многими другими способами. В кабинке появляется капитан Кишибе. Температура падает градусов на пятнадцать. Он извлекает из кармана плаща большую бутылку темного стекла. Всей этикетки не видно, но по части становится понятно, капитан принес сливовый джин. — Но пока они еще таскают бестолковки на плечах, пора немного разбавить дерьмо, которое хлюпает между ушей. Что скажете, м? Когда до Пауэр и Денджи наконец доходит, что капитан давал им такую нелестную характеристику, они начинают возмущаться. Однако быстро затыкаются. Спорить с капитаном себе дороже: можно доспориться до того, что придется восполнять жизни, которые им щедро раздает Вселенная. Или их просто завораживает блеск бутылки с джином. Бутылку, к слову, замечает официант и немедля пытается донести, что со своей выпивкой нельзя. Мол, у нас есть такой же прекрасный сливовый джин. Однако капитану Кишибе достаточно одного небрежного жеста, чтобы слова скомкались в горле и свели всю речь на нет. Поверженный официант скрывается за дверью кабинки. Вслед ему доносится яростный скрежет: — ВАЛИ ДАВАЙ, ПИДРИЛА! ВОВЕКИ НИКТО НЕ БУДЕТ УКАЗЫВАТЬ ВЕЛИКОЙ ПАУЭР! ПОПИРАТЕЛЬНИЦЕ ВСЯКИХ ВШИВЫХ КОЗЛОВ! — Рот закрой, — сухо бросает Аки, и тут же оказывается, что величие Пауэр ограничено. Зато все остальные ограничения быстро спадают. Чинные разговоры о погоде, пробках на дорогах, шумных и несговорчивых соседях, нескончаемых сериалах остаются в курилке. Новую территорию осваивают быстро и с энтузиазмом. — Ребята! Ребята! — шепчет Пауэр. Особой таинственности нагнать не получается, потому что шепот у нее тоже громкий. — А вы в курсе, что у нашего Хохолка есть новая… эта… крашня! — К…крашиха, — поправляет ее Денджи. — Я ТАК И СКАЗАЛА! — рычит Пауэр. — ПРИДИРАЕТСЯ ЕЩЕ! УМНИК, БЛЯДЬ! СИДИ ВОН ПЕЙ. Денджи опрокидывает уже вторую кружку. Химено щурит глаз и веселым, слишком веселым тоном, говорит: — Да ну, Пауэр-тян, ты, наверное, спутала. С кем нашему Аки знакомиться? — Я те говорю! — пьяно восклицает Пауэр. — Позавчера я залезла в его список контактов, и там было аж т…тр…три вызова на незнакомый мне номер. — С какого хрена ты вообще брала мой телефон? — спрашивает Аки. Пауэр склабится. — Ой-ой, че задергался-то! Надо было мне… там б…баннер новый, круток до гаранта не хватало. Внешне Аки спокоен как удав, но мышцы шеи так напрягаются, что проступают вены, и по лбу тоже одна пролегает. Гнев направлен на рогатую дрянь, но Кобени все равно сжимается. Рефлекс. — Пауэр, мы же обсуждали с тобой… — Аки осекается на полуслове. — Ты же, сучка, мне клялась, что больше никаких импульсивных покупок! — А у меня все действия импульсивные! — орет Пауэр. — Я по-другому не умею. — Это ладно, — встревает в перебранку Химено. — Ты дальше рассказывай. — Ну так чего тут рассказывать? Смотрю, а там три вызова. Два неотвеченных, а дальше разговор, но короткий. ПОДОЗРИТЕЛЬНО КОРОТКИЙ. Пауэр щурится и норовит влезть в личное пространство Аки. Щурится и Химено, но гораздо более… недобро. — А знаете, что еще у Аки короткое? — выкрикивает Денджи, размахивая руками. Но желающих ответить на его вопрос нет. Кобени знает разгадку, но не торопится называть слово. Аки вздыхает. — Тупица, а этот номер не показался тебе знакомым? Пауэр моргает и смотрит на него пьяными светящимися глазищами. Похожи на глаза Макимы-сан: пусть в уголках корочки несмытого сна, ресницы местами слиплись, а кожа зашелушилась, но сияние, проводка в их глазах одна — прямо из глубин Ада. — Неа, но у меня с цифрами хреново все. Помню, что их мало было. Теперь понятно, что она надралась. Трезвая Пауэр никогда не признает, что она в чем-то неидеальна. — Сказать, почему их мало было? — Аки вновь спокоен. В отличие от Кобени. Ее как будто поджаривают на гриле, на медленном огне, прижимая то грудью, то низом живота к решетке. Надо успокоиться. Это глупо. Все глупо. Она вообще к этой ситуации никаким боком, чего нервничать? — Я вызывал неотложку соседу снизу, дубина, — говорит Аки. — Вы так носились по квартире, что на него рухнула люстра. Пауэр откидывается на спинку дивана так, что чуть не переваливается через него. Ее смех, похожий на гиений вой, заполняет кабинку. Слюна с ароматом нечищеных зубов и вишневой жвачки разлетается по сторонам. — Прикол! — радуется Пауэр, — Слышь, Дэн, надо узнать, когда этого мудака выпишут. Мы его в следующий раз добьем. — Так он, может, больше с люстрами дел иметь не будет… — Будет как миленький, — нехорошо ухмыляется Пауэр и трогает языком верхний ряд зубов. — Мы ему в подарок за выздоровление новую преподнесем. Лицо Аки белеет. Наверняка он понял, что очень скоро его банковский счет снова похудеет. — Ну, раз все хорошо кончилось, и Аки ни с кем не спит, давайте тогда отожжем, — предлагает Химено. Микрофон переходит из рук в руки, и в бесконечном потоке пива, как в хмельном водовороте, раскрепощаются новички и Кобени. Пауэр и Денджи пивным дуэтом подряд воют песни из золотого плейлиста 90-х, перевирая слова и не попадая в такт. Кишибе, Аки и Химено сбиваются в кучку в дальнем углу в синеватом облаке сигаретного дыма, и поддерживают их аплодисментами и свистами. — Все спели у нас уже, да? — спрашивает Денджи и рыгает в микрофон. Денджи запирает рот ладонью и пару раз вздрагивает от проглоченной отрыжки. Кобени приходит мысль ретироваться в уборную. Но как только она встает, ее замечают. — Пож-ж-ж-ди, Кобени-тян обделили, придурок. Дай сюда микрофон.Д-д-да я… Да-да, ты, давай, спой нам что-нибудь, что любишь. Кобени чувствует, как глаза собравшихся приклеиваются к ней, и прижимает микрофон к груди. В дверях мелькает силуэт Макимы-сан, и Кобени отнимает микрофон, чтобы никто не услышал, как ее сердце заходится от восторга и страха. На вступительных нотах Mariah Carey — «Without You» у Кобени выключаются голосовые связки. Один такт, два такта: уже следовало начать куплет, но момент ускользает, и с каждой утекающей секундой это становится очевидно для собравшихся. Если с текстом не получается, нужно выдать хоть что-то. Иначе пустота заполнится неловкостью и жалостью. Старые знакомые, снимающие пространство у Кобени через этаж, на третьем и пятом ребре. Но сегодня с ними встречаться не хочется. Кобени прячет глаза и подвывает последний куплет. Запеть бы во все горло и смотреть на Макиму-сан, чтобы она почувствовала, как строчки песни бегают по коже. Коснуться Макимы-сан хотя бы словами. Кобени никто не аплодирует и не посвистывает в знак поддержки. Кобени слушают и слышат: Аки с Химено выползают из-за стола и покачиваются в танце. Денджи и Пауэр снимают выступление на телефоны со вспышкой. Макима-сан водит пальцами по аккуратному изгибу подбородка и смотрит. Микрофон вымокает от пота. Неон выедает Кобени зрачки. Будто кто-то смешал краски в палитре и плеснул их на изнанку черепа. Ни лица не разобрать. Музыка затихает. Кишибе потирает щеку, вышитую шрамом. Кобени не помнит, кто забирает у нее микрофон: она сбегает с мини-сцены, заставленной пыльными динамиками, и теряется на диванчике. Пьет выдохшееся пиво маленькими глотками, смачивая глотку. Какой позор. Видео с ее дебютом в караоке теперь точно расползется по неофициальным чатам. Провалиться бы под землю, поближе к Аду, выплевывающему новых и новых тварей… — Слышь, это… можно я сяду? Не дождавшись разрешения, Денджи плюхается рядом. Уголки губ растянуты в блаженной полуулыбке дурачка, футболка с надписью «SLUT HOUND» в темных следах пролитого пива. — Ты не то….я че хотел сказать-то, — она видит, как мысли ползают у Денджи в черепе, будто комары, которых окурили фумигатором. — Во, К…ко…конбини, видишь, я помню, да? Ты не расстраивайся, ну обосралась немного, че такого? Все так. Песню только унылую выбрала, слезливую. Но, наверное, тянки ведь их и любят, да? Чтоб романтично… Я могу быть романтичным пиздец! Хочешь, покажу? Он наклоняется к Кобени, и от паров спиртного в его дыхании голова начинает кружиться с утроенной силой. Желчь подкатывает к горлу. Кобени выставляет руки и упирает Денджи в грудь. — Нет. — Че? — недоуменно переспрашивает он. — Н-нет! — и снова затравленность в голосе. Неужели страх с ней навсегда? Даже если «навсегда» у охотников длится не долго. — Я… — она выдавливает из себя слова. Отрезает от огромной скользкой массы по кусочку. — Я никуда не хочу с тобой идти. Оставь меня, ладно? Лицо Денджи искажается в гримасу обиженного ребенка, у которого отобрали красивую игрушку в магазине. — Ну и пошла ты на хуй, поняла? — ревет он ей в лицо. — Сисек нет, жопы нет, морда вечно кислая, и все равно выебывается! Ты никому тут не всралась, ясно? Я тебя пожалеть подошел, чтоб не вскрылась в толчке, а она… Ну нет, блядь, это уже никуда… теперь понимаю тех челиков с ютуба. Все, нахуй, я буду сигма-бой теперь, все поняли? Подоспевший Аки хватает его за руки. — Остынь, смегма-бой, не то я тебя щас со всеми остальными буквами греческого алфавита познакомлю. Денджи послушно обмякает в хватке Аки. Кобени, улучив момент, выскальзывает из кабинки в общий зал. Среди незнакомцев дышится комфортнее, но длится свобода недолго. Сначала из кабинки показывается капитан Кишибе, а за ним подтягиваются и остальные. Кобени матерится сквозь зубы и тут же прикусывает язык, как только видит обрамленный огнями силуэт Макимы-сан. Они рассыпаются по залу. Кому-то приходит в голову заказать в музыкальном автомате песню Шакиры про бедра, которые никогда не лгут. Немалая часть посетителей от латинских ритмов хмурится и закатывает глаза, зато остальные принимают их с восторгом. Официанты снуют между столами и с ухмылкой переглядываются, когда Химено, проигравшая спор, расстегивает шелковую блузку и прыгает (точнее, ее огромная грудь в бежевом бюстгальтере) в такт песне. Макима-сан в черном мини-платье на бретельках. Красно-синие огни бара курсируют по плечам и ключицам. Она опускает кожаный пиджак на подлокотник рядом с Кобени и садится — рядом с Кобени. В маленьких полукруглых мочках блестят серьги в форме слез. Так похожие на кулон Кобени… У Кобени — дешевенький фианит, а у Макимы-сан, наверное, бриллианты в неприлично карат. Макима-сан не вписывается в дешевизну, пошлость бара-караоке под барокко на отшибе: прожженная обивка сидений, золотые кисточки на подушечках под бархат, затертый, исцарапанный ламинат… — А ты чего одна сидишь, Кобени-тян? — интонация Макимы-сан совсем не рабочая — расслабленная и веселая. Кобени подбирается в плечах и бормочет в ободок кружки: — Да им и без меня весело. Пауэр и Денджи сплетаются в одно тело: четыре руки, четыре ноги. Вальс проспиртованной плоти кружится в пространстве, ударяется обо все углы: бутылки, солонки и держатели с салфетками заваливаются набок. — Грустная ты какая-то. Хочешь, мы с тобой сами повеселимся? Кобени отставляет кружку и натягивает юбочку до колен. Взгляд Макимы-сан отслеживает траекторию ее неловкого движения, и Кобени робко смотрит в ответ из-под густо-прокрашенных лапок ресниц. Свет бара не размывает красно-желтого сияния в глазницах Макимы-сан. Кобени облучает с ног до головы. Ее челка идеально уложена, коса змеится вдоль открытой спины со штрихами лопаток. Наверное, Макима-сан каждый день делает укладку в элитных парикмахерских Токио. Кобени подрезает челку в тусклом свете ванной тупыми ножницами, собирает волосы в неуклюжий хвостик в отражении зеркала, кривящего пространство. Или это Кобени — кривая и недоделанная, дефектная? Макима-сан подзывает официанта и заказывает пиво и шоты: в меню шоты выглядят красиво. Розовые, с белой пенкой. — Давай поиграем: кто больше выпьет и не опьянеет! Кобени шевелит онемевшими губами, но звук застревает в горле, подмороженным опьянением. Кобени уже проиграла. — О-о-о! Че творится-то! — ревет Кишибе, — ты с ней, — он кивает в сторону Макимы, — поосторожнее, девочка. Ни одной печени не хватит, чтобы Макиму-сан перепить! Кобени пожимает плечами и наблюдает, как официант заставляет столик алкоголем. За свою печень Кобени не переживает — ее печень в аренде у демона. Может, он как-нибудь да подлатает ее. Ледяное пиво покрывает Кобени изморозью изнутри, но вскоре начинает гудеть жаром в желудке и мочевом пузыре. В глазах — мельтешение мебели и поплывших силуэтов. Координация слабеет, конечности будто существуют отдельно друг от друга. То коленка подергивается, то пальцы сжимаются в кулак. Кобени мотает из стороны в сторону, а Макиме-сан хоть бы что. Она сбрасывает в себя шот за шотом и промакивает губы салфеткой. — Кажется, ты проиграла, Кобени-тян. Рука Макимы-сан заправляет челку Кобени за ухо, поправляет юбку: в помещении душно, как в онсене, и Кобени плавит. Макима-сан задевает ее колено и внутреннюю поверхность бедра. Хорошо, что Кобени побрила ноги. — Потанцуешь со мной? — спрашивает она таким тоном, будто подзывает милую собачку. С-с-со мной? А с кем еще же, глупышка? Макима-сан оплетает ее плечи руками и прижимается: теплое дыхание, отдающее вишневой сладостью, мечется по щекам и шее Кобени. Ее губы так близко, в бархате интимно-алой помады, губы, отдающие приказы, губы, отчитывающие Кобени, губы, которые Кобени хочет ощутить на коже. Ее помада не отпечатывалась на прохладном стекле кружек — отпечаталась бы на раскалившейся добела коже Кобени? Кобени никогда не узнает этого. Макима-сан двигает бедрами и Кобени повторяет за ней. Стоит их бедрам встретиться — и Кобени до боли закусывает то щеки изнутри, то губы. — Расслабься, Кобени, — коготок Макимы-сан поддевает нижнюю губу Кобени, высвобождая из тисков зубов, — просто расслабься. И Кобени расслабляется: наваливается на Макиму-сан, трогает ее голые заостренные плечи, ведет рукой вдоль талии, касается поясницы, но ниже не опускается. Тихий смешок рассеивается в волосах. Макима-сан перехватывает ладонь Кобени и перемещает на задницу. Кобени трогает упругую черноту, и из-за ее уха выныривает смеющийся рот: — Ты такая стесняшка, Кобени-тян. Мне, кстати, понравилось, как ты спела. Губы Макимы-сан проезжаются по щеке Кобени. Кобени замирает: желудок стягивается в узел, из которого вот-вот фонтаном извергнется пиво. — Изивните, Макима-сан, м-м-м-не нужно отойти. — Что-то не так? — Мне кажется нехорошо. Кобени сбегает в уборную и с разгона падает на коленки перед унитазом. Волосы выбиваются из-за ушей, липнут к мокрым вискам и щекам, и Кобени бесконечно долго блюет и вжимает палец в кнопку смыва. По белому кафелю пробегается тень. Кто-то убирает волосы от лица и гладит по затылку. — Скоро станет полегче, Кобени-тян. Кобени скручивает в спазмах, но не рвет. Она откашливает желчь и сплевывает жгучую вязкость с языка. — Попробуй вызвать рвоту. Я смою, не переживай. Кобени сует пальцы в рот. Из желудка будто выходит град камней: тяжесть исчезает. Кобени поднимается и слезящимися глазами смотрит на Макиму-сан под утробный вой смыва. — Вот так, умница. Макима-сан промакивает салфеткой уголки глаз Кобени и губы, которые невыносимо печет. — Попей. Ты сейчас обезвожена, бедняжка. Кобени пьет воду. Макима-сан проводит ее к раковинам, придерживая за талию. Поворачивает вентиль, и вода гудящим потоком ударяется о фаянс. Кобени промывает рот, трет губы и смывает тушь, рассыпанную по щекам. Будто мошки. С тушью смывается и дешевая тоналка, и в отражении Кобени видит уродство поплывших красок. Она так хотела быть красивой… Плевать на мужиков. Для Макимы-сан. А теперь похожа на куклу, которую уронили лицом в огонь. И воняет блевотиной… Макима-сан достает из сумочки кушон и помаду. Впечатывает подушечку мягкими движениями: Макима-сан так близко, что Кобени принимается считать ее ресницы, чтобы успокоить органы, дрожащие от вожделения. И как Макима-сан не брезгует использовать свою косметику? У Кобени прыщеватая, склонная к жирности кожа. У Макимы-сан даже пор не видно — сплошной глянец от лба до уровня груди. — И последний штрих. Ее помада пахнет ягодами. Всплеск алого в серо-голубой уборной, освещенной белым флуоресцентом. Помада с губ Макимы-сан. Кобени, будь в ней хоть градус, собрала бы помаду прямо с губ Макимы, крепко целовала бы ее, вылизала лицо, как довольная собачка, запомнила языком контуры бровей, разрезы глаз (обжечься бы о плавленное золото в ее радужках), плавную линию челюсти и бугорок подбородка… От Макимы-сан тоже пахнет ягодами. Ее кожа не впитала сигаретного дыма. Духи за десять зарплат Кобени. — Вы-ы… вкусно пахнете, — говорит Кобени, задевая кончиком языка палец, подправляющий помаду в уголке рта. Макима-сан улыбается, роется в сумочке и достает бутылек из темно-красного стекла. — Возьми, если тебе нравится. — Но ведь это ваши… — Теперь будут наши духи. Знаешь, Кобени-тян, воспоминания хорошо подкрепляют запахи. Я хочу, чтобы у тебя были только приятные воспоминания обо мне. — Макима-сан, я… — Знаю-знаю, Кобени. Пора возвращаться. А то нас, наверное, уже потеряли. Споем вместе?