О скандинавской клаустрофобии и британских шпионах

ПРОГРАММА ПРИНИМАЮЩЕГО СООБЩЕСТВА

Волшебное Сообщество Северных Стран предлагает программу поддержки для ведьм и волшебников, которые по причинам войны, утраты, экономической нестабильности или личных обстоятельств не могут или не хотят продолжать жизнь в своей стране.

Программа предназначена для тех, кто ищет спокойное и безопасное место для восстановления, обучения и дальнейшей самостоятельной жизни.

Участникам программы предоставляются:

- временное жильё;

- базовая финансовая поддержка на период адаптации;

- обучение языку принимающей страны;

- помощь в подтверждении магической квалификации или получении новой;

- содействие в трудоустройстве внутри волшебного сообщества.

Программа не предполагает отказа от вашей культуры, имени или прошлого. Её цель — дать время, пространство и условия, чтобы вы могли заново выстроить свою жизнь.

Участие является добровольным. После завершения периода поддержки каждый волшебник самостоятельно решает, оставаться ли в принимающей стране или продолжить путь дальше.

Мы будем рады принять вас и поддержать в начале нового пути!

* * *

      Эта земля…       Каждый новый шаг Гермиона прощупывала подошвой ботинка, испытывая странное чувство пустоты. Она прислушивалась к звуку, ощущениям в ступнях, отмечала особенности структуры. Рельефная горная порода, мягкий, словно матрас, настил из еловых иголок в лесу, копившихся десятилетиями на тонком слое почвы поверх проклятых каменных скал.       Эти чёртовы булыжники. Из них состоит вся страна — эта холодная, изрезанная островами и туманными фьордами страна в тёмно-синих тонах.       Пустые взгляды исключительно голубых глаз и добрые улыбки лишь усиливают чувство неестественности происходящего. Гермиона улыбается в ответ, благодарит за помощь и участливость. Как только ей кивают в ответ и отворачиваются, улыбка исчезает.       Эти люди добры. Правда, добры. В значительной степени более любезны, чем знакомые с детства озлобленные снобы или маргинальные фрики — последних Гермиона здесь вовсе не встречала. С одной стороны, для большинства адекватных людей это добрый знак. С другой — Гермиона сомневалась в собственной адекватности, ведь её с детства привлекало всё необычное, из ряда вон выходящее. Ненормальное.       Эта же страна — оплот рафинированной нормальности. И местное счастье здесь пресно на вкус, ведь его невозможно познать в полной мере, когда ты счастлив с рождения. Счастье для Гермионы было редким вознаграждением, а не повседневной обыденностью.       Она брела по вычищенным до блеска улицам, лишённым привычной чёрной пыли. Это, несомненно, плюс. Пыль беспрерывно оседала в её старой лондонской квартире, сколько ни убирай. Гермиона любит ходить дома босиком, но ненавидит пачкаться.       Волшебное сообщество хоть и маленькое, но всё же существует. Несмотря на скудное общение за прошедший месяц, Гермиона отметила, что они даже колдуют по-другому. Многие знакомые ей заклинания звучат иначе, остальные же — с непривычным ей произношением. Хвоя — основной вид деревьев в здешних краях, потому и материалы для палочек здесь не отличаются особым разнообразием: каждый раз, заходя в помещение старинной заброшенной церкви, Гермиона улавливала тонкий аромат сосны, впрочем, навязчиво перебиваемый вонью здешней еды.       Её тошнило от дряни, красиво выставленной на полках супермаркетов. Иногда Гермиону посещала зловещая мысль о том, что привлечь тайком пару домовых эльфов для поставки человеческого провианта — не такая уж и плохая идея. Отказ от систематизированного рабства разумных существ и дружественное сотрудничество с миром магглов имеют серьёзные недостатки, но она никогда не озвучит это вслух. Ведь именно поэтому она здесь.       Всю жизнь Гермиона жила с мыслью о том, что её место в Британии. Однако после войны она поняла, что её место где угодно, но только не там. Она отдала достаточно много этой стране и, вне всяких сомнений, отдала бы ещё столько же. Но послевоенное государство подобно губке с гигантскими щупальцами: выжимает и впитывает, не заботясь о своём бесценном ресурсе, лишь бы поскорее вернуть свой первоначальный вид. А первоначальный вид магической Британии был Гермионе отвратителен.       И только когда она приняла, как ей думалось, последнее тяжёлое решение в своей жизни, она столкнулась с ужасающим осознанием того, что попросту никуда не вписывается. Как будто каждое место каждого человека в мире — это уникальная геометрическая фигура, а Гермиона не способна принять форму ни одной из них.       «Ты — как мраморная скульптура непревзойдённого мастера, который забыл оставить своё имя и краткое описание концепции своего творения», — сказала ей однажды Луна. Удивительно, ведь то же самое Гермиона могла бы сказать и о ней. Парадокс Луны Лавгуд заключался в том, что её жизнь была лишена таких отягощающих факторов, как саморефлексия и экзистенциальные муки. У неё была крепкая нервная система. Гермиона же на деле оказалась куда более нежной, что стало сюрпризом как для окружающих, так и для неё самой.       «Ты же такая сильная!»       «Ты же через столько всего прошла!»       Вот именно. Почему все решили, что стрессоустойчивость закаляется непосредственно стрессом? Вы слышали что-нибудь про кортизол, биохимию мозга, ПТСР, психические нарушения? Хотя откуда вам об этом знать. Даже магглам лень копать настолько глубоко, пока по какой-то причине не возникнет необходимости выяснить, отчего же вдруг стало так трудно дышать в двадцать три.       — Здравствуйте, мисс Грейнджер!       — Добрый вечер, мисс Грейнджер!       В половине случаев она лишь кивала и улыбалась в ответ, потому что чувствовала себя идиоткой, беспрерывно повторяя одинаковые слова приветствия, адресованные волшебникам, которых едва ли помнила в лицо. Вообще-то, Гермионе следовало быть благодарной за то, что её так радушно приняли в чужое общество. Но дело было вовсе не в том, что она являлась особенной волшебницей и обладала исключительной ценностью, а в том, что для них все ценны одинаково. И этот факт неожиданно привёл её в бешенство. Как и то, что Гермиона была здесь единственной брюнеткой.       Невообразимое скопление однотипных голубоглазых блондинов в одном месте выглядело настолько до абсурдности нелепо, что изначальное замешательство постепенное переросло в раздражение, а оно, в свою очередь, — в плохо подавляемый истерический смех, нервные тики и приступы клаустрофобии. Серьёзно, Гермиона могла поклясться, что иногда её одолевало ощущение сдвигающихся стен даже тогда, когда она находилась под открытым небом.       Не шибко живописные черты лиц северян наводили на мысль о том, что добрая половина из них приходилась друг другу родственниками, пусть и дальними. Иногда Гермиона ловила себя на кошмарной мысли, что некоторые лица куда естественнее смотрелись бы на более миниатюрных, почти детских телах с короткими ножками. Или на картинах эпохи барокко, изображавших представителей одной немалоизвестной королевской семьи с непропорционально огромными подбородками…       «Жесть. Просто пиздец».       Гермиона моргнула, растерянно уставившись на выросшего прямо перед ней мужчину средних лет. Похоже, он уже некоторое время пытался с ней заговорить.       — Прошу прощения?       — Олаф Расмуссен. Заведующий отделом интеграции иностранных волш…       — Точно. А я всё думала, откуда мне знакомо ваше лицо.       Олаф лучезарно улыбнулся, уставившись на неё немигающими голубыми фарами. Ещё одна отличительная черта северян, которая, безусловно, нравилась Гермионе, — это то, что они совершенно не распознавали сарказма.       — Двое моих коллег жаждут познакомиться с вами и узнать, как проходит ваша адаптация. Возможно, вам бы хотелось озвучить некие пожелания, которые помогут нам улучшить условия вашего пребывания здесь?       Гермиона не могла посоветовать местному населению потреблять пищу из западной и восточной Европы, а также обзавестись для приличия хотя бы парочкой психотравм, чтобы было о чём поговорить. Поэтому она лишь вежливо кивнула и проследила рассеянным взглядом за вытянутой рукой Олафа, которая указывала на дальний столик с бутербродами. Хотя, если внимательно присмотреться, можно было заметить, что бутерброды были повсюду. Наполнение бывшей церкви по сути и состояло из одинаковых голубоглазых блондинов и бутербродов.       Эта забавная мысль, к сожалению, пронеслась слишком быстро, чтобы как следует оценить её остроту.       — …также обсудить один важный нюанс, касающийся сегодняшнего вечера, — голос Олафа доносился будто издалека. — Поскольку вы — одна из немногих наших гостей нескандинавского происхождения, для нас было бы ценно узнать ваше мнение…       — Да-да, конечно, — пробормотала Гермиона, судорожно сканируя присутствующих членов собрания. — Прошу прощения, мне необходимо отойти. Я подойду к вам чуть позже.       Неприятный холодок в районе горла начал подбираться к корню языка.       Дело в том, что в данную секунду Гермиона была крайне озабочена одной внезапно возникшей проблемой.       Внутренний голос, нецензурно прокомментировавший минутой ранее её непотребные мысли… принадлежал вовсе не ей. А это могло значить лишь одно: кто-то бесцеремонно вторгся к ней в голову.       Что было известно наверняка: это не в характере бесхитростных северян — Гермиона в принципе сомневалась, владеют ли они данным видом магии, поскольку в здешних краях легилименция считалась неэтичной и не имела надобности. Также, несмотря на уверенное владение английским языком, северяне всё же разговаривают с заметным акцентом, и он далёк от чистейшего британского ровно настолько, насколько могут быть далёкими друг от друга две радикально несовместимые вещи.       Самая главная неприятность заключалась в том, что шанс отыскать оборзевшего сукиного сына среди сотни идентичных белокурых субъектов с голубыми глазами был критически близок к нулю. Очевидно, на собрание проник самозванец под Оборотным зельем, который, вне всяких сомнений, был послан сюда британским Министерством магии для того, чтобы навести некоторые справки.       Перебираясь сюда, Гермиона допускала вероятность повышенного интереса к своей персоне — в первую очередь как к героине войны, которая не пожелала посвятить остаток своей жизни стране, за которую была готова умереть. Подозрительным в её поступке было абсолютно всё, но предъявить ей какие-либо обвинения было решительно не за что. Именно в таких случаях и возникает необходимость шпионажа — для поиска оснований. И отсутствие оных обычно расценивается как сокрушительная неудача, а не повод оставить подозреваемого в покое.       Несмотря на крайне неблагоприятные условия для охоты, Гермиона всё же приняла твёрдое решение отыскать иголку в стоге сена.       С самого начала её не покидало параноидальное чувство, будто все эти добрые улыбки, которыми обычно улыбаются немолодые бездетные супруги своему приёмному ребёнку (усыновление которого было катастрофически опрометчивым решением, и они о нём неистово сожалеют), — неоспоримый признак искусственного дружелюбия ради попытки втереться в доверие. Все они были в сговоре с самого начала и ждали, когда Гермиона потеряет бдительность. Наверняка этот Олаф Расмуссен замешан в международном заговоре, и, возможно, Гермиона едва не совершила самую страшную ошибку в своей жизни, приняв его приглашение подойти к их столику. Они могли предложить ей отравленного вина или наложить Империус, или напоить Веритасерумом, или…       Перечень возможных катастроф в её сознании всё не заканчивался, пока взгляд метался от одного бледного северного лица к другому. Голубые стеклянные глаза и золотистые волосы, ещё одни голубые стеклянные глаза и песочного цвета локоны, пугающе синие стеклянные глаза и слегка рыжеватый блонд, тускло-небесные стеклянные глаза и золотистые с проседью косы, ещё один аномально светлый оттенок волос и серые пронзительные глаза, которые смотрели прямо на неё…       Гермиона вздрогнула и судорожно сглотнула.       Безошибочно вычисленный ею британский шпион с предвкушением ухмыльнулся, словно ждал этого момента последние сорок лет своей жизни. Что, впрочем, было не так уж и далеко от истины, поскольку каждая проведённая минута этого проклятого сборища ощущалась длиною в год.       Гермиона поджала губы и сердито сдвинула брови. Ухмылка британского шпиона стала шире, рука со стаканом огневиски слегка приподнялась вверх в приветственном жесте. Поразительно, как ему удалось смешаться с толпой, не прибегая к использованию маскирующих чар, трансфигурации и Оборотного зелья. Блестяще!       Гермиона глубоко вдохнула, вздёрнула подбородок и, не выдыхая, направилась решительным шагом к своему преследователю. Она практически чувствовала на себе разочарованный и недоумевающий взгляд Олафа Расмуссена примерно с юго-запада, но сейчас ей было не до него и его дурацких коллег.       — Что ты здесь делаешь? — раздражённо прошипела Гермиона.       — А что здесь делаешь ты?       Она презрительно фыркнула и хотела было скрестить руки на груди, но в последний момент вспомнила о том, что по-прежнему держит нетронутый бокал с шампанским.       — Заявиться сюда вот так, — она окинула его взглядом с ног до головы, — в надежде остаться незамеченным, было вопиюще глупо даже для тебя, Малфой.       Его взгляд сделался наигранно озабоченным, почти что встревоженным:       — Что меня выдало?       Гермиона хотела ответить «нехарактерная для здешних краёв красота», но вместо этого сказала:       — Да, в общем-то, всё.       Вышло совсем не так угрожающе, как планировалось. Даже хуже — эта фраза прозвучала как некое подобие перемирия и постепенное перемещение на безопасную территорию. Гермиона не знала, как выглядело её лицо в этот момент, но она подозревала, что была на волоске от позорного выхода из образа. К несчастью, черты лица Малфоя тоже самую малость смягчились.       Хотелось засмеяться, но было нельзя.       Гермиона насильно вызвала в памяти образы суровых туманных фьордов, чей неприятный, хоть и величественный вид неизменно портил ей настроение. От непрошеного веселья не осталось и следа. До конца этого вечера Гермиона намеревалась сохранять маску холодной жестокости.       — Ты не ответил на мой вопрос. Какого чёрта ты здесь делаешь?       Он непринуждённо оглянулся по сторонам:       — Я думал, цель этого мероприятия очевидна…       Гермиона резко приблизилась к нему вплотную и процедила сквозь зубы:       — Не испытывай моё терпение, Малфой.       Она могла поклясться, что её неожиданная реакция застала его врасплох. Что, в свою очередь, застало врасплох её саму.       — Какой именно ответ ты ожидаешь от меня услышать, Грейнджер?       То, насколько спокойно звучал его голос, заставило Гермиону задуматься. Ожидания были самые разные: от чудовищной лжи до мелкого вранья и двусмысленной чуши свободной интерпретации. В любом случае, она не собиралась тратить своё время на унизительную телепатию.       — Может, мне стоит поступить с тобой так же и применить легилименцию?       В его взгляде промелькнул озорной огонёк. Он медленно, едва уловимо склонил к ней голову и на улыбке произнёс:       — Попробуй.       Поначалу Гермиону озадачила его самоуверенность. А затем ей вспомнилось, что Малфою каким-то образом удалось выжить, находясь в непосредственной близости с кровожадным отродьем сатаны по имени Том, которое больше двух лет, как сомнамбула, бродило по мэнору и стабильно пару раз в сутки умерщвляло грязнокровок прямо на обеденном столе под уютное потрескивание камина.       — Мне не нравится, когда бывшие враги без уважительной причины вторгаются в мою жизнь. Возможно, я могу тебе чем-то помочь?       Гермиона надеялась, что паршивая любезность, ядом сочащаяся с её уст, выведет Малфоя из себя, и они сразу же перейдут от формальной дипломатии к нецензурным оскорблениям.       — Благодарю. Я уже получил необходимую помощь от своего куратора и, в случае чего, держу с ним круглосуточную связь.       Она ожидала услышать всё что угодно, но только не это.       — Куратора?..       — Поразительно, насколько у них здесь всё схвачено, не так ли? — как ни в чём не бывало продолжил Малфой, адресовав вежливую улыбку и приветственный кивок кому-то за спиной Гермионы. — Он сказал, что я могу присылать ему патронус в любое время, и настоятельно попросил использовать именно этот вид связи ночью, поскольку он слишком крепко спит и может не услышать телефонный звонок…       — Да пошёл ты.       — Чудесные люди. Чуткие и добрые.       Наконец его взгляд вернулся к её глазам, и совершенно нахальная ухмылка заиграла на его губах.       Гермиона знала это выражение лица. Пару раз в Хогвартсе ей доводилось видеть, как Малфой ловил снитч. Он наслаждался своим триумфом — долгожданное вознаграждение вследствие грамотно выдержанной интриги.       — Я ничего не понимаю…       — Приятно это слышать.       — Я думала, ты женат и счастлив в браке?       Он легкомысленно пожал плечами и отпил огневиски. Кубики льда мелодично ударились о стенки стакана.       — Иногда люди совершают ошибки.       Возможно, он бессовестно врал. Гермиона затруднялась судить наверняка. Малфой вёл себя настолько естественно, что, если бы его движения, голос и мимику можно было запечатлеть на зачарованном хосте, который будет самовоспроизводиться снова и снова, этот предмет искусства ушёл бы с молотка за несколько сотен тысяч галлеонов. Поистине живописное зрелище.       — Ты ведь не думаешь, что я поверю, будто твой развод настолько сильно тебя травмировал, что ты захотел начать всё с чистого листа, и именно это послужило причиной твоего переезда в страну, которую выбрала я?       — Ты не можешь себе присвоить целую страну, Грейнджер. Мерлин, один герой войны заносчивее другого, хотя я был уверен, что Поттера уже никому не переплюнуть…       — Не тянет на удивительное совпадение, Малфой. Уверена, ты прекрасно осознаёшь, как это выглядит.       Он прислонился плечом к каменной колонне и изящным движением пальцев высвободил из петли пуговицу пиджака.       — Я побывал в восьми странах, обладающих программой интеграции иностранных волшебников, прежде чем приехал сюда. Достаточно похоже на совпадение?       — Даже если и так, к чему было тратить столько времени на заведомо проигрышные варианты, если тебе наверняка было известно, что здесь — наилучшие условия?       Малфой посмотрел на неё с такой тошнотворной снисходительностью, пропитанной отборным сарказмом, что даже самый бестолковый глухонемой легилимент-сквиб услышал бы его мысленный ответ.       — Разумеется, — вполголоса пробормотала Гермиона, поражённо опустив взгляд, и влепила себе ментальную пощёчину.       Земля слухами полнится, а магическая Британия примерно на 76% состоит из них. Если бы каждого волшебника, подслушавшего сплетню, заставили дать Непреложный обет о неразглашении, примерно через неделю британское магическое сообщество вымерло бы к чёртовой матери. Именно по этой причине данный магический обряд не пользовался большой популярностью среди англичан. В отличие от легилименции.       И Гермиона вновь пошла в атаку:       — Позволь полюбопытствовать, какого чёрта тебе понадобилось влезать мне в голову?       — Не смог удержаться.       — Не смог удержаться, — полувопросительно повторила она, презрительно сощурившись в немом требовании предоставить ей больше деталей.       — У тебя было такое лицо… — задумчиво и одновременно с издёвкой протянул Малфой. — Как будто ты в любой момент опрокинешь залпом бокал шампанского, вскарабкаешься на ближайший стол и сообщишь всем присутствующим о том, что через минуту ужасное проклятие поразит десятилетний запас брюноста и кавьяра, превратив их в тлеющие горы британских сконов. Которые, я уверен, ты тоже ненавидишь.       — Могу представить, каково же было твоё разочарование.       — Образы в твоей голове были весьма устрашающи, но довольно-таки забавны, несмотря на детский примитивизм.       — Кавьяр и брюност, вообще-то, не так уж и плохи. Здесь ты промахнулся.       — Значит, про сконы я всё же оказался прав?       Ей не хотелось ублажать его эго, ведь, несомненно, Малфой попал в точку: сконы поистине ужасны. Но и солгать тоже не вышло — пауза затянулась, и Гермиона упустила момент. Поскольку поиск остроумного ответа никуда не привёл, она промолчала. Он победно усмехнулся. План по неублажению его эго с треском провалился.       Несомненно довольный собой, Малфой продолжил, смакуя каждое слово:       — Знаешь, мне всё не давала покоя мысль: что же тебя удержало именно здесь? Какими такими фантастическими преимуществами обладает это место, на фоне которого Англия безнадёжно меркнет? И, пробыв тут всего несколько дней, я понял: ты решила остаться здесь чисто из принципа. Другого объяснения нет.       Гермиона надменно фыркнула.       — Ты ошибаешься.       — Неужели?       Малфой скептически изогнул бровь, и Гермиона поняла, что, как бы она ни пыталась защитить своё драгоценное упрямство посредством абстрактной импровизации с щедрой долей упоротого сюрреализма, он не поверит ни единому её слову.       Поэтому пришлось прибегнуть к единственному заготовленному козырю, который уже успел порядком обветшать:       — Уж лучше тут, чем в Англии.       Выражение его лица не изменилось. Даже не дрогнуло.       — Ты говоришь так, будто к твоему виску приставлена палочка какого-то больного маньяка.       — Неправда. Здесь очень сильное магическое сообщество, несмотря на его малочисленность; мизерный риск военных конфликтов, один из самых высоких уровней безопасности в мире и прогрессивные взгляды в отношении разумных существ. Никакой дискриминирующей иерархии! Налажены отношения с магглами! Здесь всё именно так, как и должно быть.       Гермиона вещала с ревностным жаром, её щёки пылали, как обычно с ней случалось, когда она перечисляла неоспоримые факты, в которых была непоколебимо убеждена. Этими же цветовыми и акустическими эффектами обычно сопровождалось глубочайшее и бесповоротное разочарование.       Несомненно, Малфой намеревался желчно прокомментировать вышесказанное и, скорее всего, он бы начал с «дискриминирующей иерархии». Однако в момент, когда он открыл рот, к ним практически подбежал пухлого вида волшебник, по цвету мантии и волос напоминавший снеговика, и принялся неистово тараторить нечто увлекательное, участливо заглядывая в лица Малфоя и Гермионы. Конфуз ситуации заключался в том, что они ни слова не понимали на норвежском. Или шведском? Датском?..       По-видимому, джентльмен принял Малфоя за местного. Ну правда, из него бы вышел просто феноменальный шпион, учитывая его незаурядные способности к окклюменции.       Они с Гермионой старались дружелюбно улыбаться и вовремя кивать, когда интонация их собеседника приобретала вопросительный окрас. Спустя несколько минут эта хлипкая стратегия дала трещину, поскольку на лице снеговика отразилось понимание: перед ним — два британских идиота, которые всюду таскают с собой свой родной язык в полной уверенности, что остальные им не пригодятся.       Он добродушно рассмеялся и, уже на английском, пожелал им хорошего вечера, каждого приобняв на прощанье.       Когда снеговик отошёл на безопасное расстояние, Малфой взмахнул рукой со стаканом в его сторону и указал на него элегантно оттопыренным мизинчиком:       — Какой любвеобильный. Я был уверен, что местная фауна более сдержана в проявлении эмоций. Это был один из определяющих факторов моего решения приехать именно сюда.       — Не волнуйся, — Гермиона притворилась, что пропустила мимо ушей его циничный комментарий, — завтра он даже об этом не вспомнит. И, скорее всего, если случайно встретит тебя на улице, даже не поздоровается.       — Очень на это надеюсь.       — Он просто навеселе. Здесь не принято часто напиваться.       — Учитывая, что их предками были кровожадные викинги, немудрено.       В груди Гермионы начинало клубиться раздражение — то самое мерзко щекочущее, мучительное чувство несогласия, которое семенит своими крошечными лапками к горлу в отчаянной попытке вырваться наружу нецензурной бранью.       — Скандинавские волшебники — самые цивилизованные и миролюбивые люди, которых я когда-либо встречала. И в повседневной жизни они никогда не причинят тебе неудобств, не нарушат твоего личного пространства, не влезут с идиотскими вопросами о личной жизни…       — Должно быть, для тебя это сущий ад.       — …как это бывает в наших кра… Что, прости?       На лице Малфоя вновь заиграла издевательская усмешка.       — Ты буквально не можешь жить без того, чтобы не быть занозой в чьей-то заднице. Это твоя сущность. Понятия не имею, как ты здесь выживаешь.       — Какая же ты свинья.       — То, что я достаточно хорошо тебя знаю, не делает меня свиньёй.       — Ты вообще меня не знаешь, — твёрдо заявила Гермиона. — Нельзя судить о человеке по собственным школьным воспоминаниям. Мы все изменились, все прошли через войну. У каждого из нас произошла переоценка ценностей, разве ты так не считаешь?       — Ты права. Наверное, именно поэтому спустя две минуты с момента нашей встречи ты заговорила о моём семейном положении.       Гермиона открыла рот, чтобы возразить, но нужных слов не нашлось. В этот раз она просто обязана сориентироваться быстрее и не дать Малфою выйти из данного спора победителем.       — При чём здесь это? Мы знакомы с детства, и я уже молчу про обстоятельст…       — И тем не менее, мне бы и в голову не пришло вмешиваться в твою личную жизнь.       — Не притворяйся, будто тебе всё равно. Всем интересно узнать о других побольше, просто не у всех хватает смелости спросить.       — Ты даже не представляешь, насколько сильно ошибаешься.       — Разве? — хмыкнула она, снова предприняв попытку сложить руки на груди, и снова забыв про чёртов бокал. Движение вышло неловким, как и в первый раз, и Малфой, определённо, заметил это, судя по едва сдержанному смешку. — А не ты ли в течение последних пяти минут зачитываешь мне мою же собственную биографию и проводишь подробный анализ моей личности, словно имеешь на это полное право?       — Я всего лишь даю обратную связь.       — Какую ещё обратную связь, чёрт побери?! Ты влез мне в голову! — возмущённо вскрикнула Гермиона, но, к счастью, рядом достаточно звонко рассмеялась компания из нескольких пьяных снеговиков. Впрочем, один из них и впрямь оказался таковым в результате неудачного применения охлаждающих чар для напитков, что и послужило причиной веселья.       — Ты меня вынудила, — беззаботно пожал плечами Малфой. — Как я уже сказал, выражение твоего лица не сулило ничего хорошего, и мне необходимо было удостовериться, что это место в ближайшее время не взлетит на воздух.       — Если это правда, то ты — чокнутый параноик. Но я тоже достаточно хорошо тебя знаю, Малфой, и поэтому ни за что в жизни не поведусь на эту гнусную ложь.       — Не такая уж она и гнусная.       Гермиона моргнула. Малфой сделал глоток огневиски, и, хотя нижняя половина лица скрылась за стаканом, характерный прищур и едва заметные морщинки у уголков его глаз выдавали улыбку.       Он насмехался над ней. Этот бессовестный ублюдок приехал сюда с одной единственной целью: довести её до нервного срыва.       Больше всего на свете Гермионе хотелось сейчас же развернуться и уйти. Забыть обо всём произошедшем, словно о дурном сне, вернуться к своей тихой и безоблачной жизни, полной морских ветров и туманов.       Но она продолжала неподвижно стоять на месте, пристально всматриваясь в лицо Малфоя, его движения, мимику, потому что впервые за последнее время (и она поймёт это значительно позже) в её жизни произошло настоящее событие. Бесспорно, ужасное, однако пробудившее в ней особый лудоманский азарт, мирно дремавший долгие месяцы осточертевшего спокойствия.       Стены начали отступать. Клаустрофобия ослабевала.       И это поистине завораживало.       — Просто признай, ты скучаешь по этому, — что бы Малфой ни имел в виду, Гермионе совершенно не понравилось, как это прозвучало.       — По стрессу? Хамству? Легилименции без согласия? — язвительно уточнила она, уже заранее прикидывая варианты развития диалога, чтобы не оплошать.       Малфой слегка склонил голову набок, его изучающий взгляд блуждал по лицу Гермионы, словно что-то выискивая. На этот раз — никакой магии.       — По нарушению границ.       Её брови в изумлении поползли вверх, и она медленно покачала головой:       — Какой бред.       — Ты не можешь отрицать того, что здесь всем глубоко насрать на твои переживания, мысли и весь твой внутренний мир целиком.       — Могу и буду. Здесь крайне бережно относятся к ментальному здоровью героев войны, существует целая программа психологической помощи…       — Я не об этом, Грейнджер, — бесцеремонно оборвал её Малфой. — Северный народ любит уединение и обособленность. Это самое интровертное общество в мире, и это не внезапная эпидемия, а многовековая привычка соблюдения дистанции как в физическом смысле, так и в эмоциональном. И что-то подсказывает мне, что ты не была к этому готова.       Первое, что ей хотелось ответить: неужели так заметно?       Проблема заключалась в том, что Гермиона сама не особо горела желанием сближаться с кем-либо. Разница менталитетов была настолько существенной, что всякий разговор неизбежно сходил на нет, едва начавшись. Здесь никому не было ничего известно о войне, посттравматическом синдроме, беспричинной тревожности, панических атаках. Разумеется, Гермиона не питала иллюзий, будто скандинавская жизнь — стерильная утопия, как это часто могло казаться со стороны. В любом уголке Земли найдутся свои демоны, но сколько бы Гермиона ни пыталась их отыскать — всегда оставалась наедине лишь со своими.       — А ты готов?       — К социальной дистанции? Как по мне, это лучшее, что может быть. Малфои никогда не знали тесного соседства с кем-либо и не вели сердечной дружбы. Наш образ жизни максимально близок к местному укладу.       — М-хм. Особенно, в отношении эльфов.       Гермиона наградила Малфоя кривой ухмылкой, по-детски радуясь, что нащупала его слабое место.       — Со временем я намереваюсь решить этот вопрос.       Она неизящно фыркнула, едва не подавившись глотком шампанского, которое при должной сейсмической активности грозило выплеснуться не только из бокала, но и через нос.       — Удачи.       Малфой смерил Гермиону пренебрежительным взглядом и изогнул бровь. Это был его фирменный способ унизить противника, не задействуя речевой аппарат и волшебную палочку.       — Ты недооцениваешь моих полномочий, Грейнджер.       — А ты, по всей видимости, до сих пор так и не получил ясного представления о том, в каком магическом сообществе оказался, Малфой.       — Эти люди готовы пойти навстречу, если ты достаточно подкован в дипломатии и умеешь грамотно преподносить информацию.       — Ты не поверишь, но существуют некоторые непреложные правила, которые просто-напросто противоречат самой концепции местного магического сообщества. И ни твои связи, ни твои деньги тут никакой роли не сыграют.       — В любом правиле есть исключения, Грейнджер, — самоуверенно хмыкнул он и провёл пальцами по волосам, которые выглядели настолько идеально, насколько это вообще было возможно. Гермиона же могла лишь надеяться, что модифицированные чары гламура всё ещё справляются с бушующим хаосом на её голове, который она целую вечность пыталась уладить при помощи магии крови.       — Позволь мне кое-что прояснить, — с напускной вежливостью произнесла она, поравнявшись с Малфоем плечом к плечу. — Видишь того волшебника, одетого в простую бордовую мантию, который стоит с одноразовой тарелкой и уже минут двадцать жуёт один и тот же сэндвич, обмазанный дешёвой закуской? Это — главный заместитель Министра, он же — владелец музея древних скандинавских артефактов и яхты за три миллиона крон. Как думаешь, позволит ли он какому-то обнаглевшему англичанину диктовать свои правила?       Малфой выглядел неважно. И тем не менее, всё ещё был достаточно привлекателен на фоне многих присутствующих мужчин, женщин и, вероятно, их детей, если бы те оказались здесь.       — Что-нибудь ещё?       — О да, — Гермиона почувствовала, что вошла во вкус. — Понятие «статус крови» здесь под запретом. Никаких устаревших предрассудков, разделения на полукровок-грязнокровок — все волшебники, не только обладающие магическими способностями, но и сквибы, — равны.       — Это приемлемо.       — Приемлемо? А доставлять эльфам на дом продукты из супермаркета? Эта должность среди иностранцев здесь весьма распространена.       — Я могу себе позволить не работать до конца своих дней, Грейнджер. А если и стану, то точно не возьмусь за лакейскую работу.       Одолеть Малфоя в словесной схватке оказалось не так уж просто, но Гермиона не собиралась сдаваться:       — Нордический климат вгонит тебя в депрессию.       — Мы из Англии. Мы всю жизнь в депрессии.       — Здесь тебе не Англия, Малфой. Ты никогда не жил в горной местности и не наблюдал местных циклонов.       — Моё настроение никогда не зависело от погодных условий. К тому же, попутный ветер хорош для полётов.       — Да что ты? — с язвительным смешком воскликнула Гермиона. — О, Малфой, я вынуждена тебя разочаровать. Местные волшебники обожают перемещаться на маггловском транспорте. Быть как все — их стиль жизни, и поскольку они тесно сотрудничают с магглами, выделяться тут не принято.       — Значит, никаких мётел и аппарации?       — Только на специально предназначенных территориях, очерченных антиаппарационным барьером. А ты заметил, какие тут расстояния? Буквально всё находится далеко друг от друга!       — Не вижу в этом особой проблемы, — невозмутимо парировал Малфой. — Присмотрю поместье поближе к крупным населённым пунктам.       — Некоторые пути невозможно преодолеть по суше, и приходится выходить в море. Весьма сомнительное удовольствие в ненастную погоду.       — Хорошо, что у меня нет морской болезни.       — А у меня есть! И это сущий кошмар, когда ты вынужден переправляться через море на пароме, чтобы попасть в торговый центр или в кино!       — Хочешь сказать, ты за всё время не пыталась нарушить правила и ни разу не прибегала к аппарации? Хотя бы из уважения к своим магическим способностям? Ну, и к своему вестибулярному аппарату, очевидно.       — Разумеется, прибегала. Но, как ты понимаешь, это чревато неприятными последствиями в виде исключения из программы. Они тут просто помешаны на правилах, насколько бы те ни были абсурдны.       — Могу я задать тебе один вопрос, Грейнджер?       — Конечно.       — Зачем ты переехала сюда? Тебя хоть что-то здесь по-настоящему радует?       Гермиона как-то упустила из внимания, в какой момент вектор их диалога сменился на диаметрально противоположный. Она затеяла этот спор для того, чтобы прогнать Малфоя из страны, пока он не успел всё испортить. Он не имел права вот так врываться в её новую жизнь и заявлять, что всё уже было испорчено до него.       В то же время, Гермиона осознавала, что винить его в разрушении того, чего никогда не существовало, глупо. Да и в принципе, винить было некого.       И, поскольку на обработку этой мысли у неё ушло чуть более пяти секунд, а уровень неловкости молчания неумолимо рос, пришлось ответить первое, что пришло в голову:       — Овцы.       На лице Малфоя отразилось нечто среднее между беспокойством, недоверием и «мне показалось, или ты только что сказала…»       — Овцы?       — Да. Здесь повсюду овцы, они усыпают эти дурацкие вечно зелёные склоны, словно кто-то разорвал на части стёганое одеяло, и кусочки синтепона разлетелись в радиусе нескольких километров…       — Кусочки чего?..       — Ещё альпаки. И коровы! Но больше всего меня радуют ламы, — она чувствовала, как горят её щёки от прилившей к ним крови и улыбки — мышцы лица совсем позабыли, как выражать радость. — Правда, одна из них отведала немного моих волос.       — И, бьюсь об заклад, даже они лучше на вкус, чем местные помои.       В груди Гермионы поселилось тепло. То самое, особенное тепло, когда ты находишь собеседника, с которым у вас совпадает объект ненависти. Тепло, обладающее резким запахом серы и жжёной плоти в бурлящем адском котле.       Если бы её разум сейчас не пребывал в головокружительной эйфории, Гермиона предприняла бы попытку парировать Малфою и здесь. Или хотя бы отпустить обидную шутку про его болезненную худобу на грани истощения. Но ментальную британскую крысу, которая бросилась навстречу своему сородичу-земляку, было уже не остановить.       — Даже во время скитаний по лесу, живя в палатке и питаясь гадкой обуглившейся рыбой и резиновыми на вкус грибами… — жалобно произнесла Гермиона дрожащим голосом, выдержав драматическую паузу. — Я не испытывала такой невыносимой, бездонной грусти.       — Ну наконец-то.       Портал в ад открылся без всякой Алохоморы. Прямо за дверью тянулась красная дорожка к специальному котлу, возле которого терпеливо ожидали черти в форменных кителях, обученные встречать посетителей, как подобает в приличном заведении.       — Однажды я попробовала булку из супермаркета и расплакалась.       — Не буду говорить, что сделал я, когда попробовал местное молоко.       — А хлеб…       — Тоже не стану вдаваться в подробности. На днях я даже поджог его из любопытства, и он сгорел, как кусок пергамента.       — Я почти перестала пользоваться холодильником и больше не накладываю чары стазиса, потому что ни один скоропортящийся продукт по истечении срока не изменяет своего качества и вкуса.       — И не приобретает. Но почему-то все вокруг делают вид, будто это абсолютно нормально.       — А чай...       — Это просто ёбаная трагедия.       Они выдержали минуту молчания, наполненную подлинной английской скорбью.       Однако злободневная тема ещё не была исчерпана.       — От запаха сливочного масла у меня темнеет в глазах.       — Судя по их нездоровому пристрастию к маргарину — Салазар, прости, — я бы не был так уверен, что это сливочное масло.       — Но ведь в составе написано…       — На упаковке нарисован какой-то жёлтый цветочек. Этим всё сказано.       — Тебе-то откуда знать, что там должно быть нарисовано?       — Ну, не знаю… твои любимые коровы?       — Вряд ли бы это помогло. Как и изображение домашнего скота не наделило бы здешнюю колбасу вкусом колбасы.       — Я слышал, что оленина никогда не подводит.       Малфой знал, куда бить. Это было заметно по его коварной ухмылке и дьявольскому огоньку в глазах. Гермиона могла поклясться, что в этот момент в его голове возникла картина, где она подкармливает очаровательных оленят свежескошенной травой, гладит каждого по загривку и целует в носик.       — Не знаю, — с холодным презрением проговорила Гермиона. — Не пробовала и никогда в жизни не стану.       — А что насчёт лосятины и конины?       — Ни за что.       — Китовое мясо?       — Вообще уже с ума сошёл?       — Мясо тюленей?       — Малфой, клянусь, если ты сейчас же не заткнёшься…       Он тихо рассмеялся и, покачав головой, отпил огневиски. Ничего особенного, если не сказать и вовсе не заслуживающего внимания.       Но как красиво, чёрт побери.       Гермиона мысленно одёрнула себя и, отвернувшись, поймала взгляд Олафа Расмуссена. Вечно приклеенная к его лицу улыбка показалась ей немного нервозной. Он поглядывал на часы и явно порывался подойти к Гермионе снова, но не смел вмешаться в их с Малфоем оживлённый диалог. Хвала социальной дистанции и, конечно же, Богу.       — На самом деле, при должном желании всегда можно найти выход, — задумчиво проговорил Малфой, вновь привлекая внимание Гермионы.       — Что ты имеешь в виду?       Его взгляд блуждал по её лицу, словно скользя по строчкам книги, которая была ему давно знакома, но прочитана по диагонали много лет назад. И теперь ему стало интересно изучить её подробнее, насколько хватит времени и терпения.       — Можно достать всё, что угодно, если постараться. И хороший чай, и вкусную еду, найти способ передвижения исключительно по суше — по крайней мере, сократить морские путешествия до допустимого минимума. Это потребует усилий, но, если бы оно того стоило, ты бы приспособилась.       С каждым произнесённым словом Гермионе становилось только хуже.       — Всё не так просто.       Малфой кивнул, словно именно этого ответа и ожидал.       — Верно. Ты просто не хочешь. Потому что в глубине души понимаешь, что не справляешься.       Гермиона раздражённо фыркнула.       — Как здорово, что ты поделился своим бесценным мнением, Малфой. И бесценным опытом. Какая это по счёту страна, в которую ты переехал? Девятая? Ты хоть в одной задержался дольше, чем на неделю?       — Нет, и как раз потому, что я чётко понимаю свои потребности и цели, которые преследую. Несмотря на массу неприятных странностей, здесь для меня значительно больше плюсов, нежели минусов. Даже несмотря на то, что местные девушки не моём вкусе.       — И чем же тебе не угодили здешние девушки?       Не то чтобы ей было интересно. Совершенно не было.       — Они выглядят как мои родные сёстры.       — Господи, Малфой… Какая гадость.       — И это говорит та, кто сравнивает целую нацию с династией Габсбургов?       Это было справедливое замечание. Гермиона испытывала вселенский стыд за то, что её грубые, безнравственные мысли рисковали стать достоянием общественности, если она сейчас же не положит конец этой щекотливой теме.       — Разве не очевидно, что и для меня преимущества перевешивают недостатки? — не уступала она. — Я оказалась именно в том прогрессивном магическом сообществе, о котором всегда мечтала. Просто я ещё не привыкла — логично, что моя нервная система сопротивляется…       — Скандинавия — это не твоё, — бесстрастно заключил Малфой. — Ты нуждаешься в другом климате, других людях. Удивительно, что ты до сих пор ведёшь бесконечные споры с самой собой…       — Хочешь сказать, я должна вернуться в Британию? — в неверии хмыкнула Гермиона.       — Мне всё равно, каким будет твой следующий шаг. И сделаешь ли ты его в принципе или просто продолжишь плыть по течению.       Это было в его духе. Поселить сомнения, обесценить чужие чувства и оставить своего собеседника в подвешенном состоянии, которое стало в значительной степени тяжелее, чем было.       Гермиона не видела смысла давать обратную связь человеку, который ведёт диалог только ради того, чтобы самоутвердиться за её счёт, но ничего не могла с собой поделать. Было нетрудно догадаться, что Малфой просто-напросто пытается вывести её из себя. Гермиона признавала: он прощупал её уязвимое место. И это совершенно её не устраивало.       — Всем необходимо время для адаптации, Малфой. Казалось бы, тебе должно быть об этом известно, но, судя по всему, ты так и не усвоил урок.       — Определённо, тебе нужно время, — согласился он. — Для того, чтоб до тебя наконец дошло, что тебе здесь не место.       — Где-то я уже это слышала, — желчно усмехнулась Гермиона. — И, если контекст поменялся, то посыл всё тот же. Браво, Малфой, твои методы модифицировались. Теперь ты убираешь неугодных со своего пути, вбивая им в голову чушь, будто их усилия не стоят тех страданий, через которые они вынуждены проходить.       — Потому что так и есть, — с каждой фразой его тон становился всё более отстранённым и жестоким. — Ты всё никак не выйдешь из детской позиции и продолжаешь биться головой об стену в надежде, что однажды тебя за это похвалят…       — Довольно! Ты сам ни черта не понял из своих бесконечных скитаний, но пребываешь в глупой уверенности, будто на этот раз нашел своё место.       Его рот искривился в высокомерной ухмылке. Типичная для Малфоя защитная реакция с самого детства, когда его задевали за живое.       — Я оставил Скандинавию напоследок лишь по той причине, чтобы быть как можно дальше от тебя и других борцов за всё хорошее против всего плохого. Я изначально знал, что моё место именно здесь.       — Какой идиотский аргумент. Не ты ли говорил, что я не могу присвоить себе целую страну?       — И тем не менее тебя здесь оказалось настолько много, что я как будто снова вернулся домой. В самом плохом смысле слова.       — О, ну прости, что испортила своим присутствием всю Скандинавию!       — Ничто не способно её испортить, Грейнджер. Только не для меня.       Говорят, конструктивный спор помогает духовно сблизиться с собеседником и понять друг друга лучше. Этот же спор был исключительно деструктивным от первого до последнего слова. Однако всё же в некотором роде поспособствовал сближению: в попытке перекричать музыку и окружающие разговоры, Малфой и Гермиона даже не заметили, как практически вжались друг в друга, оставив между лицами ничтожное расстояние в несколько сантиметров. Они бы и дальше продолжали находиться в таком положении, если бы внезапно музыка не прекратилась, и в воцарившейся тишине не раздался звук удара вилки о хрустальный бокал.       Они отпрянули друг от друга и отвернулись в разные стороны, словно нашкодившие школьники, подравшиеся за последний кусок пирога с патокой. Отчего-то Гермионе вспомнились праздничные пиры в Хогвартсе, шумные разговоры, смех и радостные возгласы, которые вмиг затихали, когда Дамблдор готовился произнести слова напутствия перед новым учебным годом.       Гермиона держалась из последних сил, чтобы не разрыдаться. Ведь вместо пира в Хогвартсе она находилась на праздничном приёме в заброшенной скандинавской церкви, а вместо Дамблдора за трибуной стоял Олаф Расмуссен, чей безупречный гуинпленовский оскал не имел ничего общего с доброй улыбкой самого лучшего в мире директора школы.       — Мы надеемся, что наши заморские гости чувствуют себя комфортно. Мы изо всех сил стараемся, чтобы север не казался таким холодным, каким его принято считать. И сегодня мы бы хотели познакомить вас с ещё одной необычной традицией. Мы знаем, что многие скандинавские обычаи могут вас, коренных европейцев, шокировать. И, чтобы свести на нет барьер непонимания, мы искренне полагаем, что его необходимо рушить, подобно раскалывающимся арктическим ледникам вследствие глобального потепления.       По церкви раздались тихие одобрительные смешки. Малфой и Гермиона с подозрением покосились друг на друга.       — Смотри, какой словоохотливый, — холодно заметил он. — Витающие в парах огневиски, эти ребята, определённо, нравятся мне намного меньше.       Гермиона мало что поняла из красноречивого тоста, и уж точно была уверена, что очередная чудаковатая традиция северян вряд ли её обескуражит.       Внезапно она боковым зрением заметила, как что-то в воздухе подплывает к её плечу. Что-то, по виду напоминающее еду. Чудовищно дурнопахнущую еду.       Она медленно повернула голову и встретилась взглядом с добрыми карими глазами. Настолько редкими в этих краях — на протяжении последнего месяца Гермиона могла наблюдать их лишь в зеркале.       Лучше бы это и впрямь оказалось оно.       На красивом позолоченном блюде лежала баранья голова. Точнее, половина головы, варварски разрубленная напополам от макушки до подбородка, запечённая до аппетитной румяной корочки, которая покрывала всю поверхность, включая глазные яблоки.       В церкви повисло тяжёлое молчание. Вернее, тяжёлым оно было для иностранных гостей, а не для гостеприимных северян, затаивших дыхание в ожидании реакции. Где-то в углу тихим эхом пронеслось восточно-европейское: «kurwa, ja pierdolę».       Барашек улыбался так, как улыбаются на прощанье террористы-камикадзе, отдающие свою жизнь во славу родине.       Когда Гермиона сказала, что любит овец, она вовсе не это имела в виду.       Вовсе. Мать вашу. Не это.       Малфой тактично откашлялся. Хотя, возможно, таким образом он пытался подавить рвотный рефлекс. Гермиона обречённо взглянула на него, почувствовав покатившуюся по щеке одинокую слезу.       Он скучающе посмотрел на часы и с неторопливой изящностью опустил руку, сосредоточив взгляд на аккуратной половинке бараньей головы.       — Через полчаса сработает мой портключ, — безразлично произнёс он. — В Португалию.       Гермиону охватил приступ ярости. Малфой не был бы Малфоем, если бы не воспользовался возможностью упомянуть о том, что перед ним все двери открыты.       Она так и знала. Так и знала, чёрт возьми, что он не собирался задерживаться здесь ни дня! В отличие от неё — терпеливой и упорной крысы со склонностью к самобичеванию, — данная крыса в любой непонятной ситуации бежала с корабля.       — У меня там вилла, — с деланной непринуждённостью протянул он, пристально рассматривая инфернальный ужас в своей тарелке, красиво сервированный погребальным венком из черри и рукколы, опоясывающие кучку картофельного пюре. — Прямо на берегу океана.       Гермионе захотелось его ударить. Это жгучее, непреодолимое желание было даже сильнее, чем в девяносто третьем.       — Там есть два домовых эльфа, — его взгляд всё ещё был прикован к останкам невинной жертвы бесноватых северных язычников, выражение лица оставалось хирургически непроницаемым. — И целых пять гостевых комнат, кстати.       Не поднимая головы, Малфой взглянул на Гермиону исподлобья, и уголок его рта дёрнулся.       Гермиона моргнула от неожиданности и подсознательно решила, что сделала это в последний раз. Глаза уже начинало жечь от долгого зрительного контакта, который приносил не только физический дискомфорт, но и моральный. Это было то самое чувство осознания происходящего в преддверии принятия крайне импульсивного решения. Почти такого же импульсивного, как внезапный порыв усыновить ребёнка, когда твоих родительских навыков едва ли хватает на своевременное отключение газовой конфорки под многократно сгоревшим пластиковым электрочайником.       — Ты — архаичный тиран, поддерживающий устаревшие, бесчеловечные традиции.       — Только не говори, что ни разу не задумывалась о том, как здорово было бы иметь под рукой хотя бы одного маленького, совсем крошечного эльфа, — его губы растянулись в недоброй улыбке. — Который приготовит тебе самый вкусный в мире круассан на завтрак и подаст кофе, в котором молоко будет иметь грёбаный молочный вкус.       Гермиона плотно сжала губы, затем бережно опустила тарелку с несчастным мертвецом на пол и выхватила палочку. Малфой инстинктивно отшатнулся, потянувшись к нагрудному карману за своей, но мгновением позже расслабился, когда понял, что Гермиона вовсе не собиралась атаковать его Непростительным.       — Сколько у меня есть времени?       Он изо всех сих старался скрыть удивление, однако голос его всё же самую малость подвёл:       — Минут двадцать пять, полагаю?       — Буду через пятнадцать.