One of the Blacks

Мейсса Блэк была живым воплощением молнии, запертой под хрустальным куполом фамильных традиций. С самого детства ее энергия била через край, ставя в тупик своим буйным контрастом ледяное спокойствие Блэков. В то время как ее брат, Кастор, уже в пять лет освоил искусство сдержанного взгляда и молчаливого наблюдения, Мейсса исследовала мир через тактильные ощущения, что нередко заканчивалось разбитой коленкой или разодранным локтем.  Но эти различия ни капли не разделяли их. Кастор, серьезный не по годам, стал ее молчаливой тенью и живым щитом. Это был не просто братский долг, наказанный отцом, а внутренняя, нерушимая установка: где Мей — там и Кас. Он был ее тылом, ее стратегом, тем, кто одним взглядом мог остудить ее пыл, а тихим «Мей, подумай» — предотвратить половину потенциальных катастроф. От остальных же ее было не удержать. Неприятности, казалось, липли к ней, как репейник к бархатным чулкам, но Кастор всегда был рядом, чтобы аккуратно их отцепить. Разницу между ними замечали абсолютно все. Кастор был и внешне, и внутренне истинным Блэком — невероятно спокойным и сдержанным. Мейсса же хоть и выглядела, и вела себя как подобает леди, ведь все-таки благородные корни давали о себе знать, но при этом все равно любила отличиться чем-то эдаким. Мейсса не знала, почему она так не похожа на Кастора или на ту же тихую и держащую себя в руках Асцеллу, ведь родители-то у них общие.  Отец с редкой мягкостью в голосе говорил, что свой пылкий нрав она унаследовала от матери. Но глядя на Вивьен Блэк — воплощение контролируемой грации, чья эмоциональность была тонким, изощренным оружием, а не стихийным бедствием, — Мейсса сомневалась. Ее взрывы были иными: искренними, неконтролируемыми, мгновенными. Ее мать отличалась эмоциональностью исключительно в редких случаях. Обычно когда хотела потрепать нервы отцу, чтобы тот сильно не расслаблялся. Хотя куда ему расслабляться, когда тут глаз да глаз нужен за маленьким ураганом в виде Мейссы?  И когда Мейсса поступила в Хогвартс, то они с братом успели отличиться уже на первой неделе. Так отличиться, что их родителей вызвали в школу. Все ее предки, наверное, в гробах попереворачивались бы, если бы узнали, что отпрыски благородного и древнейшего рода Блэк наворотили таких делов, что пришлось вызывать родителей. Однако тот их визит к Макгонагалл не был последним. Мейсса уже даже и не помнила из-за чего ее родителей еще вызывали в школу. И не могла сосчитать сколько раз директор отправляла им письма о выходках их чад.  Именно в эти моменты, после особенно громких провалов, Мейссу грызла тихая, ядовитая мысль: она — ошибка. Прекрасная, любимая, но ошибка в безупречном генеалогическом древе. Ей хотелось быть тихой гордостью родителей, живым доказательством того, что Блэки возродились во всем своем величии. А она была... живым доказательством того, что в их кровь все же закрался дух безрассудства. Временами Мейсса действительно думала, что с ее нестерпимым любопытством и тягой к приключениям ей место на Гриффиндоре, однако даже сама Макгонагалл не раз отмечала, что выкручивалась Мей из передряг с непревзойденной слизеринской хитростью, которую, увы, за годы своего стажа Макгонагалл видела уже насквозь.  Еще Мей не понимала, как она вообще может быть ребенком таких идеальных во всем родителей. Пусть они никогда и не попрекали ее ни в чем и не ставили себя в пример, чтобы заставить ее вести себя иначе, Мей внутри чувствовала, что она — другая. Не такая как Блэки. И временами ее это сильно огорчало. Ей хотелось быть гордостью родителей, примером для подражания, но пока она была той, на кого бы точно никто не стал равняться.  Подтверждение своим неутешительным, иногда грызущим ее изнутри мыслям, она нашла случайно. Это был очередной ежегодный летний бал Нарциссы Малфой, который она устраивала, чтобы проводить последние летние деньки. Мама и папа всегда брали Мей и Каса на этот праздник. В первую очередь, потому что тетя Цисси души не чаяла в своих племянниках и всегда была им рада. И ее совсем не заботило, что Мей могла иногда разбить что-то хрупкое и ценное, пока витала в облаках, рассматривая изысканный интерьер особняка, который впрочем знала наизусть, но все равно не переставала восхищаться. Во-вторых, на празднике всегда был Скорпиус и Альбус, без которых их тесного, дружного, серебряного квартета не было бы вообще.  Мейсса прогуливалась между гостями, стуча своими маленькими каблучками по мраморному полу. Ее взгляд зацепился за благоухающий сад тети Цисси, который Мей просто обожала. Она быстро юркнула в приоткрытую дверь и выскользнула в сад.  Пока Мейсса разглядывали какой-то новый сорт роз, выведенный лично непревзойденной Нарциссой, за высокими кустами раздались приглушенные женские голоса и стук каблуков. Мейсса знала, что подслушивать нехорошо, но выйти и раскрыть себя — сбежавшую из-под надзора родителей ей тоже не хотелось. Не хотелось вновь выглядеть в чьих-либо глазах взбалмошной и непослушной. Поэтому выхода не оставалось, кроме как дождаться как две особы, явно лютые сплетницы, перемоют всем косточки и вернутся в дом.  — Нарцисса как всегда все сделала на высоте, — прощебетала одна из женщин.  — Ой, может, ежегодные летние приемы она устраивает и превосходно, но всем ясно, что стало первопричиной для них, — каким-то пренебрежительным тоном произнесла вторая женщина. — Все здесь вежливо улыбаются ей и Люциусу, но прекрасно знают, что Нарцисса стала устраивать летние приемы с того самого года после войны, чтобы отмыть от фамилии Малфоев клеймо Пожирателей и ненавистников маглорожденных.  Тринадцатилетняя Мейсса невольно нахмурилась, услышав, как какие-то тетки так нелестно отзываются о приемах тети Цисси. Мейсса пусть и мало знала о войне и о Волан-де-Морте, о котором никто не любит говорить, даже ее родители, но она также знала и свою тетю, которая была искренна в своем желании участвовать в благотворительности, деньги с которой шли на обеспечение всех школьных принадлежностей и учебников для маглорожденных из бедных семей. Ведь курс магловских денег значительно отличался от их волшебных. — Да уж, я помню те суды, которые шли над Малфоем старшим, — протянула первая женщина, возвращаясь в прошлое. — Невероятно, что он смог отмыться от этого всего во второй раз. А его сынок? — вдруг с неприязнью выпалила она. — Тоже хорош. Нашел себе теплое местечко у юбки героини войны. Подумать только, Малфои, которые всю жизнь ненавидели и открыто презирали магловскую кровь, впустили в свою семью маглорожденный волшебницу! Уверена, Люциус допустил этот союз только из-за того, что хотел, чтобы общество его снова начало принимать как за человека, а не как за преданного Пожирателя смерти.  Маленькие кулачки Мейссы сжались. Это уже было совсем недостойно — скверно говорить о хозяевах дома, в который их пригласили.  — А вот кузен Нарциссы, Регулус Блэк, отличился знатно, — с какой-то ноткой игривости пролепетала вторая. — Я слышала, что он тогда в битве за Хогвартс вышел к самому… — женщина понизила голос до тихого, пронизывающего шепота, — Волан-де-Морту и показал чистое предплечье. Невероятно! Смог избавиться от темного клейма! Переметнуться на сторону Ордена — это конечно смело с его стороны, но так открыто бросить в лицо своего же прежнего хозяина свое освобождение… безумие высшей пробы. Поэтичное и ужасающее. — Да…. — подхватила первая женщина, которая как успела разглядеть Мейсса, была блондинкой. — Регулус Блэк вовремя оказался на правильной стороне ,иначе тоже попал бы под суд. Ведь он стал Пожирателем в шестнадцать лет! По собственной воле, между прочим! Глупое юношеское рвение к власти, но молодец, что вовремя опомнился, — мудро изрекла она.  — Сейчас, как я знаю, примерный семьянин… — подхватила вторая женщина с удовольствием. — Семья Блэк прямо-таки восстала из пепла и предстала с лучшей своей стороны. Даже Сириус Блэк оказался невиновным бедолагой, которого просто напросто оклеветали, — с искренним сожалением произнесла она.  — Ах… Сириус Блэк, — вспомнила блондинка. — Ты слышала, что он женат на магле? Это вообще что-то с чем-то, он конечно еще со школы бунтовал против семейных традиций и устоев, но жениться на магле? Бедные его родители, если бы были живы, то тут же бы слегли обратно в гробы. Мейсса забыла уже как дышать. Настолько ее разрывало от негодования и злости, что она уже не знала, как себя сдержать, чтобы не выскочить и не показать себя, чтобы эти две старые сплетницы поняли, что везде есть уши и болтать бездумно просто непозволительно. Пусть держат свое мнение при себе.  — Ну хоть Регулус оправдал ожидания свое семьи. Его брак с Вивьен просто чудесен, — с восхищением произнесла блондинка. — Ты видела ее? Такая изящная и величественная. Их странная смерть и возвращение покрыты тайной, но стоит отдать должное, они выглядят вместе так шикарно. И даже их семейные тайны нисколько не омрачают их.  — Да, вот только их дети… — с долей вежливого сожаления протянула вторая женщина.  — А что дети? — изумилась первая особа.  — Ну… мальчик вполне себе ничего. Весь в отца. Сдержан, вежлив и невозмутим, а вот девочка… — покачала она головой с фальшивым сожалением. — Моя Агнес учится с ней на одном факультете. И по ее словам… Мейсса Блэк просто демон в юбке. Ты представляешь, чтобы родителей ученика вызывали в школу по несколько раз в месяц? — с чересчур наигранным ужасом проговорила она. — А вот бедным Вивьен и Регулусу и представлять не надо. Им, вероятно, так стыдно за нее постоянно краснеть перед директором. Я слышала, что эта девчонка отрезала косу своей однокурснице! А еще…. — с ошеломлением прошептала она нагоняя драмы. — У нее случился какой-то сильный всплеск невербальной магии, что все книги в библиотеке повылетали со своих мест, а лампы разбились! Не знаю, что ее так вывело из равновесия, но такие эмоциональные взрывы ненормальны. Какая же она Блэк, если не может держать себя в руках? Я помню и Нарциссу, и Андромеду еще со школы, они были просто образцами сдержанности. И пусть одна вышла замуж за Пожирателя, а вторая за маглорожденного, это не отменяет того, что они-то всегда вели себя величественно и невозмутимо.  — Да… — согласилась блондинка. — Я училась с Вивьен в одно время. И она хоть и была временами взрывной, но всегда по делу! Без причины из своей аристократичной отстраненности не выходила.  — В кого же у них эта девочка? — непонимающе произнесла вторая особа.  — Ох и намучаются они с ней, — с итоговым вздохом заключила блондинка. — Пойдем внутрь, что-то мы заболтались.  Шаги затихли. Мейсса стояла, не двигаясь, чувствуя, как подступает тошнота от унижения и ярости. Каждое слово впивалось в нее, подтверждая самые темные опасения. Она — позор. Белая ворона. Источник страданий и стыда для своих идеальных родителей. Мир вокруг поплыл, яркие огни особняка превратились в размытые пятна. Она была не здесь. Она была чужая. Она глубоко ушла в свои мысли о том, что она действительно не такая как вся ее семья. Что она не от мира сего. Что она как будто и не их дочь. Такая вздорная, неугомонная и неусидчивая. Мей стало дурно. Внутри что-то больно кольнуло. Если даже посторонние люди обсуждали ее, ее семью, замечали, все ее отклонения от истинной природы Блэков, то что думали сами ее родители? Действительно ли они стыдились ее? Стеснялись? Не знали, что хорошего о ней сказать, чтобы скрасить все ее неудачи и промахи?  Собрав всю волю, она механически отряхнула подол платья и, стараясь дышать ровно, вернулась в зал. Музыка и смех теперь звучали фальшиво и громко. Она увидела своих родителей. Регулус, высокий и непоколебимый, вел беседу с кем-то из Министерства, его профиль был высечен из мрамора спокойствия. Рядом Вивьен, в платье цвета лунной пыли, слушала с легкой, заинтересованной улыбкой. Они выглядели как парная статуя: «Идеальная семья». Мейсса подошла, чувствуя, как на нее ложится невидимый груз их совершенства. И тогда Вивьен обернулась. Ee теплые зеленые глаза тут же нашли дочь. И в них не было ни раздражения, ни усталости, ни тени того сожаления, о котором шептались в саду. — О, Мей, вот ты где! — ее голос был как мягкое прикосновение. Взгляд скользнул вниз, заметив следы земли на носках дорогих лакированных туфель. Мейсса внутренне сжалась, ожидая легкого укора, нахмуренных бровей. Но мать лишь едва заметно повела бровью, и один изящный взмах ее палочки, скрытой в складках платья, бесследно стер грязь. — Ты снова гуляла по изысканному саду тети Цисси? — спросила она, и в уголках ее губ играла понимающая улыбка. Ее рука легла на спину Мейссы, нежно привлекая ее ближе, в свой круг, в свое пространство, пахнущее лавандой и безопасностью.  — Прости, мам, — виновато поджала губы Мей.  — Ничего, солнце, — Вивьен сказала это так ровно и естественно, словно это был непреложный закон мироздания. Ее пальцы нежно переплелись с пальцами дочери, сжимая их в молчаливом, крепком объятии. И Мей задумалась о том, что сейчас проносилось в голове ее матери? Считала ли она ее такой же, какой ее видели остальные? Была ли она огорчена тем, что ее дочь в разгар приема ускользнула в сад и измазала свои туфли в грязи, совершенно этого не заметив? Не подумала о том, что это могут заметить другие и решить, что ее дочь — неряха? Замечала ли ее мама то, что ее дочь так не похожа на всю их семью? С Мей, возможно, мог посоревноваться ее дядя Сириус, вот только если его просто считали бунтовщиком и с снисходительностью относились к его замашкам, то к ней как к девочке, юной леди, было гораздо больше требований. Ведь она была девочкой, и в их, пусть и современном, но все еще весьма следующим традициям мире считали, что девочка должна быть образцом высокого воспитания, сдержанности и изысканности. 

***

Третий курс начался с привычного ритуала. Комната в подземельях Слизерина стала ареной для их ежегодного «совета». Альбус, растянувшись на кровати с закинутыми за голову руками и полузакрытыми глазами, пребывал в предвкушении нового учебного года. Скорпиус, сидя в кресле с ногами, закинутыми на подлокотник, дочитывал последнюю страницу новой книги о зельях. Кастор, прислонившись к стене у окна, за которым проплывали темные силуэты гигантских кальмаров, молча наблюдал за дверью, покручивая в руке свой первый поцманный снитч. Они ждали Мейссу. Каждый раз в начале года они собирались вместе и обсуждали планы на этот год, делились тем, чего хотели бы добиться, в какую команду или кружок попасть, а потом расслабленно играли в одну из волшебных игр. Обычно это была  монополия, где неизбежно образовывались два воинствующих альянса: Мей и Кас, скупавшие Косой Переулок с хладнокровной жестокостью истинных капиталистов, против Альбуса и Скорпиуса, которые специализировались на уютном, но прибыльном захвате Хогсмида. Заканчивалось все предсказуемо — триумфом Мей, которая в самый неожиданный момент могла «случайно» забыть о союзе с братом и выкупить у него же последний лот, отправив его в магическое банкротство. Но в этот раз все было иначе. Дверь распахнулась без стука, и Мейсса ворвалась в комнату не как обычно — с громким приветствием и упаковкой печенья, — а с сосредоточенным, почти таинственным выражением лица. В руках она сжимала пачку плотных, странно тяжелых карточек. — Итак, — произнесла она, опускаясь на подушку в центре круга, который мальчики загодя подготовили. — Забудьте о монополии. Сегодня мы играем в кое-что посерьезнее. Она разложила в центре круга напечатанные карточки всех известных ей родственников каждого из них. Схема перед ними была очень похожа на генеалогическое древо, но смысл в эту странную игру Мей вкладывала свой — узнать, какой ее видят собственные друзья, с кем ассоциируют, и считают ли они ее той, кем считает большинство.  Кас, приподняв одну темную бровь, скептически оглядел ряды суровых и надменных лиц своих предков. Его взгляд скользнул к сестре, пытаясь разгадать ее замысел. Скорпиус привстал с кресла, заинтригованный. Его пальцы сами потянулись к карточке с изображением Драко и Гермионы, где они молоды и беззаботно улыбаются. Альбус же замер, увидев снимок Лили Поттер. Он никогда не знал бабушку, но что-то в ее теплой улыбке и зеленых глазах, так похожих на отцовские, а теперь и на его собственные, вызвало у него знакомое, тихое чувство потери. — Я стесняюсь спросить, — медленно проговорил Кастор, — но что это за новое увлечение? Колода «Угадай предка»? — Суть проста, — Мейсса провела ладонью над картами, будто раскладывая пасьянс. — Каждый из нас должен сказать, на кого похож остальной. По внешности, по чертам характера, по талантам. Что мы унаследовали, а что... — она слегка запнулась, — что обошло нас стороной. — И с чего вдруг такая интеллектуальная атака? — хмыкнул Альбус. — Я морально готовился к финансовому поражению, а не к психоанализу. — А какой смысл? — Мей фыркнула, делая вид, что поправляет несуществующую пылинку на рукаве. — Я всегда вас обыгрываю. Стало скучно смотреть, как вы рыдаете над разоренным «Дырявым котлом». Трое парней в унисон закатили глаза, но протестовать не стали. Ее слова были жестокой, но чистой правдой. — Кто начнет? — спросил Скорпиус, уже просматривая карточки с азартом коллекционера. — С тебя и начнём, — безапелляционно заявила Мей, тыча пальцем в его грудь. — Внешне — ты вылитый отец, но мелкие вьющиеся локоны у тебя от мамы. Талант к зельям, думаю, от них обоих же, — быстро рассуждала Мей. — А вот почему ты охотник, а не ловец, как отец… это вопрос.  — Потому что я лучший ловец, — самодовольно заявил Кас, но когда поймал прожигающий взгляд друга, то поспешил исправить ситуацию. — Думаю, что навыки охотника у него от деда. Дядя Люций занимал эту позицию всю свою школьную жизнь.  — Ну ты и подлиза, — усмехнулся Ал. —Ладно, тогда твоя очередь, Кас. Внешне — ты на сто процентов похож на отца. От него же и крутые навыки ловца, — не без доли восхищения проговорил Поттер, пододвигая карточку в сторону друга. — Также ты хорош в зельях как и он, и твоя мать. Она же была в кружке Слизнорта? — и получив утвердительный кивок Каса, пододвинул к нему фотографию Вивьен Блэк.  — Теперь я, — подхватил Скорпиус, обводя Альбуса оценивающим взглядом. — Ну… внешне однозначно отец, — он придвинул карточку с лицом Гарри Поттера в сторону друга. — Твои превосходные оценки и вечная похвала от Слизнорта на уроках —  явная заслуга твоей бабушки.   — Да… — досадно произнес Ал, обводя взглядом лица предков. — Жаль, тут нет Джеймса, он явно свои навыки в квиддиче перенял от мамы, от отца и от деда в том числе. Альбус совсем не горел квиддичем в отличие от своих родственников. Но он ни капли не расстраивался, а с огромным энтузиазмом и искренней поддержкой болел за Скорпа и Каса с трибун.  — Гриффиндор! Наш великий Гриффиндор! — в унисон пропели Скорп и Кас с каплей сарказма. — Мы порвем его как тряпку-у-у и сравняем всех с землей!  — Дураки, — буркнул Ал, но улыбку сдержать даже не попытался.  — Все, Мей, моя очередь, — заявил Кас и с анализирующим выражением лица обвел оставшиеся карточки, украдкой поглядывая на сестру. — Без обид, Мей, но ты внешне что-то между тетей Беллой и Медой, — он аккуратно пододвинул две карточки. Обе женщины смотрели с портретов с ледяной, скульптурной красотой. — По навыкам и умениям… — он задумчиво потер подбородок. — Так… тут трудно… маму и Асси отметаем, так как художественными навыками ты не обладаешь, так же как и музыкальными…   Мейсса вмиг помрачнела, еще больше понимая, что не похожа на свою семью. Она не обладала даром к рисованию как ее мать, у которой была собственная мастерская — ее отдушина. Она не горела искусством как Асси, создавая изысканные и невероятные наряды. И музыкальными навыками она не обладала как ее мать, Асси и даже отец. Салазар… да в кого же она такая непонятная взялась.  — Думаю, часть твоего нрава передалась каким-то странным образом от дядюшки Сириуса, — Кас отдал ей карточку. — Видимо, мы слишком часто в детстве с ним проводили время, — беззлобно усмехнулся он, а Мей в это время совсем поникла.  — Да… — тихо, почти беззвучно, выдохнула она. — Вот только ты отчего-то — истинный Блэк. А я — взбалмошная девчонка, которая каждый день находит неприятности на свою кудрявую голову, — пробурчала под нос Мей, но каждый ее услышал и на мгновение замер, поражаясь тому, что она впервые себя критиковала.  Мей была их особым звеном в четверке. Она всегда мирила их, когда они были слишком горды, чтобы сделать первый шаг друг другу. Она всегда разряжала обстановку, если команда Слизерина проигрывала. Она всегда подбадривала каждого из них перед экзаменами, хотя сама всю ночь не спала и зубрила, чтобы получить хотя бы «Выше ожидаемого». Мей всегда поправляла им галстуки, затягивая по самое горло, перед тем, как зайти на урок к Макгонагалл, когда ее собственный слегка болтался на уровне груди. Мей колдовала над их волосами, прикидывая, с какой укладкой они будут смотреться выигрышнее перед девчонками. Мей всегда была их путеводной звездой, их якорем, без которого они бы потонули еще в первый день школы. А сейчас почему-то их вечная позитивная Мей выглядела такой подавленной и разочарованной в себе, что у каждого из них сжималось сердце.  — Эй, Мей, ты чего? — первым нашел голос Альбус, его вечная легкая насмешливость сменилась искренней тревогой. Он потянулся к ней, но не дотронулся. — Без твоей «кудрявой» и умной головы мы бы пропали еще на первом курсе.  — Да, Мей, чего ты так поникла? — попытался поддержать Скорп. — Какая разница, на кого ты похожа или не похожа? Главное, что ты та, кто есть. Эти слова, должно быть, прозвучали для нее не как утешение, а как подтверждение: да, она — «такая», другая, не соответствующая шаблону. Мейсса резко вскочила, как будто ее ужалили. Карты разлетелись от ее движения. — А ничего! — выпалила она, и в ее голосе впервые зазвучала не игривая злость, а настоящая, острая боль. — Я устала! Пойду к себе!  Мей скрылась за дверью, не забыв громко ею хлопнуть так, чтобы все они вздрогнули.  В гробовой тишине комнаты трое парней переглянулись. Кастор первым опустил взгляд на хаос из разбросанных карт, его лицо было омрачено редкой для него досадой и пониманием. — Думаю, дело не в ее кудрявых волосах, — прошептал тихо Кас. — Она отчего-то начала загоняться, что не похожа на большинство членов нашей семьи.  — Как глупо, — нахмуренно пробормотал Ал, глядя на захлопнутую дверь. В его словах не было пренебрежения. Было лишь горькое недоумение. Как можно не видеть, какой она была  лучезарной и незаменимой частью своей семьи и их дружной компании? Он не понимал, и это непонимание было тяжелее любого упрека.

***

Первый урок по Уходу за магическими существами собрал слизеринцев и гриффиндорцев у хижины Хагрида на пронизывающем осеннем ветру. Мейсса Блэк была весьма заинтригована новым предметом, особенно когда увидела учебник, который чуть не отгрыз ей пальцы летом, когда она сама решила его открыть, и если бы не ее вовремя появившийся отец, то Мей, вероятно, осталась бы без своих изящных пальчиков. Точнее, так говорил Кас, подтрунивая над ней. Отец же сказал, что максимум, что произошло бы — ее бы слегка покусали. Что вполне быстро излечимо.  Мейсса, стоя на цыпочках и цепляясь за плечо Альбуса, тщетно пыталась разглядеть что-то за спинами однокурсников. Гордый гиппогриф, которого демонстрировал Хагрид, был скрыт от нее стеной из любопытных голов. С досадой вздохнув, она отошла в сторону. Ее внимание привлек скрытый за углом хижины небольшой, но прочный железный ящик с табличкой «Соплохвосты». Мей нахмурилась, проговаривая про себя это слово. Магическими существами она не особо интересовалась, да и привычки изучать учебники на предстоящий год тоже. Однако внутреннее любопытство начало разгораться в ней, когда она вспомнила фразу ее дяди Сириуса «соплохвоста мне в кровать», которую он иногда выпускал, и она решила приоткрыть завесу тайны, что же это за существа. Тем более, делать и так нечего.  Приподняв тяжелую крышку на пару дюймов, она едва успела мельком увидеть внутри движение, прежде чем из щели молниеносно метнулось острое жало, чуть не выколов ей глаз. Мей отпрянула с коротким вскриком, но было поздно. Из ящика, словно темная живая лава, начали выползать уродливые, многоногие существа, напоминающие скорпионов с раскаленными панцирями. Воздух заполнился треском миниатюрных огненных всплесков, которые они изрыгали, а их жала яростно дрыгались в поисках цели. Всего на секунду она застыла, охваченная леденящим ужасом, а затем с диким, срывающимся криком бросилась назад, к классу. Хаос вспыхнул мгновенно. Крики, столпотворение, фигура Хагрида, заслонившая учеников, — все это слилось в оглушительный какофонию. Мей, задыхаясь, вцепилась в Кастора, пытаясь вскарабкаться ему на спину, хотя он сам был бледен как полотно. Крики стояли над опушкой, пока Хагрид с невозмутимым спокойствием профессионала не переловил всех разбежавшихся детенышей соплохвоста. К сожалению, одного бедолагу они успели ужалить. И им стал Альбус. Мей смотрела на него с таким глубоким сожалением, что казалось вот-вот расплачется из-за своей глупости. Однако Хагрид заверил всех, что эти соплохвосты были совсем детенышами и их жало не так опасно, поэтому заживет все довольно быстро. Мей это ни чуть не успокоило, а вызвало еще большее чувство вины. Тем более, она была точно уверена, что сегодня вечером ее родители будут уже в курсе случившегося, а мать пришлет письмо о том, что Мей снова нарывается на неприятности и подвергает себя опасности. Однако в этот раз не только себя.  После того, как Хагрид увел прихрамывающего Альбуса в лазарет, студенты молча и понуро потянулись к замку. И тут на нее обрушилась Ванесса Фоули. — Мейсса, ты, как всегда, в своем репертуаре, — ее голос звучал не просто устало, а с каким-то хрупким, надломленным раздражением. — Бедный Ал... Ты хоть неделю можешь прожить спокойно? Бедные твои родители… наверное, уже устали за тебя краснеть и постоянно получать письма о том, что ты учудила что-то новенькое. Еще бы ты училась на одни «Превосходно», то хотя бы оценки могли перекрыть твои выходки, была бы хоть какая-то гордость, но даже успеваемость свою ты никак не подтянешь. Ты сама-то не устала разочаровывать их? — беспощадно выпаливала Фоули. Это был не первый раз, когда она пыталась достучаться до своей, не сказать что подруги, но соседки по комнате и однокурсницы, вот только впервые она была так прямолинейно груба. Мейсса застыла, чувствуя, как каждое слово словно иголка входит в ее сердце. — И когда ты прекратишь быть эгоисткой? Не видишь что ли, что твои выходки подвергают опасности других? Пойду, узнаю, как там Ал, — кинула напоследок Ванесса и обошла Мей, направляясь в сторону школы.  Мейсса сглотнула тяжелый ком в горле, пытаясь не заплакать. Она побрела к замку, прокручивая в голове всю свою жизнь: вечные неприятности в школе, родители, которые никогда на нее не кричали, но проводили строгую беседу о подобающем поведении. Она также снова возвращалась к подслушанному разговору, снова задумываясь о том, как она не похожа на свою семью. Как ей не подходит фамилия Блэк. Снова видела эти различия между ней и братом, между ней и сестрой, между ней и родителями. Если она уже второй раз слышит о том, что ее родителям ужасно стыдно за нее, что она позорит их, то, может, так и есть? Все это правда. Ее семья идеальна, а она случайная ошибка. Если бы родился только Кас, то родители бы ничего не потеряли. Он по всем критериям подходил под описание истинного Блэка. Он прямой наследник благородного и древнего рода. А она… Без нее родителям было бы даже лучше. Никаких проблем, вызовов в школу, выговоров, истерик и тому подобного. Они были бы идеальной семьей без нее. Без этого позорного пятна на их очистившейся после войны репутации.  Весь оставшийся день она провела в своей комнате. Она не решилась навестить Альбуса. Ей было стыдно. И она не открыла письмо, которое прислала ей мать. Боялась. Боялась, что в ее словах найдет все то, что вертелось в ее голове весь день. Что она — разочарование семьи, ошибка и недоразумение.  Мейсса настолько саму себя загрызла, что в какой-то момент просто решила исчезнуть, чтобы не приносить неприятности. Она больше не могла этого выносить. Ей было тошно от самой себя. Ей захотелось просто сбежать, чтобы больше не видеть этих укоризненных и недовольных взглядов преподавателей, не слышать как ее родителям вновь рассказывают, что Мейсса снова отличилась не самым лучшим образом, не видеть сочувствующих и сопереживающих взглядов друзей. Мейсса понимала, насколько импульсивно себя ведет, но это же и было в ее природе. Она вечно бешенный и неугомонный импульс.  Она накинула свое пальто поверх школьной формы, бросила последний взгляд на семейное колдо на прикроватной тумбочке и выскользнула в коридор. Сейчас был разгар ужина и она спокойно смогла пробраться в спальню мальчиков и вытащить из сундука Ала мантию-невидимку. Она накинула ее и все что ей оставалось — ни с кем не столкнуться в гостиной и коридорах.  У Мей была фотографическая память, поэтому она точно знала, благодаря Карте Мародеров, которую изъял отец, что за одной из лестниц есть еще один тайный проход, который ведет к заднему выходу из замка. Как только она оказалась на улице, то тут же почувствовала пронизывающий до костей вечерний холодный осенний воздух. Обняв себя покрепче, чтобы согреться, она обошла замок и двинулась в сторону Хогсмида.  Деревню она знала не очень хорошо, но ей было известно, что в пабе мадам Розмерты есть камин. И если она доберется до него, то затем с легкостью сможет переместиться в Косой переулок. Все складывалось весьма удачно. Из паба вышел мужчина, и Мейсса быстро проскользнула в открытую дверь, все также оставаясь незамеченной. Она притаилась у камина, дожидаясь когда женщина за стойкой закончит уборку и куда-нибудь уйдет. В ожидании Мей провела минут десять. И вот наконец женщина ушла в подсобное помещение, и Мей молниеносно схватила летучий порох и перенеслась в Дырявый котел.  Место было переполнено волшебниками, желающими под конец дня расслабиться за выпивкой и легким общением, поэтому вспыхнувший камин, из которого никто не появился, не привлек и капли их внимания. Мейсса вышла из паба за каким-то волшебником и сразу двинулась к выходу. К выходу в другой мир. Мир, который не знал Мейссу Блэк, и она могла расслабиться и забыть об условностях. Она понимала, что ее поступок был весьма импульсивен. Ее пропажу заметят. Ее начнут искать. Но как же ей просто хотелось сбежать. Она устала быть все время не такой как надо. И этот глоток свободы от косых взглядов был ей нужен. Понятное дело, что она вернется. Это дело времени, когда ее найдут. Она снова своим поведением навлечет неприятности. Снова расстроит родителей. Но какая уже разница? Она уже поняла, что ничего хорошего в их жизни она не приносит. Может, она разочарует их окончательно, и они больше не станут надеяться, что она когда-нибудь изменится? Кто знает.

***

Вивьен проснулась от знакомого щекочущего ощущения в ладони. Даже сквозь сон она улыбнулась — Сири, их рыжий корги, как обычно, тыкался мокрым носом и терся щекой о ее расслабленную руку, свесившуюся с кровати. Его настойчивое, но ласковое фырканые наконец заставило ее разлепить глаза. Утренний свет, мягкий и золотистый, уже пробивался сквозь шторы, рисуя на полу длинные полосы. — Ладно, ладно, я встаю, — прошептала она, почесав его за ухом. Сири вильнул пушистым задом и побежал к двери, обернувшись, будто проверяя, следует ли хозяйка за ним. Это был их неизменный ритуал: Регулус, жаворонок по натуре, уже давно спустился вниз, чтобы в тишине выпить первую чашку крепкого черного кофе и пробежаться глазами по колонкам «Ежедневного Пророка». На кухне уже во всю колдовал Кричер, готовя завтрак. А Сири, верный будильник и посол мужа, считал своим долгом убедиться, что Ви не проспит и они смогут начать день вместе. «Негоже в семье завтракать поодиночке», — как-то раз, смеясь, сказал Регулус, и это стало их негласным правилом. С еще сонной, но безмятежной улыбкой Ви накинула шелковый халат и спустилась по винтовой лестнице в гостиную. Регулус сидел в своем кресле у камина, газета отбрасывала тень на его сосредоточенное лицо. Он был погружен в чтение, и та напряженная складка между бровей, что появлялась у него в раздумьях, уже наметилась. Ви тихо подошла сзади, наклонилась и оставила легкий, воздушный поцелуй у него на виске. И — о чудо! — складка мгновенно разгладилась, суровые линии лица смягчились, а уголки губ дрогнули в едва уловимой, но такой теплой улыбке, предназначенной только ей.  — Доброе утро, — пробормотал он, откладывая газету и ловя ее руку.  — Доброе, — ответила она, собираясь устроиться рядом на диване. Но спокойному утру не суждено было состояться. Едва Кричер с важным видом возник в дверях с дымящимся подносом, как в окно с резким стуком ударил клювом крупный филин, которого Ви и Рег за эти три года уже знали лучше своего собственного. Они озадаченно переглянулись между собой, не представляя, что с утра уже могло стрястись. Мей, конечно, любила находить неприятности, но уж точно не с утра пораньше. Не ее стиль.  Регулус встал, распахнул окно. Птица влетела в комнату, сбросила конверт с официальной печатью Хогвартса на стол и уселась на спинку кресла. Регулус разорвал конверт быстрым, резким движением. Глаза его пробежали по строчкам, и лицо стало абсолютно бесстрастным, каменным — та его маска, за которой он скрывал самый сильный страх. — Рег? — голос Ви прозвучал тоньше, чем она хотела. Она неосознанно впилась пальцами в бархатную спинку дивана, чувствуя, как под ногами будто уходит пол. — Что случилось? — Макгонагалл вызывает нас срочно к себе, но тут никакой конкретики. Она не говорит, в чем дело и связано ли это с детьми, — пояснил торопливо Регулус, ощущая внутри, как дурное предчувствие уже поднимается в нем.  Ви и Регулус не стали мешкать и уже через десять минут вышли из камина в хорошо знакомый им директорский кабинет. Ви не успела даже оглядеться, как на нее внезапно налетел Кас, стискивая ее руками в объятьях и утыкаясь лицом ей в ребра. Ви на автомате прижала сына к себе и озадаченно глянула на Регулуса.  Их сын был сдержанным мальчиком, который еще лет в десять начал сторониться всех тактильных проявлений чувств. А сейчас он сам ее обнимал. Не насторожить это не могло.  — Простите меня, — сдавленно проговорил он, отстраняя свое лицо и поднимая свои стеклянные, полные вины глаза на родителей. — Я не уследил за ней.  Волнение и тревога накрыли чету Блэков с головой. Они требовательно взглянули на стоявшую в стороне Макгонагалл, желая получить объяснения.  — Что случилось? — старательно спокойным тоном спросил Регулус. — Где Мей?  — Мистер и миссис Блэк, — начала женщина, явно немного нервничая, что было заметно по ее натянутому голосу. — По нашим предположениям… Мейссы нет в школе. Судя по всему, она покинула территорию Хогвартса. В комнате повисла гулкая тишина, которую разорвал сдавленный звук, похожий на стон. Ви осознала, что этот звук издала она сама. — Что? — прошептала она, ощущая, как ноги подкашиваются. Ви еще крепче сжала в своих руках сына, пытаясь удержаться в реальности и надеясь, что ей просто послышалось.  — Что значит «покинула»? — со сталью проговорил Регулус, еле сдерживая себя в руках.  Он сделал шаг вперед. Весь его облик излучал такую опасную, леденящую ярость, что даже Макгонагалл инстинктивно выпрямилась еще больше. — После вчерашнего инцидента, о котором вам известно, Мейсса не появилась на ужине, — как можно спокойнее говорила Макгонагалл, хотя сама не на шутку переживала за пропавшую девочку. — Сегодня она не пришла на завтрак. Мисс Фоули сообщила мне, что Мейсса предположительно не ночевала в комнате. Мы начали обыскивать замок и опрашивать студентов. Никто не видел ее со вчерашнего вечера. Не в замке, не за его пределами. Как она выходила из гостиной тоже. Мы… мы не знаем где она сейчас. — Вы сейчас отдаете себе отчет в том, что вы не уследили за нашей дочерью? — со сдерживаемым гневом цедил Регулус. — Она пропала из школы, в которой Вы являетесь директором. Вы — ответственное лицо за каждого здесь студента.  — Мистер Блэк, я прекрасно знаю, что администрация школы несет ответственность… — как можно невозмутимее начала женщина, но была жестко перебита.  — Вы говорите, что нашу дочь никто не видел со вчерашнего дня, сейчас утро, Вы хоть понимаете, что она может быть сейчас где угодно? Где ее сейчас искать? Из-за вашей неосмотрительности, она сейчас может быть в опасности, невесть что могло случиться с ней, если она вышла за пределы замка, — выплевывал Регулус, чувствуя как земля уходит из-под его ног с каждым словом.  Ви отчаянно прижимала к себе сына, прикрывая рот рукой, чтобы не закричать от накатывающей паники. Слезы катились по ее щекам, когда она думала о том, что ее маленькая, хрупкая девочка сейчас где-то одна. Что с ней могло что-то случиться.  — Я уже уведомила Министерство, — говорила Макгонагалл, и в ее голосе впервые прозвучало что-то, похожее на беспомощность. — Мракоборцы уже сейчас обыскивают школу и ее окрестности. — А если ее здесь не найдут? — выдал Регулус, с ужасом представляя масштаб катастрофы, если Мей смогла выбраться за пределы Хогвартса. В какой части Британии ее искать? Могла ли она переместиться через найденный камин в Косой переулок? Или бродит сейчас где-то по Запретному лесу? Или она вообще не в магическом мире? А если ее кто-то поймал? Вдруг она наткнулась на опасных людей с плохими намерениями?  Самые наихудшие исходы событий начали пробираться в его сознание, отчего становилось только хуже. Он перевел потерянный взгляд на разбитую жену, не представляя, что будет с ними обоими, если Мей… Салазар, да он даже не мог произнести это в свое голове. Он резко притянул Ви к себе пытаясь ее успокоить, хотя сам был на грани срыва.  — Мракоборцы должны искать не только здесь, — проговорил Регулус, обращаясь к Макгонагалл. — Пусть ищут по всему Лондону. Опросят каждого в Хогсмиде. Тринадцатилетняя девочка одна ночью не могла пройти незамеченной.  — Конечно, мистер Блэк, — закивала Макгонагалл, понимая, что сейчас чувствуют бедные родители, которые могут не найти своего ребенка.  Ви и Регулус забрали Кастора и отправились домой, дожидаться новостей, как сказала Макгонагалл. Вот только они не могли сидеть сложа руки. Их ребенок мог быть в опасности. Однако предательский мозг, окутанный тревогой, не мог здраво соображать. Поэтому уже через двадцать минут дом в Корнуолле пополнился Нарциссой, Андромедой и Сириусом. Все бросились сюда мгновенно, когда услышали эту страшную новость о пропаже Мейссы. Регулус уже связался с Поттером — главой мракоборческого отдела, который лично ему поклялся чуть ли не своей жизнью, что бросит все силы на поиски Мейссы.  Ви безудержно рыдала, сжавшись в комок на диване. Андромеда села рядом, обняла ее за плечи, тихо нашептывая что-то подбадривающее, одновременно следя за дозами успокоительных, которые пила постоянно подруга. Нарцисса устроилась с другой стороны, ее тонкие, холодные пальцы гладили Ви по спине успокаивающим и кругами.  Она старалась быть собранной и  моментально отвергать все страшные предположения Ви о судьбе дочери.  — Но почему она сбежала? — заломила руки Ви, в сотый раз возвращаясь к этому. — Она была очень расстроена вчера из-за случившегося и из-за того, что Ал пострадал, — выдавил Кас, который места себе не находил без сестры-близняшки под боком.  — Но вчера не случилось ничего особенного, — всплеснула рукой Ви. — За эти три года вы попадали и в более худшие ситуации! Да и с Альбусом же ничего смертельного, разве нет? С чего вдруг она сбежала бы? А если… если ее кто-то выкрал? Вынудил выйти за пределы замка и украл? — снова наводила ужаса Ви.  — Вивьен, остановись, — резко сказал Регулус, но тут же смягчился, увидев ее лицо. Он подошел, опустился перед ней на колени, взял ее ледяные руки в свои. — Никто не мог ее выкрасть из Хогвартса. Сейчас спокойное время. Она ушла сама. Но мы обязательно найдем ее. — А если нет? — всхлипнула она, глядя на него полными слез глазами. — Я не переживу, если… если… Она не смогла договорить. Нарцисса обняла ее крепче. — Ви, перестань, — с напором проговорила Цисси. — Мей обязательно найдется.  — А если нет? — всхлипнула Ви. И так по кругу. Похожие диалоги повторялись каждые пять минут и им не было конца. Это был какой-то ужасный замкнутый круг, из которого Регулус не видел выхода.  — А что, если это я? — снова заговорила Ви, охваченная новой волной отчаяния. — Вдруг она сбежала, потому что я была чересчур строга с ней в своем последнем письме?  Регулус в нервном раздражении повел головой, не выдерживая этих ее надуманных угрызений.  — Мам, — Кас обернулся. Его лицо было скорбным. — Она его даже не вскрыла. Оно лежало у нее на тумбочке. Запечатанное. Я видел утром. Так что не вини себя.  Это открытие не принесло облегчения, оно лишь добавило тревоги. Значит, причина была в чем-то другом, более глубоком и недоступном им. Вдруг Кас вздрогнул. Зеркальце в его кармане задрожало и стало теплым. Он выхватил его с такой стремительной надеждой, что все замерли. Но на другом конце был не сестринский взгляд, а бледное, озабоченное лицо Альбуса Поттера. — Ал? Тебя что, выписали уже? — глухо спросил Кас, разочарование резануло его, как нож. — Извини, сейчас не до тебя.  — Я по делу! — воскликнул Ал, когда его расклеянный друг уже хотел захлопнуть зеркало. — Это касается Мей.  Все тут же навострили уши. Кас тут же выжидающе впился взглядом в друга, надеясь услышать что-то хорошее.  — Я… — замялся Ал. — Вообщем, я решил проверить кое-что. И… обнаружил, что мантия-невидимка пропала. Думаю, ее могла стащить Мей. — Вот черт, — поджал губы Кас, и нахмурился еще больше. — Спасибо что сообщил. Он захлопнул зеркальце и перевел потерянный взгляд на отца. — Значит, через следящие чары ее не отыскать, — изрек Регулус. — Артефакт не позволит ее найти.  — А что если она как-то выбралась в магловский мир? — предположила Цисси. — Там мракоборцы не смогут ее найти. У них не так много власти для этого.  — Магловский? — качнула обреченно головой Ви. — Какой ужас… он же еще опасней, чем наш. Гермиона рассказывала, что преступность в Лондоне стала еще выше. Что детей похищают прямо на улице и… Ви запнулась, поджимая губы от представления о том, что с ее девочкой могут сделать там. Она одна-одинешенька в большом городе, где на каждом шагу может поджидать опасность. Опасные люди с плохими намерениями. Об этом даже думать было страшно. Она ни за что себя не простит, если Мей кто-то обидит.  — Значит, надо обратиться также в магловскую полицию, — сказал Сириус, его голос был хриплым, но твердым. Он встал. — Поколдовать немного над полицаями и заставить их искать Мей без всяких заявлений о пропаже, которые они принимают только на третий день.  — Знаешь, где находится хоть одно здание полиции? — спросил Регулус, полный решимости уже мчаться туда, лишь бы сделать хоть что-то.  — Что-то такое помню, — протянул Сириус. — Пошли. Разберемся на месте.  Регулус кивнул и только они хотели выйти из дома, как прилетел патронус Поттера.  — Мейсса нашлась, — сообщил прозрачный олень голосом Поттера. — Она на Гриммо. Портрет Финеаса Блэка сообщил Макгонагалл, что видел ее в родовом гнезде Блэков. Он сразу доложил ей, что его прапра… вообщем неважно, что Мей там и жива-здорова.  Звук, который издала Ви, был смесью рыдания, смеха и крика. Она буквально рухнула бы на пол, если бы Андромеда ее не поддержала. Регулус прислонился лбом к косяку, его плечи судорожно вздрогнули один раз. Он сделал глубокий, прерывистый вдох, словно впервые за много часов вспомнив, как это — дышать полной грудью. — Слава Мерлину, — прошептал он, и его голос сорвался. Через мгновение Ви уже вырвалась из объятий сестер, и ринулась к камину. Регулус тут же оказался рядом, его рука крепко обхватила ее талию. — Гриммо 12! — выкрикнул он, и они, не выпуская друг друга из объятий, нырнули в зеленое пламя. Им нужно было видеть. Видеть ее, касаться, слышать, знать, что она — цела. Что их мир, едва не разлетевшийся на осколки, снова собрался воедино.

***

Первые лучи утреннего солнца, бледные и холодные, пробивались сквозь лондонскую дымку, окрашивая здания в серо-золотистые тона. Мейсса, сбросив с плеч ставшую ненужной мантию-невидимку и сунув её под мышку, ступала по тротуару, чувствуя под ногами непривычную твердость бетона. Воздух был наполнен гулом пробуждающегося мегаполиса — далёким рёвом моторов, скрипом тормозов, сдержанным гулом голосов. Улицы постепенно оживали, заполняясь людьми в строгих, однообразных костюмах, спешившими куда-то с озабоченными лицами. С любопытством, в котором уже начала пробиваться трещинка тоски, Мей разглядывала девочек в клетчатых платьях, тёмных пиджачках и гольфах. Их вели за руку устало выглядящие женщины. Встречные взгляды магловских матерей цеплялись за нее, одинокую, растрепанную, с мантией в руках, похожей на странный смятый плащ. В этих взглядах читалось не столько осуждение, сколько тревога и немой вопрос: «Где её родители?» Каждый такой взгляд жёг Мейссу стыдом, заставляя опускать глаза. Она чувствовала себя чучелом, потерявшимся цирковым животным. Её взгляд лихорадочно скользил по витринам, сверкающим холодным стеклом, по серым фасадам, по фонтанам, уже отключённым на зиму, по застывшим в вечном безмолвии статуям. Всё было чужим, огромным, бездушным. И с каждой минутой первоначальная дерзость побега растворялась, оставляя после себя горький осадок досады и нарастающего, липкого страха. Побег подходил к концу, потому что ей было с этим побегом некуда идти. Карман её платья был пуст — ни кната, ни сикля, ни даже привычной шоколадной лягушки. Сквозное зеркало, её ниточка к Касу и дому, осталось лежать на тумбочке в пустом общежитии. Мысль об этом вызывала новый приступ паники, сжимавшей горло. Паника, что она потерялась в чужом мире, постепенно одолевала ее. Она нервно мотала головой по сторонам, пытаясь найти хоть какой-то опознавательный знак, место, которое было бы ей знакомо. Возможно, знакомо ее родителям, которые точно ее уже начали искать.  — Девочка, ты заблудилась? Голос прозвучал прямо над её ухом, низкий, с приторно-сладкими нотками. Мейсса вздрогнула так сильно, что чуть не выронила мантию. Отпрыгнув в сторону, она подняла глаза. Над ней склонился мужчина в помятом плаще. Его улыбка была широкой, но до глаз не доходила. В этих глазах, маленьких и пронзительных не было тепла. Была только холодное, оценивающее любопытство. — Ты тут одна? — повторил он, и его взгляд скользнул по её лицу, а потом вниз по платью. Внутри у Мейссы что-то ёкнуло. Инстинкт, древний и неоспоримый, закричал об опасности. Она молчала, застыв, парализованная этим внезапным, плотным вниманием. — Какой у тебя... милый бантик, — протянул мужчина, и его рука потянулась к шёлковой ленточке в её волосах, но Мей резко дернула головой, не давая себя коснуться.  — Негоже такой маленькой девочке гулять одной по городу, — его голос стал ещё слаще, ещё фальшивее. — Может, тебя проводить до дома?  — Нет, — сдавленно выдавила Мей.  — Уверена? — переспросил он. — Вон там моя машина, — он указал пальцем на другую сторону улицы. — Давай я тебя подвезу до дома. Пойдем. — На этот раз его рука потянулась не к бантику, а к её запястью. Движение было быстрым, решительным. Мейсса отскочила ещё раз, ее пятка ударилась о бордюр. Инстинкт самосохранения, пересилив всё — и страх, и растерянность, — протрубил в мозгу один-единственный приказ: беги! Она развернулась и рванула прочь, не разбирая дороги. В ушах застучала кровь, заглушая городской шум. Она слышала за спиной оклик, но не оборачивалась. Ноги несли её сами, спотыкаясь о неровности плитки. Она свернула в первый же зелёный проход, в парк, надеясь скрыться среди деревьев. Земля под ногами сменилась на мягкую, скользкую от опавшей листвы. Внезапно корень, чёрный и скрюченный, выскочил из земли прямо перед ней. Она не успела среагировать. Полёт вперёд был коротким и болезненным. Она грохнулась на землю, и воздух с силой вырвался из её легких. Острая, жгучая боль пронзила колено, прогорев через тонкую ткань колготок. Что-то колючее и цепкое — ветка куста — резко чиркнуло по её щеке, оставив на коже тонкую, горящую полоску. На глаза навернулись предательские, жгучие слёзы — от боли, от страха, от беспомощности. Она с силой, с каким-то остервенением, смахнула их тыльной стороной ладони, оставляя на лице грязный след.  Поднявшись на дрожащих ногах, она огляделась, заглатывая воздух. И знакомые очертания большого парка, аллей, силуэта арки вдали — всё сложилось в картину. Гайд-парк. Она была здесь. Сердце ёкнуло уже не от страха, а от слабой, дрожащей надежды. Они гуляли здесь с папой и мамой, всегда после коротких визитов на Гриммо. Значит, дом Блэков был где-то рядом.  Энтузиазм, острый и безрассудный, вновь наполнил её силами. Стиснув зубы, игнорируя ноющую боль в колене и жжение на щеке, она зашагала, почти побежала, к выходу из парка. Десять минут блужданий по знакомым и незнакомым улочкам — и вот он. Неприметный, зажатый между двумя другими, ничем не примечательный дом Nº12 на площади Гриммо. Для маглов он был пустым местом, для нее — спасением. Мей быстро зашла внутрь, чувствуя с порога безопасность. Она стояла, прислонившись к твёрдой древесине, слушая, как её собственное сердце постепенно успокаивается. Она ступила на половицы, которые скрипели под её весом, и этот скрип звучал громоподобно в полной тишине. Каждый шаг отдавался эхом. Она шла на цыпочках, будто боясь разбудить невидимых обитателей. Портреты в длинном коридоре оживали по мере её продвижения. Из темных рам на неё смотрели лица — надменные, строгие, любопытствующие. Шепот, похожий на шелест сухих листьев, покатился за ней по пятам: «Смотрите-ка... Маленькая Блэк... Одна... Видали её щёку?.. Сбежавшая пташка..» Она старалась не обращать на них внимания. Её цель висела в конце коридора — портрет статной женщины с черными, затянутыми в тугой узел волосами и пронзительным взглядом. Вальбурга Блэк.  Мейсса остановилась перед ним, подняв голову. Царапина на лице, разорванные колготки, взгляд, содержащий одновременно коктейль из эмоций, — зрелище она представляла не самое презентабельное. — Мейсса? — голос с портрета прозвучал негромко, но чётко, без тени сонливости. В нём была привычная властность, смешанная теперь с неподдельным удивлением. — Здравствуй, бабушка, — выдохнула Мей, пытаясь вложить в голос хоть тень обычной вежливости. Вальбурга медленно, не торопясь, оглядела её с головы до ног. Её взгляд, всегда всевидящий, задержался на ссадине на щеке, на тёмном пятне на коленке, на спутанных волосах. — Объясни мне это зрелище, — потребовала она, не повышая тона. — Почему ты не в Хогвартсе, где должна быть в это время? Что произошло с твоим лицом? И как ты умудрилась разодрать колено? — Я сбежала, — ответила Мей просто, без предисловий. Ей не хватало сил на долгие объяснения. На лице Вальбурги мелькнуло редкое выражение — чистое изумление. Брови взлетели почти к раме картины. — Сбежала? — повторила она, делая паузу, чтобы осознать сказанное. — И что, позволь узнать, побудило наследницу древнего рода на такое... плебейское приключение? Мейсса молчала. Как сформулировать этот клубок из стыда, злости на себя, ощущения своей неуместности? Потому что она — ходячая катастрофа? Потому что устала разочаровывать своих родителей? Потому что все учителя смотрят на меня как на мину замедленного действия? — Твои родители, — начала Вальбурга, смягчая тон, но не теряя твердости, — сейчас, наверное,  места себе не находят. — Вероятно, — мрачно пробормотала Мей, опустив глаза на свои туфли. — Зачем же ты так заставляешь их переживать? — спокойным тоном говорила с ней Вальбурга, пытаясь понять мотивы внучки.  — Я все время заставляю их переживать, — невольно вырвалось у нее. — А также краснеть за меня, расстраиваться… Вообщем ничего положительного.  — Что за вздор? — Вальбурга откинула голову, её взгляд стал холодным, аналитическим. — Это не вздор! Это правда! — Мейсса сжала кулаки, чувствуя, как знакомый комок подкатывает к горлу. — Я — их главное разочарование.  — Это они так сказали? — спросила Вальбурга, и в её вопросе прозвучала такая непоколебимая уверенность в обратном, что это на мгновение сбило Мейссу с толку. — Родители такого не говорят детям, чтобы не расстраивать их, — прошептала тихо Мей. — Ну так если не говорили, то зачем ты наговариваешь такое? — вздернула бровью нарисованная женщина от негодования.  — Они не говорят, но говорят и видят другие, — пожала плечами девочка. — Ах, вот как! — воскликнула Вальбурга, и в её голосе зазвенела сталь. — С каких это пор Блэки слушают, что говорят другие? С каких пор чье-то мнение важнее твоего собственного?  — Будто я похожа на Блэков… — проворчала Мей.  — О, Салазар! Дитя мое! Ты себя совсем закапываешь, — голос Вальбурги стал резким, почти гневным. — Прекрати это немедленно! Ты — Блэк и точка. А что там думают другие — плевать. Кому их мнение интересно?  — Но это же не значит, что они не правы? — отчаянно парировала Мей. — Вот тебя или дедушку когда-нибудь вызывали в школу из-за дяди Сириуса?  На лице Вальбурги нарисовалось выражение, которое можно было описать как «леденящее благородство». — Салазар упаси, нет, — категорично отозвалась Вальбурга.  — А мои родители знают кабинет директора как свою собственную спальню! — выкрикнула Мей, и странное сравнение заставило Вальбургу на секунду замереть, ее нарисованные губы слегка приоткрылись от неожиданности. — Мейсса Блэк… — укоризненно протянула женщина. — Как бы ты там себя не вела, я более чем уверенна, что это пройдёт. Ты найдешь, как направить свой пыл в нужное русло. Просто потерпи. — Тебе легко говорить с портрета, — с горьким скепсисом бросила Мей. — Была бы ты здесь… то думаю, краснела бы за меня побольше родителей. Если дядю Сириуса считали белым пятном в нашем черном семействе, а за его выходки вас даже в школу не вызывали, то в моем случае все еще более плачевно.  Вальбурга вздохнула — долгим, нарисованным вздохом. — Тебе бы с дядей Сириусом поменьше общаться, — сухо произнесла Вальбурга, качая головой. — Даже в твоих фразах и интонации проскальзывают его наглые нотки.  Мейсса уже собиралась что-то возразить, но в этот момент из гостиной донеслись приглушенные, но такие знакомые и такие бесконечно желанные сейчас голоса. Она замерла, затаив дыхание. Шагнула к краю коридора, робко выглянула.  И тут её мир взорвался не криком, а тихим, надрывным стоном. — О, боже... Мей! Ви, бледная как полотно, с глазами, огромными от слёз бросилась к ней. Она рухнула перед дочерью на колени, обвивая такими сильными, дрожащими руками, что у Мейссы перехватило дыхание. — Ты нас всех напугала! Почему ты сбежала? Ты понимаешь, что так нельзя? С тобой столько всего могло произойти! — она отпрянула от дочери держа ее крепко за плечи. — О, господи, что с твоей щекой? А коленка почему разбитая? — её пальцы, холодные и нежные, едва коснулись царапины на щеке. — Тебя кто-то обидел?  — Нет, — выдавила Мей, глядя куда-то в сторону. Её голос звучал плоским, отрепетированным эхом. — Это ветка. Я упала. — Упала? — повторила Ви, её взгляд стал невидящим, затуманенным новым витком паники. — О, Мей! — она снова притянула её к себе, зарываясь лицом в её волосы, и её плечи сотрясали беззвучные рыдания. Регулус стоял в двух шагах, не решаясь вторгнуться в этот женский круг отчаяния и облегчения. — Мей, ты не должна так больше делать! Ты понимаешь, как опасен мир? Особенно для одинокой маленькой девочки? Ты хоть представляешь, какой ужас мы испытали с твоим отцом, не зная что и думать! Не зная, где ты и что с тобой! Твой побег мог обернуться просто катастрофой! Тебя могли украсть! Тебя могла бы сбить машина! Или… или еще что хуже! Салазар, Мей, ну ты же умная девочка, нельзя было так глупо и безрассудно поступать!  Поток слов, полных любви, страха и упрёка, обрушился на Мейссу, но он доносился до неё как сквозь толстое стекло — приглушенно, искажённо. Она слышала только одно: проблема. Катастрофа. Источник страданий. Она снова это сделала. Она вновь разочаровала их, поступив необдуманно.  И тогда, глядя поверх материнского плеча прямо на отца, его молчаливое, напряженное лицо, она произнесла ровным, безжизненным, страшно спокойным тоном: — Простите, что я родилась и доставляю вам столько проблем. После ее слов из помещения, казалось, выкачали весь воздух. Вальбурга на портрете замерла с приоткрытым ртом. Ви ошарашено замерла. Слова дочери были хуже Круциатуса, потому что то, как больно кольнуло от этих слов в груди не описать словами. Ее материнское сердце будто сжали мертвой хваткой, безжалостно вырывая. Ви медленно, очень медленно отпустила дочь. Её руки опустились, повисли плетьми. Она поднялась на ноги, движение было неуверенным, шатким, будто она только училась ходить. Она отступила на шаг, ее взгляд скользнул с бледного лица дочери на такое же потерянное лицо мужа. В её глазах читался не просто шок. Читался ужас. В мыслях обоих крутился рой вопросов. Что они сделали не так? Где ошиблись? Почему их дочь думает, что она ошибка? Они ведь так старались не допустить ошибок своих родителей. Растить детей в любви, заботе и понимании. И никогда бы не подумали, что услышат такое от своего ребенка.  — Почему… почему ты так говоришь? — пробормотала Ви, забывая как дышать. Кислорода не хватало. Легкие сдавливало. В голове всплывали обрывки ее юности, когда она считала, что ее родители никогда ее не хотели. Что они мечтали о наследнике, а она была лишь прицепом. Обузой. Что если бы ее не было, то родители ни капли бы не огорчились. И как она боялась услышать что-то подобное от своего ребенка. Нет. Она делала все, чтобы этого не услышать. И до этого дня она думала, что они с Регулусом справлялись на отлично с ролью любящих родителей.. Но почему тогда их малышка произнесла такие ужасные слова?  Ви охватил ужас. Пережитый за день стресс дал о себе знать, а воспоминания о прошлом стали триггером, которые вызвали это… Она не могла дышать. Ви схватилась за край комода, пытаясь удержаться на ногах, бросая полный беспомощности взгляд на Регулуса. Тот тут же ринулся к ней, подхватывая ее, когда ее коленки подогнулись. — Ви, дыши, — с новой тревогой произнес он. — Ви, смотри на меня! Дыши! Дыши, родная, вот так... — он сделал преувеличенно глубокий, шумный вдох, держа её за лицо, заставляя сфокусироваться на себе. — Вдох... и выдох... Медленно. Ещё раз. Со мной. Он дышал за них обоих, его голос был якорем в нахлынувшей панике. Ви, закатывая глаза, судорожно ловила ртом воздух, пытаясь повторять за ним. Постепенно, мучительно медленно, железные обручи вокруг груди ослабли. Дыхание выровнялось, стало глубже, хотя всё ещё прерывистым. Она обмякла в его объятиях, слабая, опустошённая, вся содрогаясь мелкой дрожью. А Мейсса стояла и смотрела. Ее собственное лицо было маской ужаса. Она видела, как её слова сразили мать. Как они заставили сильного, всегда собранного отца дрожать от страха за жену. Чувство вины, острое и всесокрушающее, вонзилось ей прямо в сердце, разверзлось внутри чёрной, бездонной пропастью. И как после такого не считать себя ходячей проблемой? Она хоронила себя в этой пропасти всё глубже, уже не видя и не помня ничего хорошего — ни смеха, ни объятий, ни гордости в их глазах, когда у неё что-то получалось. Видела только это: мать на грани обморока из-за неё. И это было самым страшным последствием её побега.

***

Ви нервно мерила пространство шагами, резкие щелчки каблуков по паркету отдавались в тишине дробным стуком ее тревоги. Каждый шаг был попыткой уйти от давящей мысли, отступить от жгучего чувства родительской несостоятельности, которое сжимало горло. Регулус сидел в кресле, и вся его поза выражала сломленность: локти упирались в колени, длинные пальцы мертвой хваткой сцепились в замок, белые костяшки выпирали, словно островки отчаяния. Мельтешение жены перед глазами действовало ему на нервы, но он понимал — это не каприз, а внешнее проявление того бурлящего вулкана, что бушевал у нее внутри, той самой бури, которую он сам заточил в ледяную, бесполезную тишину. — Ви, сядь, успокойся, — его голос прозвучал хрипло, устало, выдавая весь стресс сегодняшнего дня. Он встал, поймал ее за локоть в середине комнаты, и его прикосновение было не столько остановкой, сколько опорой, якорем для них двоих. Ее рука дрожала под его пальцами. — Успокоиться? — ее голос сорвался в тонкий, почти детский писк, полный такого недоумения и боли, что у Рега сердце екнуло. — Как тут успокоиться, когда наша дочь считает себя ошибкой? Она просила прощения за свое рождение, Рег... — Ви зажмурилась, словно пытаясь стереть ужасную картину. — Господи, что творится в ее голове, раз она пришла к такому выводу? Что мы упустили? Где мы отвернулись, недосмотрели, недолюбили? — Я не знаю, — выдавил он, и слова повисли в воздухе, беспомощные и горькие. Он действительно не знал. Он, всегда находивший выход из самых сложных магических дилемм, был раздавлен простым человеческим страданием своего ребенка. — Мы ужасные родители, да? — прошептала Ви, и в ее глазах стояла такая голая, неприкрытая боль, что Рег не выдержал ее взгляда. — Нет, — покачал головой он, но в его собственном отрицании слышалась трещина, зыбкая неуверенность, подтачивающая фундамент его слов. В эту хрупкую тишину врезался тихий звук. Постучали. Они оба вздрогнули и синхронно обернулись, словно пойманные на чем-то. В проеме стоял Кас, его обычно спокойное, серьезное лицо было бледным, а глаза, так похожие на глаза отца, метались между ними, считывая напряжение, которое висело в комнате тяжелым пологом. — Можно? — его голос звучал нерешительно, почти робко. — Конечно, — выдохнула Ви, и в ее интонации пробилась материнская нежность, мгновенно смягчившая заострившиеся черты. Кас шагнул внутрь, притворил дверь и прислонился к ней спиной, будто отгораживая родителей от остального мира. Он видел, как они пытаются держаться — мать с подрагивающим подбородком, отец с каменной маской на лице, за которой пряталась беспомощность. Видеть их такими было невыносимо. — Вы не виноваты, — начал он твердо, глядя прямо на них. — В том, что Мей сбежала. Просто... — он сделал паузу, подбирая слова, которые были бы и правдой, и не ранили бы еще сильнее. — Просто Мей уже давно изводит себя мыслями, что она не такая, как все мы. Что не похожа на вас, что не похожа ни на меня, ни на Асси. Что она — другая. И она очень переживает из-за того, что… часто влипает в неприятные ситуации, из-за которых вам постоянно пишет директор или даже вызывает в школу. На нее это сильно влияет. Не думайте, что она не сожалеет обо всем этом. Жалеет каждый раз, но не может по-другому, не может удержаться от любопытства и тяги к чему-то новому, вот и влипает во всякое. И она винит себя каждый раз в том, что заставляет вас краснеть за нее и стыдиться.  Рег и Ви переглянулись. В их взгляде читался не просто испуг, а ошеломленное прозрение. Они не знали, что их дочь так сильно переживает из-за собственной отличимости. Ведь для них ее пытливый ум и неукротимый дух были не недостатком, а глотком свежего воздуха в мире условностей и рамок.  — И, пожалуйста, не наказывайте ее сильно, — тихо добавил Кас. — Она хоть и переполошила нас всех, но она просто не выдержала. Это внешне она строит из себя непробиваемую, но внутри она очень хрупкая, ранимая и чувствительная. — О, Кас, — голос Ви сорвался, и она потянулась к нему, проводя ладонью по его щеке, ощущая под пальцами тепло его кожи, такое родное и живое. — Мы и не думали ее наказывать. — Правда? — в глазах Каса мелькнуло удивление, а затем — огромное облегчение. — Правда, — кивнул Регулус. Его губы дрогнули в слабой, но искренней улыбке. — С ней поговорить обо всем этом нужно, а не наказывать.  — Да, я сейчас пойду к ней, — отозвалась мгновенно  Ви, но задержалась, впиваясь взглядом в сына. В ее взгляде была вселенная материнской любви, тревоги и благодарности. — Кас, ты же знаешь, что мы с отцом любим тебя? Если в твоей душе поселится хоть тень подобных мыслей — ты сразу скажешь нам? Поделишься любой тревогой или болью?  Кас позволил себе легкую, скупую усмешку и кивнул. Он не был из тех, кто жаждет объятий, но ради матери, чьи глаза все еще были влажными от слез, а руки искали подтверждения, что все ее дети целы и любимы, он сделал шаг навстречу. Он позволил ей притянуть себя, обвить руками, почувствовав, как мелкая дрожь проходит по ее спине. — Конечно, знаю, — тихо произнес он. С облегчением, окрашенным в грусть, Ви кивнула и вышла. Она подошла к двери комнаты Мей, словно к порогу в другую реальность, где ее ждала самая сложная битва — битва за душу ее ребенка. Она постучала тихо, почти неслышно.  Мей лежала на широкой кровати, уставившись в узор на балдахине. Увидев мать, она резко приподнялась, как пружина. В ее глазах читалась не детская вина, а настоящий, взрослый ужас — ужас от того, что она причинила боль самому дорогому человеку. Мысль «а если бы из-за меня...» висела в воздухе невысказанным, но ясным как день кошмаром.  — К тебе можно? — с долей робости спросила Ви.  Мей не смогла вымолвить ни слова, лишь кивнула, сглотнув комок, который подступил к горлу. Ви прошла в комнату и села на край кровати. Ее взгляд, полный бездонной нежности и трепета, скользнул по лицу дочери — по ее еще влажным ресницам и плотно сжатым губам.  — Ты как? — спросила Ви, и вопрос был не просто формальностью, а попыткой нащупать почву под ногами, найти зацепку. — Нормально, — прошептала Мей, и ее взгляд с болезненной остротой выхватил следы переживаний на лице матери. — А как ты? Ви аж приоткрыла рот от неожиданности. Ее дочь, переживающая такие душевные терзания, спрашивала ее, как она. Это было так похоже на Мей — взрывную, искреннюю, с сердцем нараспашку, которое болело за других сильнее, чем за себя. Губы Ви задрожали. Она потянулась и подхватила прядь густых, темных, чуть взьерошенных волос дочери, пропуская их сквозь пальцы. Шелковистая тяжесть волос, знакомый с детства запах шампуня — это был якорь, возвращающий ее в моменты, когда все было просто. — Можно заплести тебе косички? — попросила она, и в ее голосе прозвучала такая незащищенная, детская надежда. Это был их ритуал, их язык любви, почти забытый за годами взросления Мей, ее самостоятельности в Хогвартсе. — Конечно, — прошептала Мей и повернулась к ней спиной. Уголок губ Ви дрогнул в улыбке, смешанной со слезами. Она запустила пальцы в волосы, медленно, почти ритуально разделяя их на пряди. Ее руки все еще слегка дрожали, но прикосновения к дочери действовали успокаивающе на них обеих. — Ты знаешь, как я люблю твои волосы? — прошептала Ви, и голос ее сорвался на сиплый шепот. Она сглотнула ком, вставший в горле, и продолжила, следя за движениями своих рук, плетущих тонкую, аккуратную косичку у самого виска. — И как я безумно люблю тебя. Мы за тебя очень переживали, не сбегай больше. — Простите меня, — выдохнула Мей, и ее плечи затряслись от сдерживаемых рыданий. — Просто... я вечный источник вашего расстройства. Вечный повод для стыда. Мне так жаль, что я не кас и не Асси. Ими — да, ими можно гордиться.  А я… я как позорное пятно в нашей семье. Все это знают и шепчутся. Люди жалеют тебя и папу, ведь я вечно разочаровываю вас и не оправдываю семейных ожиданий.  Руки Ви замерли. Слова дочери, словно острые дротики, попадали в ее материнское сжимающееся от боли сердце. Слезы, которые она с таким трудом сдерживала, хлынули ручьем, горячими каплями падая на ее сцепленные пальцы и на темные волосы Мей. Боль была физической, сжимающей грудную клетку. Слышать, что ее дочь так принижает свою значимость в их семье, принижает свою важность для нее и Регулуса, было невыносимо.  — Кто? Кто смеет так говорить? — голос Ви прозвучал тихо, но с такой ледяной, опасной твердостью, что Мей едва заметно вздрогнула. — Какая разница? — Мей устало мотнула головой, и Ви мягко вернула ее в прежнее положение, продолжая плести. — Женщины на приеме, например. — А эти женщины, — проговорила Ви, стараясь говорить ровно, хотя каждое слово давалось с усилием, — откуда могут знать, что думаем и чувствуем я и твой папа? Мей, о таких семьях как наша всегда будут сплетничать. Всегда будут выискивать то, к чему можно прицепиться. То, что они нацелили свои злые языки на тебя — просто немыслимо. Тебе следовало сразу мне все рассказать.  — А что бы ты сделала? — с проснувшимся  любопытством спросила Мей, дергая головой в сторону матери и забывая что та занята ее волосами.  — Мей, сиди смирно, — мягко произнесла Ви. — С этими женщинами — ничего. Мы должны быть выше грязных сплетниц. А вот с тобой... с тобой мы бы сели вот так же, и я бы сказала тебе все, что скажу сейчас. И, может, этого кошмара сегодня бы не случилось. — Те женщины были лишь единицами из всех тех, кто считает точно также… Я постоянно доставляю вам неприятности, — голос Мей стал тише, в нем звучала не детская обида, а глубокая, выстраданная убежденность. — Мей, — Ви закончила одну косичку и нежно взяла дочь за подбородок, поворачивая к себе. Она смотрела прямо в ее влажные, полные мрака глаза. — Это не так. Я горжусь тобой. Когда нас с твоим отцом спрашивают о детях, мы всегда с восхищением говорим о том, какая ты у нас сильная и волевая. Ты — чудесная девочка, и не было ни дня, когда бы мы с отцом чувствовали разочарование по отношению к тебе. А то, что нас вызывают в школу и присылают письма… разве мы хоть раз накричали на тебя за это? Наказали? Нет. Единственное, что нас всегда волнует, это то, чтобы ты в результате своих проделок не пострадала. Только из-за этого мы переживаем и тревожимся. Но это самая обычная реакция любого родителя на своего ребенка.  Мей слушала, затаив дыхание. Каждое слово матери било точно в цель, разрушая возведенные ею же стены из страха и неверных выводов. В ее душе что-то надламывалось и начинало затягиваться, как рана под живительным бальзамом. — Я исправлюсь, — выдохнула она после долгой паузы, но в ее голосе была не решимость, а отчаянная жертвенность. — Я постараюсь. Постараюсь не влезать в неприятности, не притягивать их, чтобы вы больше не волновались за меня. Буду вести себя как подобает девочке из нашей семьи. По крайней мере, сделаю для этого все. — Мей, солнце, — Ви взяла ее лицо в ладони, и ее пальцы, теплые и нежные, прикасались к коже, как исцеляющее заклинание. — Ты не должна меняться. Мы любим тебя такой, какая ты есть. Твой отец даже восхищается тем, как ты каждый раз влипаешь во что-то новенькое, — усмехнулась мягко Ви. — Ты не должна подстраиваться под систему и быть такой, какой хотят тебя видеть другие. Ты должна оставаться собой.  И тогда плотина в глазах Мей окончательно рухнула. Слезы покатились градом, но это были уже слезы облегчения, очищения. Вся тяжесть, все черные мысли растворялись в тепле материнских рук и правде ее слов. — И те слова, что ты сегодня произнесла, не говори такого больше. Ты не представляешь, как нас с отцом это задело, — сдавленно произнесла Ви. — Ты и Кас — наш подарок свыше. Наш второй шанс. Не могло случиться так, что родилась бы только ты или только он. Вы две половинки целого, дополняющие друг друга. Никогда не думай, что ты лишняя в этой семье.  Мей могла только кивать, беззвучно шевеля губами, уткнувшись мокрым лицом в ладони матери. — У тебя... сегодня из-за меня и моих слов случился тот приступ? — спросила она, голосом, полным вины. Ви закрыла глаза, ненавидя свою слабость, свой слом, который добавил тяжести и без того раненой душе дочери. — Просто… я сегодня сильно перенервничала… — осторожно произнесла Ви, открывая глаза и глядя на Мей с серьезной открытостью. — Когда ты сказал те слова, то я вспомнила себя. Когда-то я чувствовала себя точно также. Но в моем случае, отношение родителей ко мне привело к тому, что я начала считать, что мое рождение было ошибкой. Глупой случайностью. И когда ты и Кас родились, я пообещала себе, что сделаю все, что бы ни один из вас никогда не почувствовал то же, что и я. И когда ты сегодня сказала это… Это сработало как триггер. Я вспомнила себя. А потом подумала, что как же я так просчиталась, как допустила то, что ты начала себя считать ошибкой. Мне жаль, что ты увидела это. Я не хотела тебя пугать.  Мей не нашла слов. Она нашла лучшее — движение. Она бросилась в объятия матери, вжалась в нее всем телом, цепко, по-детски обвивая ее шею руками. И Ви приняла этот порыв, обняла ее так крепко, как будто хотела вобрать внутрь, спрятать от всего мира. Она зарылась лицом в ее свежезаплетенные волосы и просто дышала, вдыхая ее запах, чувствуя, как дрожь в теле дочери постепенно утихает. — А можно я останусь дома на выходные? — спросила Мей, уткнувшись в шею матери.  — Конечно, — улыбнулась Ви. — Хочешь завтра устроим женский день? Только ты и я. Мей активно закивала головой, наконец-то расплываясь в счастливой улыбке. — Сходим в кино? — воодушевилась тут же Мей. — И… и в кафе, ну… то, где подают большое мороженное, усыпанное орехами, шоколадной крошкой и мармеладками?  Ви коротко рассмеялась, радуясь тому, что ее дочь возвращалась в прежнее состояние.  — Конечно.  В дверь снова постучали, на этот раз более уверенно, но все еще с осторожностью. В проеме стояли Регулус и Кастор. — К вам можно? — спросил осторожно Рег, как будто собирался ступить на минное поле.  Две пары глаз встретились с ними, и два синхронных кивка стали лучшим приглашением. Регулус, не говоря ни слова, сел на кровать и просто обнял Мей. Это было крепкое, молчаливое, отцовское объятие, в котором было все: и прощение, и понимание, и обещание защиты. Он поцеловал ее в висок, и этого было достаточно. Кас устроился рядом с матерью, и на этот раз он сам придвинулся к ней, позволив ей обвить себя рукой. Ви притянула обоих — мужа и сына — ближе, завершив круг. Они сидели так, сплетясь в единое целое: отец, мать, сын и дочь. Комната, еще недавно бывшая склепом для их тревог, наполнилась тихим, целительным покоем. Никаких слов больше не было нужно. Было только тепло общих объятий, тихое дыхание и понимание, которое прошло через боль, но выстояло. Они были семьей. И этого было достаточно для всего.