По ком плачет птица Ицумадэ

Воздух Токио в 1930-х годах пропах гарью. Мельчайшая черная пыль от сталелитейных заводов, тоннами пожиравших уголь и силы рабочих, покрывала все. Даже здесь, в самом сердце великой Японии, отдавались гулким эхом шаги солдат императорской армии, с победой шествовавших по Манджурии. Марши, флаги, задорные крики мальчишек-газетчиков… Город не затихал даже ночью, несмотря на комендантский час. Рабочие работали и ночами, дышали жаром сталеплавильные печи, дым поднимался из труб. Улицы тоже не были пусты — по ним шагали неутомимые солдаты мира: токко прочесывали неблагонадежные районы в поисках остатков коммунистов или сочувствующих им. Военная полиция тоже не дремала: через их руки проходили все печатные издания, все слухи, все доносы. Один сосед рассказывал о подслушанном разговоре другого, а третий предоставлял случайно оброненное письмо неблагонадежного третьего. Камеры предварительного заключения, кабинеты следователей, допросные тоже были заняты круглые сутки. Наступил безумный век электрического света, резких запахов и грубых окриков в ночной темноте. Теперь уже нельзя было вспоминать иначе чем с возмущением о вольнодумстве времен Тайсё — и каждый четко знал, для чего появился на свет и как должен служить на благо державы. Все до единого — от старика-крестьянина до молодой жены министра — знали свое место и свою роль. Утром, когда просыпались все те, кому еще полагался ночной сон, наступал новый радостный день. День, полный труда и полный служения высшей цели — борьбе своей страны за собственную позицию на мировой арене. Тяжелое, изматывающее сражение с превосходящими силами противника — войсками западных держав, их книгами, их идеями, их влиянием. Так неустанно с 5 утра до 10 вечера твердили по радио — а оно было включено на протяжении всего рабочего дня в каждом месте скопления людей — будь то рабочая столовая или аптека, или бюро адвоката… Сводки новостей, агитационные программы, патриотические песни — все, что было так необходимо для поддержания в народе уверенности в ценности их ежедневных усилий здесь, на тыловом фронте, неустанно звучало из репродукторов.

***

В клинике Икеда трудились в том же ритме, что и на заводе или в кабинетах токко и военной полиции. Разница была только в том, что работавшие по такому графику в основном были женщинами. Нигде больше, наверное, нельзя было встретить такого количества молодых и здоровых женщин, занятых круглые сутки работой, а не заботой о родном очаге, о своем муже и воспитании детей. Утро начиналось со смены постов. Двадцать медсестер в идеально белоснежных халатах и таких же — накрахмаленных до жесткости — шапочках выстраивались в главном холле в пять часов утра, точно солдаты на плацу. Тамари Цуки, старшая медсестра, производила смотр своего взвода. Её черные как смоль волосы были уложены в безукоризненный узел, а шапочка, казалось, была ещё белее, чем у остальных женщин. Пусть она была и младше некоторых своих подчиненных, однако в клинике Икеда проработала уже больше десяти лет. Она была назначена на этот пост еще старой управляющей, госпожой Томико, и до сих пор безукоризненно выполняла свои обязанности. Вы не подумайте только, что Тамари Цуки вела себя со своими подчиненными как фельдфебель на плацу! О нет, на этот счет в клинике Икеда были строгие правила. Никто не имел права не просто повышать голос — даже просто быть услышанной для сестры милосердия было недопустимо. Они — молчаливые сопровождающие пациентов, незаменимые помощники врачей, секретари директора… Стук каблуков. Громкий, практически вызывающий. Из-под белого халата выбивался цветной шейный платок. Да, волосы она укладывала безупречно, а из-под белой докторской повязки не выбивался ни один волосок. Она приходила к пяти утра, раньше чем все врачи, и стояла в стороне, наблюдая за работой медицинских сестер под руководством Тамари. Просто молча смотрела, чем неимоверно раздражала. Ни одна женщина из тех, кто был в подчинении у Тамари, не посмела бы даже во сне счесть себя врачом. Они знали свое место и свой долг: забота о пациентах, беспрестанное внимание, аккуратность и пунктуальность: «Вы первые и последние, кого видят люди, пришедшие сюда. Их страхи, их сомнения, их боль — они пришли, чтобы попрощаться со всем этим. Ваша задача — сопровождать их на этом пути. Это можете сделать только вы», — так говорила старая управляющая, госпожа Томико. Наверно, неправильно было звать её по имени, но так уж повелось в этой клинике — не госпожа Икеда, не госпожа Рюо, а просто Томико… Молодая и излишне наглая девчонка — её звали Ариса — никогда не говорила ни слова ни с Тамари, ни с кем-либо из медсестер. Можно было бы сказать, что она задирает нос, если бы не эти странные ежедневные приходы на утренний «смотр на плацу», как иногда в шутку говорил управляющий Ноёдзи Сиро. После смерти госпожи Томико, суматошных дней на развалинах Токио, многие медсестры боялись, что при новом управляющем их попросят уйти. А те, у кого были семьи, особенно сильно ощущали давление того времени, которое настало после очередного пробуждения Великого Сома. Шепотки говорили, что в этот раз сам Касима-но-ками, недовольный вольнодумством правительства Тайсё, позволил Онамадзу пошевелиться. А к опрометчивым действиям относилась в том числе и возможность женщины работать, вместо того, чтобы посвящать все свое время родному очагу, постигая и совершенствуясь в том, что называлось «быть благодарной дочерью, благодетельной женой и строгой матерью для сынов японского народа, исключительного и призванного подчинить себе все сопредельные страны…» Тамари не верила этим словам, но многие из её людей всерьез опасались, что они причастны к гневу Касимы-но-ками, и собирались уйти. Больше не было госпожи Томико, которая могла бы успокоить чужие сомнения, развеять чужие страхи и унять боль от потери близких, а новый управляющий был всего лишь зеленым мальчишкой. Тамари поняла, что выбор теперь ложится на её плечи: стать такой, какой была госпожа Томико, или уйти вместе с другими женщинами — обратно к спившемуся старику-отцу, к пропадавшему целыми днями на заводе брату, чтобы… И Тамари выбрала — выбрала быть той, кто заменит госпожу Томико. Она собрала всех медсестер на первый смотр — первый, потому что до того они выстраивались так только перед госпожой Томико — и сказала им честно: она не знает, как стать такой же мудрой, как покинувшая их госпожа. Она не знает, что делать, но она будет работать — работать ради себя и ради всех тех, кто обращается сюда за помощью — и потому просит их остаться тоже. Чтобы продолжать делать свое дело — вносить свой вклад в работу клиники, незаменимый и необходимый… И многие послушали Тамари и остались. Она еще раз смерила глазами эту выскочку, которая почему-то считала себя врачом, а не сестрой милосердия, и сдержала накапливавшееся раздражение. Эту женщину принял на работу управляющий Ноёдзи, значит, её кандидатура была одобрена главой клиники, господином Икеда… А господин Икеда знает и понимает куда больше, чем любой другой. Не случайно «господином» его звали здесь только пациенты и медсестры. Врачи же обращались к нему не иначе как «Учитель». Интересно, эта новенькая обращается к нему так же? Прошел уже месяц с тех пор, как эта Ариса появилась в клинике, но никто о ней ничего толком не успел узнать — она ни с кем, кроме господина Ноёдзи, толком и не разговаривала. Даже ассистировала только ему и господину Икеда в тех особенно сложных операциях, которые они проводили только вдвоем. Да кто она такая? Сегодня Тамари решилась. После утреннего отчета, она подошла к странной девушке. — Ариса-сан… — та как-то странно вскинулась на свое же имя, но потом выдохнула и даже улыбнулась, изображая приветливость. Тамари умела различать такие улыбки, за которыми спрятана гримаса боли. Все-таки понимать состояние пациентов, которые далеко не всегда честны настолько, насколько бы хотелось — её работа. Они прошли в один из перевязочных пунктов, во время до первого обхода всегда пустовавший. Ариса подошла к раковине и принялась методично отмывать руки. Тамари смотрела ей в спину. Узкая талия, тонкие пальцы. Такая красивая девочка — сразу видно, что белоручка из слишком хорошей семьи. Зачем такой работать здесь? — Ариса-сан, — выдохнула снова Тамари. — Зачем вы приходите каждое утро смотреть на нас? Приходите к семи, как все. — Как все кто? — Ариса даже не обернулась. — Как врачи. Вы носите их знаки, выполняете их работу. Зачем вам приходить сюда вместе с медсестрами? — Поэтому вы не даете мне заданий? — наконец-то девчонка обернулась к Тамари. — Вы старшая медсестра, а я пришла работать под вашим началом, как и вам, и мне любезно сообщил управляющий Ноёдзи. Я предположила по тому, что вы не сочли нужным ввести меня в курс дела, что вы не желаете работать со мной. Однако я желала быть полезной и потому вызывалась помочь тем, кто соглашался принимать мою помощь. Тамари оторопела от такой наглости. Девчонка смотрела на нее с отчетливым вызовом. Это было возмутительно, хотя в то же время Тамари не могла сказать, что зерно истины не присутствовало в словах Арисы. Она действительно сразу определила эту девчонку как невписывающуюся в их работу. Попросту — как белоручку. Наверное, все дело было в том, что Ариса совершенно не походила на саму Тамари. Тамари прекрасно помнила свой первый рабочий день — она пришла наниматься на работу в клинику, потому что отец промотал одну половину своего состояния, а вторую пропил. Младшему брату было не на что купить школьную форму, и она решила, что не стоит ждать, пока сыщется достойный жених — нужно брать свою жизнь в свои руки. Она робела, теребя в руках холщевую сумку с отрывающейся ручкой. Приходилось ждать в малой приемной — но Тамари она казалась огромной залой. Ждать пришлось недолго — но она успела навоображать себе и сурового, непременно скандального, старика в белом халате с парой молодых прихлебателей, которые будут непременно тыкать в нее пальцами и смеяться. Но вместо всего вошла миниатюрная, уже начавшая седеть женщина в строгом западном костюме и опустилась в кресло напротив Тамари. Та озарилась вокруг, ожидая кого-нибудь еще, но кроме женщины никто в приемную больше не заходил. — Вы хотите работать у нас? — просто спросила женщина. Тамари уставилась на нее в неподдельном ужасе. Это «у нас» зацепило за живое. Значило ли это, что вот эта вот женщина работала здесь? Кем? Тамари запоздало сообразила, что нужно ответить на вопрос, спохватившись, закивала головой. — Мы не многого ждем от тех, кто приходит к нам. Достаточно понимания того, зачем вы здесь. — Тамари посмотрела на женщину в изумлении. Зачем еще люди идут на работу, как не за тем, чтобы прокормить себя и свою семью? Но странная женщина продолжила. — Мы помогаем людям. Каждый из тех, кто работает здесь, вовлечен: врачи спасают жизни, сиделки и медсестры ухаживают за больными и помогают врачам, даже поломойки вносят свой вклад в это общее дело. От каждого из нас в равной степени зависит то, справимся ли мы с общей целью. Тамари в изумлении подняла глаза на странную женщину. Она ждала вопросов о том, кто ее отец и есть ли у нее муж. Сколько она хочет в месяц и знает ли, какой стороной держать большую швабру… А напоролась на такое. В объявлении говорилось, что клиника ищет поломоек, прачек и медицинских сестер. И Тамари даже не стала придумывать, кем именно из этих людей она будет. В любом случае предстояло избавляться от грязи, а это она худо-бедно, но умела. А тут — гляди ж ты! — оказалось, что нужно что-то совсем иное. Недоумение и неуверенность в себе сковали Тамари. А маленькая женщина с идеально прямой спиной вдруг взяла и ободряюще ей улыбнулась: устало, но искренне. И потому Тамари решилась и кивнула. Что уж было дальше из формальностей, она толком и не запомнила. А из всего этого дня вынесла два правила: заботу о людях и восхищение госпожой Томико. А вот эта Ариса была совершенно из другого теста. И потому Тамари не хотела ей доверять. Что-то подсказывало ей, что госпоже Томико бы не понравилась замкнутая девчонка себе на уме. Да еще к тому же настроенная так враждебно. Как там — «Вы не желаете работать со мной, а я хочу быть полезной?» — Полезной кому ты хочешь быть? Директору и управляющему? — Тамари вгляделась в глаза девчонке. — Человечеству. — гордо выпятив челюсть, ответила та.