Все дороги ведут в Париж

«Et par le pouvoir d'un mot

Je recommence ma vie

Je suis né pour te connaître

Pour te nommer

Liberté.»

— Paul Éluard, « Liberté », 1942

3 августа 2000 года, Париж. Малфой не спал уже третьи сутки. С тех пор как Блейз ушел той дождливой ночью, время превратилось в тягучую, липкую субстанцию, которую невозможно было измерить часами. Были только поиски, архивы, бесконечные письма, запросы, намеки и полуправда, которую приходилось расшифровывать между строк. Он сидел в своем кабинете — темном, заваленном пергаментами, с единственным источником света над столом. За окном серел рассвет, но он даже не заметил, как ночь сменилась утром. Перед ним лежала раскрытая папка с досье на Кэтрин Голдштейн — то, что удалось накопать за эти дни: имена, даты, обрывки финансовых операций, намеки на связи с темными семействами континентальной Европы. Ничего прямого. Ничего, что можно было бы предъявить официально. Но кое-что начинало складываться. Он откинулся на спинку кресла, потер переносицу. Глаза горели, шея затекла, но останавливаться было нельзя. Где-то там, в другой части города, спала Гермиона. Спала, не зная, что он рядом. Не зная, что он не спит, не ест, не дышит — только ищет. На столе зашевелился пергамент — тонкий, почти прозрачный, с водяными знаками, видимыми только при определенном угле света. Драко схватил его, пробежал глазами. «Лис знает, что нора старая. Кроты копают глубже. Жди сигнала. — К.» Он выдохнул. Кингсли. Их шифровка была простой, но эффективной — даже если перехватят, никто не поймет, что речь идет о поиске сообщников Голдштейн в британском Министерстве. Значит, в Лондоне тоже работают. Значит, скоро будет зацепка. Он отложил пергамент и взял следующий — личный, от матери. «Мой дорогой мальчик, Я пишу, потому что должна знать: ты в порядке? Как ты? Я слышала, что в Париже что-то происходит. До меня доходят слухи — ты же знаешь старую сеть Малфоев, она все еще работает, даже если мы сами давно отошли от дел. Говорят, ты ввязался во что-то опасное, что ты ищешь какую-то женщину. Я не прошу подробностей. Я прошу только одного: будь осторожен. Ты — все, что у меня есть. И... как она? Гермиона? Я думаю о ней. Я молюсь за нее, хотя и не знаю, умею ли молиться правильно. Ответь, когда сможешь. Или просто дай знак, что ты жив. Твоя мама P.S. Я люблю тебя. Ты знаешь это? Надеюсь, знаешь.» Драко смотрел на письмо долго. Очень долго. Потом аккуратно сложил его и убрал в ящик стола. Он не ответит. Не сейчас. Не может. Сейчас есть только одно дело — найти эту суку и вырвать ее из их жизни, как зуб, как заразу, как раковую опухоль. Потом он ответит. Потом он все объяснит. Потом... Если будет потом.

***

Телефон на столе завибрировал — коротко, настойчиво. Драко взглянул на экран: Блейз. — Ты где? — голос Блейза звучал напряженно, но с привычной ноткой иронии. — Мы тут собираемся сегодня вечером. Пэнси организует встречу в магической части Парижа. Грейнджер будет. Тео будет. Все наши. Еще и Поттер и Уизли. Драко промолчал. В горле пересохло. — Ты должен поговорить с ней, — продолжил Блейз, уже серьезнее. — Хватит прятаться, Малфой. Она места себе не находит. Я не могу так долго молчать. Она же… она мне тоже друг. Драко закрыл глаза, перед внутренним взором встала она — на набережной Сены, одна, с ветром в волосах, шепчущая его имя в пустоту. — Я знаю, — сказал он тихо. — Я... приду. Наверное. — Не наверное, а приди. Просто поговори с ней. — Я сказал, приду, Блейз. Отвали. — Ладно, ладно. — В голосе Блейза проскользнула усмешка. — В семь, у "Le Soir". Не опаздывай. Связь прервалась. Драко посмотрел на часы. Половина шестого вечера. У него есть полтора часа. Он снова уткнулся в бумаги. Полтора часа — это много. Можно еще что-то найти. Можно еще... Стук в окно заставил его подскочить. Сова. Не обычная, серая, неприметная, а та самая, которую он приручил неделю назад и отправил следить за Гермионой. Она садилась где-то поблизости от ее дома, провожала взглядом каждое ее движение, а по вечерам возвращалась к нему с докладом. Сейчас она билась клювом в стекло с такой силой, что Драко похолодел. Он распахнул окно, и сова влетела внутрь, едва не задев его крылом. Ее глаза — желтые, круглые — блестели в сумраке кабинета как два маленьких фонаря. Она села на стол, нетерпеливо перебирая лапами, и уставилась на него. — Что? — выдохнул Драко.  Сова моргнула — один раз, два. Потом расправила крылья и снова уставилась на него, будто говоря: что ты стоишь? Беги! Драко не стал ждать. Он схватил палочку и трансгрессировал прямо из кабинета. Пространство сжалось, вывернулось наизнанку и выплюнуло его на узкой улочке магического Парижа. Он бежал. Сердце колотилось где-то в горле, в ушах стучала кровь. Он не знал точно, где она, но сова — эта проклятая, умная птица — она знала. Она летела над ним, указывая путь, и он бежал, не разбирая дороги, расталкивая прохожих, сшибая прилавки, не видя ничего, кроме мерцающего впереди серого силуэта. А потом он увидел ее. Гермиона стояла чуть поодаль от остальных, у витрины с музыкальными шкатулками. Одна. Беззащитная. И рядом с ней... Драко замер на мгновение, узнав эту фигуру. Пшеничные волосы, безупречная укладка, ослепительная улыбка. Кэтрин Голдштейн склонилась к Гермионе, Гермиона дернулась, попыталась отстраниться. Видел, как она открыла рот и закричала — беззвучно для него, но он знал, что это имя: «ГАРРИ!». Видел, как Голдштейн взмахнула палочкой, и серебристо-белый луч ударил Гермиону в грудь. Время остановилось. Он видел, как она падает. Как тело ее выгибается на асфальте, как кровь заливает платье, как друзья бросаются к ней, но их атакуют тени, выступившие из темноты.  Пожиратели? Откуда, черт возьми, здесь Пожиратели? Это не имело значения. Он бежал. Поттер уже был в дуэли, его заклинания сверкали в темноте. Блейз и Тео прикрывали фланги. Рон отбивал атаку какого-то типа в капюшоне. А Гермиона лежала на асфальте и умирала. Драко влетел в это пространство, как пуля. Он не думал, не рассчитывал, не планировал: просто бросил самое сильное защитное заклинание, которое знал, создавая купол вокруг нее и себя. Мир вокруг сузился до этого маленького пространства: до ее окровавленного лица, до ее хриплого дыхания, до ее губ, шепчущих его имя. — Д... Драко... Ты... пришел... Он упал на колени рядом с ней, подхватил ее голову, положил себе на колени. Кровь заливала руки, одежду, асфальт — она была везде. — Блять, блять, блять...

***

4 августа 2000 года 5.30 утра Малфой сидел в пластиковом кресле в коридоре больницы Святого Роха и смотрел на дверь палаты, за которой уже который час колдовали целители. Он не помнил, как сюда попал. Кажется, кто-то помог — Блейз? Поттер? Неважно. Важно было только то, что за этой дверью лежала она, а он ничего не мог сделать. Только сидеть, ждать, сходить с ума от бессилия. Тело ломило, шея затекла в неудобной позе, в которой он сидел уже... сколько? Часы слились в одно сплошное месиво. Одежда была сухой, но на ней запеклась ее кровь — темные, страшные пятна на рубашке, на брюках, на руках, которые он так и не отмыл. Не мог, просто не было сил. В коридоре было тихо, и только редкие шаги медсестер и приглушенные голоса откуда-то издалека нарушали тишину. Он сидел здесь, потому что не мог уйти. Потому что если он уйдет, она умрет. Он знал это. Иррационально, глупо, по-детски — но знал. — Драко. Голос был тихим, охрипшим. Он поднял голову и увидел Пэнси. Она стояла перед ним — бледная, с размазанной тушью под глазами, в той же одежде, что была вчера. В ее взгляде было столько боли, столько страха, что у него самого защипало в глазах. Он встал — ноги слушались плохо, но он встал, она шагнула к нему, обняла крепко, по-сестрински, прижимаясь щекой к его груди. — С ней все будет хорошо, — прошептала она куда-то в его рубашку, все еще пахнущую кровью. — Все будет хорошо, правда? Драко молчал. Он не мог говорить, не мог обещать, не мог даже кивнуть. Он стоял, чувствуя, как ее плечи вздрагивают от беззвучных рыданий, и не мог ее утешить, потому что сам разваливался на части. Он отстранился первым — резко, будто обжегся. Опустился обратно в кресло, уперся локтями в колени, спрятал лицо в ладони. Плечи тряслись, но он не плакал. Не мог. Если он начнет плакать, то уже не остановится. — Она сказала мне, — выдохнул он в пустоту. — Она сказала мне, что любит. Пэнси замерла. Села рядом, на соседнее кресло, и смотрела на него во все глаза. Он поднял голову и посмотрел на Пэнси. — А ты? — выдохнула Пэнси, и по ее щекам уже текли слезы, которые она не вытирала. — Ты сказал ей? Ты сказал, что любишь ее? Драко покачал головой. Одно короткое, резкое движение. — Нет. Блять, нет. Я не сказал. Я попросил ее сказать мне об этом по-другому. Когда все будет хорошо. Когда мы пойдем на свидание. Я... я не сказал. Слеза скатилась по его бледной щеке. Он даже не заметил. Пэнси смотрела на него долго, очень долго, потом взяла его руку в свои: холодные, дрожащие, но твердые. — Я не видела ее такой, — сказала она тихо. — За все годы, что я ее знаю. Она с тобой... она была настоящей. Живой. Счастливой. Никто из нас не видел ее такой после войны. Драко молчал. — Пообещай мне, — продолжала Пэнси, сжимая его пальцы. — Пообещай, что сделаешь ее счастливой… когда она очнется. — Если, — поправил он. Голос сорвался. — Если она очнется, Пэнс. А что, если я сделал что-то не так? Что, если ей не помогут? Что, если она... — Не смей, — перебила Пэнси жестко. — Не смей так говорить. Она очнется. Она сильная. Она выжила в гребаной войне, выжила после пыток, выживет и после этого. А ты будешь рядом. Ты понял? Он смотрел на нее: на эту женщину, которая всегда была такой надменной, такой циничной, такой неприступной, а сейчас перед ним сидела просто Пэнси, его старая подруга, с заплаканными глазами и дрожащими губами, и пыталась его удержать. — Напиши ей письма, — сказала она вдруг. — Напиши ей письма, где скажешь все, что... что хочешь сказать. Все, что не успел. Все, что боялся. И КОГДА она проснется... КОГДА, слышишь? — Она тряхнула его руку, — когда проснется, она их прочтет. Драко смотрел на нее, и в его глазах, сквозь слезы, начал разгораться какой-то новый свет. — Письма, — повторил он. — Да. Пиши, пока она спит. Пусть знает, что ты был здесь, пусть знает, что ты ждал. Пэнси вытерла слезы тыльной стороной ладони, встала. Сжала его плечо на прощание. — Надо поспать, — сказала она. — И тебе тоже. — Иди, Пэнс. — Он посмотрел на дверь палаты. — Я буду здесь. Она ушла бесшумно, как призрак, оставив после себя только легкий запах духов и влажный след от слез на щеках. Драко остался один. Он сидел в кресле до самого утра. Смотрел на дверь. Слушал шаги целителей. Считал минуты. А потом, когда в коридоре стало совсем тихо, он попросил у одного из колдомедиков чистый лист пергамента и начал писать.

***

Он писал всю ночь, весь следующий день, и еще один. Он писал, пока целители выходили и заходили в палату, пока меняли повязки, пока колдовали новые зелья, пока боролись за ее жизнь. Он писал, когда приходили друзья, которых как и остальных не пускали к Гермионе, писао когда уходили, когда в коридоре становилось пусто и тихо. Он писал, когда узнал, что Голдштейн арестована, что ее перевезли в Лондон, что Кингсли лично занялся делом. Он писал, когда пришло известие, что ей грозит поцелуй дементора. Он писал, когда Пэнси приносила ему кофе, когда Джинни молча садилась рядом и смотрела на него так, словно видит впервые, когда Тео просто стоял рядом. Он писал, не зная, прочтет ли она это когда-нибудь. Но он писал. Потому что это было единственное, что он мог сделать. Единственное, что удерживало его от безумия. А потом, на пятый день, когда он уже почти потерял счет времени, дверь палаты открылась, и оттуда вышла целительница с усталым, но улыбающимся лицом. — Мистер Малфой? — сказала она. — Можете войти. Ее состояние стабильно, я уверена, что вы бы хотели провести с ней какое-то время. Конечно, она пока не готова прийти в себя, но… Дальше Малфой не слушал. Он вбежал в палату, забыв обо всем на свете и увидел ее: живую, спящую, с медленно поднимающейся грудью во время вздохов. Он подошел, сел на край кровати, взял ее за руку и поцеловал тыльную сторону ледяной ладони, казалось, тысячу раз. Впервые за пять дней Драко Малфой позволил себе улыбнуться.

***

10 августа 2000 года, Париж. Сознание возвращалось медленно, тяжелыми, вязкими толчками. Гермиона плыла в темноте, цепляясь за каждый звук, каждое ощущение, пытаясь понять — жива ли она еще. Удар. Сердце билось. Медленно. Тяжело. Словно через силу, словно каждый удар давался с невероятным трудом. Она прислушивалась к этому ритму, боясь, что он может прерваться в любую секунду. Удар. Удар. Где-то далеко, за стеной этого густого, ватного марева, она чувствовала тепло. Тепло в обеих руках: кто-то сжимал их, держал, не отпускал. Она попыталась открыть глаза, но не смогла: веки были тяжелыми, словно налитыми свинцом. Каждая попытка поднять их отдавалась пульсирующей болью в висках. Удар. Шрамы от Сектумсемпры саднили — не острой, режущей болью, как тогда, на асфальте, а тупой, ноющей, глубокой. Казалось, каждое движение, каждая попытка вздохнуть напоминает о том, что ее тело разрывали на части. Шрам на запястье горел — не так, как в ту ночь, но напоминал о себе ровным, пульсирующим жаром. Я умерла, — подумала она. — Наверное, я умерла, и это просто мои последние ощущения перед тем, как все исчезнет навсегда. Однако сердце билось. Медленно, но билось. И чьи-то руки держали ее. И это тепло — оно было таким настоящим, таким живым. Гермиона собрала все силы, какие у нее остались, и заставила веки подняться. Свет резанул по глазам — он казался невыносимо ярким, хотя в комнате было темно. Она зажмурилась, потом снова открыла, привыкая. Запах чистящих средств, лекарств, и поверх всего — едва уловимый аромат чего-то живого, цветочного. Кто-то принес цветы. Она повернула голову — движение отдалось болью в шее, но она его сделала. И увидела. Справа от кровати, на неудобном больничном стуле, сидела Джинни. Рыжие волосы разметались по плечам и лицу, она спала, уткнувшись лицом в край кровати, прижимаясь щекой к ногам Гермионы. Даже во сне она не отпускала ее руку — держала крепко, словно боялась, что если отпустит, то потеряет. Гермиона перевела взгляд налево. Пэнси. Та сидела с другой стороны кровати, тоже на неудобном стуле, подобрав под себя ноги. Ее идеальная укладка давно превратилась в растрепанный пучок, под глазами залегли темные круги, на щеке — след от подушки. Она спала, положив голову на колени Гермионы, и тоже сжимала ее руку в своих пальцах. Две ведьмы. Две подруги. Обе не отпускали ее даже во сне. Гермиона почувствовала, как по щеке скатывается слеза. Во рту был привкус металла — крови, которая, видимо, все еще оставалась где-то в горле, в легких. Она попыталась пошевелиться… не смогла. Тело не слушалось, было чужим, тяжелым, неподъемным. Только пальцы — она почувствовала, что может двигать пальцами. Сначала одним. Потом другим. Правой рукой. Левая пока не слушалась. Она снова повернула голову — медленно, с трудом — в сторону Пэнси, и увидела тумбочку. На ней, аккуратно сложенные стопкой, лежали четыре пергамента. Не запечатанных, не в конвертах — просто свернутые в трубочку листы. Ее сердце — то самое, медленное, тяжелое — пропустило удар. Рядом с пергаментами стояла ваза. Ваза с белыми розами. Гермиона собрала всю волю, какая у нее осталась, и заставила пальцы правой руки сжаться. Джинни дернулась во сне, подняла голову, и их взгляды встретились. — Мерлин мой, — выдохнула Джинни. Голос ее был хриплым от долгого молчания, но в нем звучало столько облегчения, столько счастья, что у Гермионы защипало в глазах. — Мерлин, Гермиона, ты... ты проснулась... Она тряхнула Пэнси за плечо, и та мгновенно открыла глаза — с готовностью человека, который спал вполглаза все эти дни, ожидая этого момента. — Ты... — Пэнси сглотнула, вглядываясь в лицо Гермионы. — Ты нас видишь? Ты понимаешь, где ты? Гермиона попыталась ответить, но из горла вырвался только слабый, сиплый звук. Она кивнула — насколько смогла, просто чуть двинув головой. Этого было достаточно. Джинни и Пэнси переглянулись. В их глазах стояли слезы — они не скрывали их, не вытирали. Просто смотрели на нее и плакали. — Мы думали... — начала Джинни и осеклась. — Мы думали, ты не проснешься. Гермиона снова двинула пальцами, пытаясь сжать их руки — показать, что она здесь, что она с ними. Пальцы слушались плохо, но она смогла. — Как ты? — прошептала Пэнси, наклоняясь ближе. Второй рукой Пэнси дотронулась до ее щеки. — Кошка, ты чувствуешь боль? Где болит? Гермиона покачала головой. Не могла ответить. Не могла сказать. Только смотрела на них — на две заплаканные, измученные, такие родные лица — и чувствовала, как внутри, медленно, с трудом, начинает разгораться жизнь. Она сжала их руки. Сначала правую — Джинни. Потом, собрав все силы, заставила пальцы левой руки шевельнуться и сжала руку Пэнси. — О Салазар, — выдохнула Пэнси, и это прозвучало как молитва. — Джинни, она сжимает мою руку! — Мою тоже, — прошептала Джинни, и слезы потекли по ее щекам. — Мою тоже. Они сидели так, втроем, держась за руки, и молчали. Гермиона смотрела на них и чувствовала, как страх, сковывавший сердце все эти дни (недели? сколько времени прошло?), начинает отпускать. Она была жива. Она была не одна. Пэнси первой взяла себя в руки. Она смахнула слезы, шмыгнула носом и посмотрела на Гермиону с выражением, которое та не могла прочитать. — Ты хочешь знать, какой сегодня день? — спросила она тихо. Гермиона кивнула. — 10 августа. Гермиона замерла. 10 августа. Она попыталась вспомнить последнее, что было — вечер 3 августа, ресторан, прогулка, Кэтрин, боль, кровь, Драко... Неделя. Она спала неделю. — Да, — тихо сказала Джинни, прочитав вопрос в ее глазах. — Ты спала неделю. Мы... мы не отходили от тебя. Пэнси и я. Гермиона перевела взгляд с одной на другую. Под глазами у обеих были темные круги, лица осунулись, одежда мятая — они явно не были дома все это время. — Где... — попыталась она прошептать, но голос отказал. — Ты в клинике Святого Роха, — быстро ответила Пэнси. — Лучшая магическая больница Парижа. Тебя привез... — она запнулась, но продолжила, — тебя привезли в ту же ночь. Целители сказали, что если бы не первая помощь, которую тебе оказали на месте... — Она замолчала, не в силах продолжать. Джинни подхватила: — Гарри и Рон всю неделю в Лондоне. Занимаются документами, ордерами, всем этим бюрократическим дерьмом. Кингсли все знает. Он в курсе про... про Голдштейн. Пэнси кивнула. — Блейз и Тео помогают, как могут. — Она поморщилась. — Хотя Тео рвался остаться... Пришлось объяснить ему, что две рыдающие женщины у постели — это уже перебор, третья будет лишняя. Гермиона слабо улыбнулась — насколько позволяли потрескавшиеся губы. Это движение отозвалось болью, но она не обратила внимания. Джинни погладила ее руку. — Ты не представляешь, как мы испугались. Когда Драко... когда он принес тебя... — Она снова осеклась. — Ты была вся в крови, Гермиона. Мы думали... Джинни не договорила. Пэнси сжала ее плечо, останавливая. — Не сейчас, — тихо сказала она. — Потом. Сейчас главное, что она проснулась. Они помолчали. Гермиона чувствовала, как силы снова начинают покидать ее: даже просто слушать было тяжело, но она цеплялась за каждое слово, за каждую деталь, пытаясь сложить картинку того, что произошло. Пэнси внимательно посмотрела на нее. — Гермиона, — сказала она очень тихо. — Ты можешь шевелить руками? Хоть немного? Гермиона напряглась, сосредоточилась. Пальцы правой руки… да, она могла ими двигать. Левая — хуже, но тоже слушалась, если очень постараться. Она кивнула. Пэнси и Джинни переглянулись. В этом взгляде было что-то, чего Гермиона не поняла, но от чего сердце забилось быстрее. — Хорошо, — прошептала Пэнси. — Тогда... Она отпустила руку Гермионы, потянулась к тумбочке и взяла стопку пергаментов — четыре свернутых листа, которые Гермиона заметила, когда проснулась. Аккуратно, бережно, она вложила их в правую руку Гермионы, сжимая ее пальцы вокруг бумаги. — Ты захочешь это прочесть, — сказала она, и в ее голосе было столько нежности, сколько Гермиона никогда от нее не слышала. — Мы будем за дверью. Джинни наклонилась, поцеловала ее в лоб, легко, едва касаясь. — Мы рядом, — прошептала она. — Всегда рядом. И они вышли, бесшумно закрыв за собой дверь. Гермиона осталась одна. Она лежала, глядя в белый потолок, и чувствовала в руке вес четырех пергаментов. Четырех листов бумаги, исписанных знакомым почерком. Почерком, который она знала так же хорошо, как свой собственный. Резкие, стремительные буквы, с легким наклоном вправо — он всегда писал быстро, словно боялся не успеть записать мысль, прежде чем она ускользнет. Она поднесла пергаменты к глазам — движение далось с трудом, рука дрожала от напряжения.  Первый лист. Гермиона развернула его, и сердце пропустило удар. «Дорогая ГДГ, Я был уверен, что, не сказав тебе о Голдштейн, все будет хорошо, что я смогу уберечь тебя от всего того, что произошло, что моя недосказанность, мое молчание, моя дурацкая, идиотская решимость защитить тебя от правды — это единственный правильный путь. Каким же идиотом я был, раз решил так. Каким же идиотом я был, раз решил уберечь тебя недосказанностью. Я начал что-то понимать сразу после того дня. 28 июля. Я копал, искал, собирал информацию — и молчал. Думал: справлюсь сам. Думал: избавлю тебя от этого кошмара. Думал: она не посмеет тронуть тебя, если я буду рядом, если я буду следить. Она посмела. Ты лежишь сейчас в больничной палате, вся в крови, с проклятиями, разрывающими твое тело изнутри, а я сижу в коридоре и смотрю на дверь, за которой колдуют целители, и ничего не могу сделать. Я ничего не могу сделать, Грейнджер. Только писать тебе эти дурацкие письма, которые ты, возможно, никогда не прочтешь. Только молиться всем богам, в которых не верю, чтобы ты открыла глаза. Только проклинать себя за то, что был таким идиотом. Как мне плохо было без тебя эти дни. Ты даже не представляешь. Я сидел в своей темной квартире, смотрел на дождь и считал минуты. Считал часы. Считал дни, которые мы могли бы провести вместе, если бы я не был таким трусом. Я боялся подойти к тебе. Боялся, что не смогу защитить. Боялся, что правда сделает тебе больнее, чем ложь. Боялся, что ты посмотришь на меня и увидишь не меня, а того мальчишку в дверях, который считал шансы. Это все неправда. Теперь ты лежишь здесь, и я бы все отдал, чтобы услышать твой голос. Даже если бы ты проклинала меня. Даже если бы ты ненавидела меня. Даже если бы ты сказала, что не хочешь меня больше видеть. Только живая. Только живая, Грейнджер. Пожалуйста. Потому что без тебя — темно, холодно, пусто. Я знаю, что не имею права просить прощения. Знаю, что не заслужил. Но я все равно буду ждать. И писать. И надеяться. Просыпайся, пожалуйста. ДЛМ 04.08.2000» Гермиона дочитала и замерла. Пергамент дрожал в ее пальцах, а слезы, застилающие глаза, делают строчки расплывчатыми. «ДЛМ». Гермиона провела пальцем по этому месту, чувствуя, как внутри, в груди, разжимается что-то, что было сжато все эти дни — все эти недели, с самого того вечера, когда она выгнала его. Она всхлипнула. Тело отозвалось болью, но это было неважно. Важно было только то, что он писал это. Сидел где-то, в темноте, и писал ей эти слова, думая, что она никогда их не прочтет. Она взяла второе письмо. Руки дрожали сильнее. «Моя Грейнджер, Сегодня целители сказали, что твое состояние стабильно. Ты все еще не приходишь в себя, но сердце бьется ровнее, раны затягиваются лучше, чем ожидалось. Оно бьется, но бьется раз в минуту. Представляешь? Я чуть не разрыдался прямо в коридоре. Прямо перед Джинни и Пэнси. Пэнс смотрела на меня так, будто я — последний человек, которому можно доверять. И она права. Потому что я врал тебе. Я врал тебе насчет работы. Насчет того, чем занимаюсь в Париже. Я говорил, что я юрист. У меня правда есть лицензия магического юриста, выданная во Франции. Но на самом деле я работаю на Кингсли. Напрямую. Уже три года. Я аврор, Гермиона. Аналитик с расширенными полномочиями. Я собираю информацию, слежу за определенными людьми, вытаскиваю на свет то, что должно оставаться в тени. Моя работа — видеть то, что не видят другие. Никто не знает. Никто. Блейзу я сказал об этом совсем недавно. Нужна была его помощь. Когда я заподозрил, что с Голдштейн что-то не так, я должен был сказать тебе. Должен был предупредить. Должен был рассказать все, что знаю о ней, о ее семье, о ее прошлом. Я отказался от работы. Сразу, как только понял, что она может быть опасна для тебя. Снял с себя все полномочия, все допуски, все связи. Думал: если я уйду в тень, она не узнает, что я копаю под нее. Думал: если я буду просто наблюдать со стороны, я смогу защитить тебя, не впутывая в это. Идиот. Я мог бы использовать ресурсы Министерства. Мог бы подключить Кингсли, подключить лучших авроров, устроить ей такую проверку, от которой бы мокрого места не осталось. Я испугался. Испугался, что если начну официальное расследование, она узнает — и ударит по тебе первой. Она все равно ударила. У меня было все. Я готов был пойти за ней и явиться со всеми доказательствами к Кингсли. Вместе с ее отрубленной головой. Но я не успел. И теперь я сижу здесь, в больничном коридоре, безработный, беспомощный, никчемный, и смотрю на дверь, за которой ты борешься за жизнь. Ты не обязана прощать меня. Я знаю это. Я не заслужил твоего прощения. Я заслужил только твою ненависть и презрение. Знай: все, что я делал, я делал ради тебя. Даже если получалось криво. Даже если получалось больно. Даже если в итоге ты пострадала именно из-за моей дурацкой, идиотской попытки тебя защитить. Ты — единственное, что имеет значение. Драко Малфой 06.08.2000» Гермиона прижала письмо к груди и разрыдалась. Тело сотрясала дрожь, раны саднили, сердце билось где-то в горле — но она не могла остановиться.  Она вытерла слезы рукой, размазывая их по щекам, и развернула третье письмо. Почерк здесь был более нервным, спешным — он явно писал его быстро, не давая себе времени на раздумья. «Гермиона, Сегодня я разговаривал с тобой. Сидел у твоей кровати, держал за руку и говорил. Говорил все, что не успел сказать. Все, что боялся сказать. Я сказал тебе, что люблю тебя. Не знаю, слышала ли ты. Не знаю, дошло ли это до тебя сквозь тьму, в которой ты сейчас. Но я сказал это. Впервые вслух. И это было... легко. Страшно, но легко. Потому что когда ты спишь, когда не можешь ответить, не можешь отвернуться, не можешь сказать, что я не имею права — говорить проще. Я знаю, что не имею права. Знаю, что не заслужил. Знаю, что между нами было столько всего, что любому другому хватило бы на десять жизней. Но я все равно люблю тебя. И я хочу услышать это от тебя. Хочу, чтобы ты сказала мне это, глядя в глаза, чтобы я видел, что ты это правда чувствуешь. Хочу услышать это, когда мы будем сидеть в том ресторане, куда я тебя так и не сводил, и я буду смотреть на тебя и думать, как мне повезло. Я обещаю тебе, Гермиона: что бы ни случилось дальше, что бы ни встало на нашем пути — я никогда больше не оставлю тебя. Ни молчанием, ни недосказанностью, ни ложью. Я буду рядом. Всегда. Что бы ты ни решила. Мне снятся кошмары без тебя. Каждую ночь. Я просыпаюсь в холодном поту, и первая мысль — ты. Где ты, что с тобой, дышишь ли ты. И я вскакиваю, одеваюсь и иду в больницу. Сижу у твоей кровати, держу за руку и смотрю, как ты дышишь. Это единственное, что удерживает меня от безумия. Пожалуйста, просыпайся. Я больше не могу без тебя. Твой Драко 08.08.2000» Гермиона не вытирала слез. Они текли сами, заливая лицо, капая на подушку, на больничную рубашку. Сердце билось быстрее — уже не то медленное, тяжелое, пугающее, а живое, горячее, полное жизни. Он сказал это. Он написал это. Три раза. В каждом письме — по-разному, но одно и то же. Она взяла последний пергамент. Он был смят — сильнее остальных, словно его сжимали в руке, комкали, потом разворачивали снова. Она развернула его дрожащими пальцами и прочла: «Моя Гермиона, моя любовь, Кэтрин Голдштейн приговорена к поцелую с дементором. Ее перевезли в Англию — судить будут по законам магической Британии. Кингсли лично проследил, чтобы процесс был максимально быстрым и закрытым. Слишком многие хотели бы, чтобы эта история осталась в тени. Она больше никогда никому не причинит вреда. Просыпайся, пожалуйста. Ты мне нужна. Будь моей. Твой, Драко Люциус Малфой 09.08.2000» Последнее письмо выпало из ослабевших пальцев. Гермиона закрыла глаза и зарыдала — навзрыд, громко, не сдерживаясь, не пытаясь остановиться. Все, что она держала в себе все эти дни, вырвалось наружу. — Я бы простила тебя, — шептала она сквозь слезы, захлебываясь словами. — Я бы простила тебя и умоляла простить меня. Драко... Драко, я здесь, я проснулась, я... Ее прервало прикосновение. Чья-то рука легла ей на плечо. Теплая, живая, знакомая до последней клеточки. Гермиона замерла, боясь открыть глаза, боясь, что это сон, боясь, что сейчас все исчезнет. — Гермиона. Голос. Хриплый, охрипший от долгого молчания, от слез, от бессонных ночей, но такой родной, такой любимый, что у нее перехватило дыхание. Она открыла глаза. Драко сидел на краешке ее кровати, в той же одежде, в которой, наверное, был все эти дни — мятая рубашка, темные круги под глазами, небритая щетина. Но глаза... его серебристые глаза смотрели на нее так, будто она была единственным светом во вселенной. — Слов не хватит описать, — прошептал он, и голос его дрогнул, — как мне было за тебя страшно и как сильно ты мне нужна. Гермиона улыбнулась сквозь слезы — и разрыдалась снова, но теперь уже по-другому, легко, освобождающе. Драко осторожно, бережно подвинул ее на кровати и лег рядом. Больничная койка жалобно скрипнула, но им было все равно. Он обнял ее, притягивая к себе, и она, собрав все силы, какие у нее остались, подняла руки и обвила его шею, прижимаясь лицом к его груди. — Драко, — шептала она в его рубашку, в его кожу, в его сердце. — Драко, Драко, Драко... — Я здесь, — отвечал он, целуя ее в макушку, в висок, в мокрые от слез щеки. — Я здесь, Гермиона. Я здесь. Прости меня. Прости меня, пожалуйста. Она обнимала его так крепко, как только могла — словно он мог снова исчезнуть, словно это был сон, который вот-вот развеется. Она чувствовала его сердце — оно билось быстро, сильно, в унисон с ее собственным. — Я так скучала. Он замер. Потом отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть ей в глаза. — Ты... скучала? — Каждую секунду, — ответила она, и в ее голосе не было ни капли сомнения. — Каждую минуту каждого дня. Плевать я хотела на то, кем ты на самом деле работаешь. Плевать. Просто я дура, что поверила той лжи, что выгнала тебя, что... Он не дал ей договорить. Он поцеловал ее — легко, невесомо, боясь сделать больно, но в этом поцелуе было столько всего, что слова были не нужны. Гермиона сначала просто приоткрыла губы в ответ, потом — чуть сильнее прижалась, давая понять: я здесь, я с тобой, я не прогоню. Она попыталась поднять руку, чтобы дотронуться до его лица, но рука не слушалась до конца, повисла плетью, и от бессилия защипало в глазах. Драко отстранился на миллиметр, заглянул ей в лицо и осторожно, боясь сделать больно, боясь разрушить этот момент, боясь спугнуть, опустил руку ей на талию. Там, под тонкой больничной тканью, все было замотано бинтами. Он знал, что под бинтами — швы, раны, синяки, разорванная плоть, которую магия сращивала день за днем. Знал, что любое неосторожное движение может отозваться болью. И все равно придвинулся ближе. Осторожно, медленно, давая ей возможность отстраниться, если станет больно, его ладонь начала медленно идти вдоль талии и Гермиона почувствовала, как по коже побежали мурашки. Когда его рука дошла до лопаток, Гермиона вздрогнула. Не от боли: от того, что там, под правой лопаткой, было особенно чувствительное место, которое он знал так же хорошо, как собственное имя. Он находил его всегда — даже когда они просто лежали рядом, даже когда она спала. Его рука сама тянулась туда, словно там был спрятан ключ от ее сердца. Он и сейчас нашел. Пальцы чуть надавили, успокаивая, и Гермиона выдохнула — шумно, мокро, счастливо — и уткнулась лицом ему в шею. — Я так скучала по этому, — прошептала она почти неслышно. — По твоим рукам, по тому, как ты дышишь рядом. Он улыбнулся — впервые за много дней по-настоящему, широко, счастливо — и поцеловал ее в висок. — Я тоже, — ответил он. — Я тоже по всему этому скучал. По тебе… По нам. За окном шумел Париж, а они лежали на узкой больничной койке, обнявшись, и не могли разомкнуть рук. Сил больше не было. Гермиона закрыла глаза и вдохнула родной запах. Сердце билось ровно, сильно, живо. И это было главным.

***

Утро ворвалось в палату не солнечным светом, а тишиной. Той особенной, утренней тишиной, когда город еще только просыпается, а больница живет своей медленной, размеренной жизнью: где-то в коридоре прошуршали тапочки медсестры, за стеной закашлял сосед, в вентиляции тихо гудел воздух. Гермиона смотрела на Драко Малфоя и чувствовала, как внутри разливается то самое тепло, которое она так долго искала. То, что не могли дать ни работа, ни друзья, ни даже самые лучшие целители. То, что было только у него. Она сделала глубокий вдох. Легкие наполнились воздухом легко, свободно, без боли. Она могла дышать. Сердце билось ровно, сильно, уверенно. Рядом с ним. — Ты опять на меня смотришь, — прошептал он вдруг, не открывая глаз. Она вздрогнула и рассмеялась — тихо, чтобы не разбудить соседей по палате, которых, впрочем, не было. — Ты притворялся? — Нет. Проснулся, когда ты пошевелилась. — Он открыл глаза: серебристые, сонные, бесконечно родные. — Лежу и думаю: как же мне повезло. — Это мне повезло, — возразила она, проводя пальцем по его скуле. — Ты меня спас. Трижды. От нее, от проклятий, от самой себя. Драко поймал ее палец губами, поцеловал, потом перехватил всю ладонь и прижал к своей щеке. — Я бы спас тебя тысячу раз, — сказал он тихо. — Миллион. Если бы понадобилось. Ты даже не представляешь, что я чувствовал, когда нес тебя по этим улицам. Когда видел, как кровь уходит из тебя, и не мог ничего сделать, кроме как бежать быстрее. — Ты все сделал правильно, — прошептала она. — Ты был там. Ты пришел. Ты не оставил меня. — Никогда, — ответил он, и в этом слове было столько силы, столько клятвы, что у нее перехватило дыхание. — Никогда больше, Гермиона. Слышишь? Что бы ни случилось, кто бы ни встал между нами — я буду рядом. Даже если ты снова выгонишь меня. Даже если будешь ненавидеть. — Я уже поняла, — она приподнялась на локте, заглядывая ему в глаза. — Я поняла еще тогда, в душе, когда ты целовал меня и просил сказать это потом. Я поняла, что какой бы идиотской ни была эта любовь, какими бы дураками мы ни были — она есть. И она настоящая. Он смотрел на нее долго, очень долго. Потом улыбнулся: той самой редкой, теплой улыбкой, от которой у нее всегда подкашивались колени. — Значит, ты все-таки скажешь мне это? — Что именно? — притворилась она непонимающей. — То, что сказала тогда, в крови. То, что показала в своих глазах сейчас. — Он провел большим пальцем по ее нижней губе. — То, что я сам боюсь сказать, потому что если скажу, то уже никогда не смогу остановиться. — Тогда говори. Я разрешаю. Он рассмеялся — низко, счастливо. — Ты невыносима, Грейнджер. Ты знаешь это? — Знаю. И что? — И я люблю тебя, — сказал он просто. Без подготовки, без пафоса, глядя прямо в глаза. — Люблю так, что это пугает. Люблю так, что готов был уничтожить Голдштейн голыми руками, когда увидел, что она с тобой сделала. Люблю так, что от одной мысли о том, что тебя могло не стать, у меня сердце останавливается. У нее перехватило дыхание. Она смотрела на него и видела не того надменного мальчишку из Хогвартса, не того сломленного юношу после войны, не того закрытого мужчину, который боялся доверять. Она видела его. Настоящего. Своего. — Я тоже тебя люблю, Драко Малфой, — сказала она, и каждое слово звучало как клятва. — Люблю с тех пор, как ты начал покупать мне дурацкие виниловые пластинки. Люблю с тех пор, как ты ворчал на мою кофеварку. Люблю с тех пор, как ты лежал со мной рядом и прогонял мои кошмары. Люблю даже за то, что ты идиот, который пытался защитить меня молчанием. — За идиота спасибо. — Хмыкнул он. — Пожалуйста. — Она поцеловала его в кончик носа. — Так что теперь мы будем делать? — Ну, — протянул он, притягивая ее ближе, — во-первых, тебе нужно поправиться. Во-вторых, я все еще должен сводить тебя в тот ресторан. В-третьих... — он запнулся, и в его глазах мелькнуло что-то новое, серьезное. — Что в-третьих? — насторожилась она. — В-третьих, — он взял ее лицо в ладони, — я хочу, чтобы ты знала: я никуда не уйду. Никогда. Даже если ты устанешь от меня. Даже если решат, что нам нельзя быть вместе. Даже если весь мир будет против. Я выбираю тебя. Каждый день. Каждую минуту. И… Она молчала, чувствуя, как слезы снова подступают к глазам, но теперь это были совсем другие слезы. — И хочу, чтобы ты выбирала меня, Гермиона. — Ты невозможен, — прошептала она. — Знаю. — И я тоже тебя выбираю. Каждый день. Каждую минуту. Дверь распахнулась без стука: в палату ворвались Джинни, Пэнси и Тео. Джинни тащила огромный пакет с круассанами, Пэнси — термос с кофе (настоящим, не больничным), а Тео... Тео замер на пороге, увидев их. Драко, лежащий на койке рядом с Гермионой, обнимающий ее, прижимающийся лбом к ее лбу. Гермиона, бледная, но с таким сияющим лицом, будто внутри у нее горел свет. — О, — сказал Тео. — Мы, кажется, не вовремя. — Заткнись и заходи, — ответил Драко, но беззлобно, даже с какой-то теплотой в голосе. Он осторожно поднялся, наклонился и поцеловал Гермиону — долгим, нежным поцелуем, при всех. Потом выпрямился и протянул руку Тео. Тео пожал ее, крепко, по-мужски. — Салазар, Малфой. Ты даже не представляешь, как я рад, что она очнулась. — Представляю, — тихо ответил Драко. Тео отстранился, шмыгнул носом, вытер глаза рукавом и посмотрел на Гермиону с такой нежностью, что у той защипало в глазах. — А я, между прочим, предлагал ей выйти за меня, — сказал он, обращаясь к Драко, и в его голосе сквозь слезы пробивалась привычная ирония. — Мог бы упустить свой шанс. — Заткнись, — фыркнул Драко, но в его глазах плясали смешинки. — Иди сюда. Он обнял друга: коротко, крепко, по-мужски. Тео уткнулся носом ему в плечо на секунду, позволяя себе эту слабость, потом отстранился и улыбнулся — той самой своей улыбкой. Джинни тем временем уже сидела на краю кровати Гермионы, сжимая ее руку. Она смотрела то на подругу, то на Драко, который все еще стоял рядом с Тео, и на ее лице было выражение легкого, счастливого шока. — Я знала, — прошептала она, наклоняясь к Гермионе. — Я знала, что это не француз. Мерлин, кто бы мог подумать… — Джинни улыбнулась. — Гарри догадался сразу, как только увидел вас на своем дне рождения, — продолжала она шепотом. — Я не верила. Думала, он параноик, как всегда. Но… — она покачала головой, — это стерло все сомнения. Гермиона сжала ее руку. Слезы снова текли по щекам — но теперь это были слезы облегчения, счастья, благодарности. — Я так рада, что вы здесь, — прошептала она. — Мы всегда здесь, — ответила Джинни. — Всегда. Дверь снова открылась, и вошли Рон и Гарри. Они замерли на пороге, окидывая взглядом картину: Драко, стоящий рядом с Тео; Пэнси, разливающая кофе по пластиковым стаканчикам; Джинни, сидящая на кровати Гермионы; и сама Гермиона — бледная, в больничной рубашке, но с таким живым, теплым лицом, что у обоих мужчин отлегло от сердца. — Гермиона! — Рон рванул было к кровати, но на полпути затормозил, увидев, как Драко инстинктивно сделал шаг вперед, словно защищая. Гарри подошел спокойнее, остановился рядом с Драко и протянул ему руку. — Малфой. Драко посмотрел на протянутую руку, на лицо Поттера — без привычной вражды, без подозрения, с одной только усталой благодарностью человека, который тоже не спал неделю, и пожал ее. — Поттер. Рон, поколебавшись секунду, тоже протянул руку. Драко пожал и его — коротко, твердо. В их глазах не было ни капли прежней вражды, ни капли омерзения. Только уважение — уважение к человеку, который спас их подругу. Который не отходил от ее кровати все эти дни, который, судя по всему, значил для нее больше, чем кто-либо из них мог предположить. Гарри подошел к кровати, наклонился и обнял Гермиону: осторожно, боясь сделать больно, но крепко. — Сестренка, — прошептал он ей в волосы. — Ты нас всех до инфаркта доведешь. — Прости, — улыбнулась она ему в плечо. — Не извиняйся. Главное, что ты здесь. Он отстранился, и они с Роном переглянулись. Рон кашлянул, явно чувствуя себя неловко. — Слушай, Гермиона, — начал он осторожно. — Нам нужно... то есть, мы должны... Кингсли просил... — Мы знаем, что ты только пришла в себя, — перебил Гарри мягко. — Но нам нужны твои письменные показания против Кэтрин Голдштейн. Чем быстрее, тем лучше. Процесс уже идет, и... Драко шагнул вперед, вставая между Гарри и кроватью. Его рука легла на плечо Рону, останавливая, другая — на плечо Гарри. Не агрессивно, но твердо. — Она только пришла в себя, — сказал он, и в его голосе звучала та самая сталь, которую они помнили со школы, но теперь направленная не против них, а на защиту. Гарри и Рон переглянулись. В их глазах мелькнуло удивление: не столько от слов, сколько от того, как это было сказано. Заботливо. Так, как говорят только о самом дорогом. — Ладно, — кивнул Гарри. — Завтра. Рон согласно кивнул, но не удержался от короткой усмешки. — Жених, — пробормотал Уизли себе под нос, но без злобы. Драко услышал. Уголок его губ дернулся в ответной усмешке. — Работаем над этим. — Подмигнул Малфой Гермионе, из-за чего та залилась краской и отвела взгляд. Гермиона смотрела на них и чувствовала, как сердце наполняется чем-то таким огромным, таким теплым, что, кажется, могло бы согреть всю больницу. — Расскажите мне о деле, — сказала она, переводя взгляд на Гарри. Голос ее был слабым, но твердым. — Я хочу знать. Гарри и Рон снова переглянулись, покосились на Драко. Тот нахмурился, но ничего не сказал — только отошел чуть в сторону, освобождая место, но оставаясь рядом, на расстоянии вытянутой руки. — Кэтрин Голдштейн арестована в ту же ночь, — начал Гарри, присаживаясь на стул, который освободила Джинни. — Блейз и Тео помогли ее захватить. Она пыталась сбежать, но мы были быстрее. — Ее перевезли в Лондон через два дня, — добавил Рон. — Кингсли лично настоял на экстрадиции, сказал, что такие преступления должны судить по британским законам. — Какие именно обвинения? — спросила Гермиона. — Покушение на убийство с использованием темной магии, — ответил Гарри. — Незаконное вторжение в сознание. Многолетняя практика без лицензии. Связи с Пожирателями смерти через ее мать, Куинни Голдштейн, которая работала на Гриндевальда. — Свидетелей много, — добавил Рон. — Те, кого она «лечила» до тебя. Некоторые согласились дать показания. Говорят, она превращала их жизнь в ад, убеждая, что это терапия. Гермиона слушала, и в груди росло странное чувство — не удовлетворение, не злорадство, а какое-то тихое, спокойное знание, что справедливость восторжествовала. — Ей грозит... — начала она. — Пожизненное в Азкабане, — перебил Гарри. — Или поцелуй дементора, если суд решит, что дело достаточно серьезное. Кингсли склоняется ко второму варианту. Гермиона кивнула. Этого она и ожидала. — Спасибо, — тихо сказала она. — Спасибо, что рассказали. Постепенно все начали расходиться. Джинни поцеловала ее в щеку, Пэнси сжала руку, Тео улыбнулся своей кривой улыбкой и пообещал принести еще круассанов завтра. Рон и Гарри попрощались коротко, но тепло. Драко отошел с Пэнси в угол палаты — она что-то шепнула ему, и он кивнул, бросив быстрый взгляд на Гермиону. Потом вышел с ней в коридор, оставив дверь приоткрытой.

***

Драко вышел из палаты, осторожно прикрыв за собой дверь. Он стоял в коридоре, прислонившись спиной к стене рядом с дверью, и просто дышал. Впервые за много дней — просто дышал. — Малфой. Сейчас на Пэнси Паркинсон была свежая одежда — видимо, она все-таки выбралась в отель переодеться, — но темные круги под глазами никуда не делись. В руках она держала два стаканчика с кофе. Один протянула ему. — Пей. Ты выглядишь как смерть, которую переехал трамвай. Драко фыркнул, но стаканчик взял. Сделал глоток. Обжигающе горячий, крепкий, без сахара — именно так, как он любил. Пэнси всегда помнила такие вещи. — Ты как? — спросила она, присаживаясь на подоконник рядом. Он пожал плечами. Слишком много всего, чтобы уместить в одно слово. Слишком много боли, страха, надежды, облегчения. — Письма сработали, — сказала Пэнси. Не спросила — утвердила. — Она их прочла. — Она плакала, — тихо ответил Драко. — Когда я вошел, она плакала над ними. — Конечно плакала, идиот. — Пэнси закатила глаза, но в этом жесте не было злости. — Ты написал ей четыре чертовых письма, пока она была в коме. Признался во всем. Рассказал о работе. О том, что боялся. О том, что любишь. — Она помолчала. — Это... это было правильно. То, что ты сделал. Драко посмотрел на нее. В полумраке коридора ее лицо казалось бледным, осунувшимся, но глаза — глаза были живыми. — Ты молодец, — сказала Пэнси просто. Без иронии, без сарказма, без привычной колкости. Просто сказала, как факт. — Я горжусь тобой, придурок. Он усмехнулся — коротко, устало. — Спасибо, Пэнс. Она кивнула, принимая благодарность. Они помолчали, глядя в пустой коридор. Где-то вдалеке слышались шаги медсестер, тихий звон склянок с зельями: больница жила своей жизнью. — Как там... Теодор? — спросил Драко, не глядя на нее. — Вы с ним…? Пэнси замерла на секунду. Потом уголок ее губ дрогнул в той самой, фирменной улыбке — чуть насмешливой, чуть снисходительной, но с такой теплотой внутри, что Драко сразу все понял. — Все хорошо, — ответила она. Коротко, но в этом «хорошо» помещалась целая вселенная: и двадцать одно письмо, и разговор в скверике у фонтана, и слезы, и смех, и обещание, что на этот раз у них получится. Драко кивнул. Он знал это «хорошо». Знал, сколько за ним стоит. Знал, потому что сам сейчас жил в таком же. Пэнси вдруг подалась вперед и толкнула его в плечо: по-дружески, любя, с той особенной, слизеринской нежностью, которая никогда не выражалась в словах, только в таких вот жестах: толчках, шутках, прикрытых глазах. — Рада за тебя, Малфой, — сказала она. — Правда. — Я знаю, — ответил он. — Я тоже за тебя рад. Она допила свой кофе, смяла стаканчик и отправила его точным движением в урну в конце коридора. Пэнси уже развернулась, чтобы уйти, но на секунду задержалась. — И знаешь, Малфой? — Она обернулась через плечо. — Ты тоже настоящий. С ней. Я тебя таким никогда не видела. Так что... не облажайся. Он улыбнулся — по-настоящему, широко, почти счастливо. — Постараюсь.

***

Гермиона осталась одна на несколько минут — ровно настолько, чтобы перевести дух и подумать о том, как странно устроена жизнь. Всего три месяца назад она и не думала о Париже, а сейчас… Дверь снова открылась. Блейз Забини вошел в палату тихо, почти бесшумно — так, как умел только он. На нем была простая рубашка, темные брюки, волосы слегка растрепаны — для Блейза это было равносильно катастрофе. Он подошел к кровати, сел на стул, который только что освободил Гарри, и положил руку поверх ее. — Прости, — сказал он. Тихо, серьезно, без тени своей обычной, ослепительной улыбки. — Прости, что не сказал. Гермиона посмотрела на этого человека, который был рядом все эти годы: то враг, то друг, то просто странное присутствие на периферии ее жизни, который знал, молчал, но не со зла — из верности, из страха, из сложной, запутанной дружбы с Драко. — Я понимаю, — ответила она, сжимая его пальцы. Блейз выдохнул — с облегчением, с благодарностью. — Салазар, Грейнджер, — сказал он, и в его голосе впервые за долгое время проскользнула та самая, привычная теплота. — Ты нас всех так напугала. Она усмехнулась, несмотря на боль. — Что бы ты делал без меня? Кто бы спорил с тобой, вспоминая то, как мы спорили еще в Хогвартсе? Блейз фыркнул. — Мои теории абсолютно обоснованы. — Они пахнут отчаянием маггла, пытающегося объяснить природу молнии. Он улыбнулся — наконец-то, той самой настоящей улыбкой. — Рада видеть этого… олуха? — Умирала без него, — честно ответила она. — В прямом смысле. Блейз сжал ее руку, потом поднес к губам и поцеловал — легко, почти невесомо. — Отдыхай, — сказал он, поднимаясь. — Мы еще поспорим. Обещаю. — Жду с нетерпением. Он вышел так же тихо, как вошел, и Гермиона осталась одна. Гермиона чувствовала, как тело понемногу возвращается к ней. Это было странное чувство — словно она заново училась существовать в собственной коже. Следующем гостем в ее новой обители стала Луна. Она вошла так, как умела только она: бесшумно, плавно, будто не шла, а плыла по воздуху. На ней было легкое платье цвета морской волны, в волосах — пара живых светлячков в крошечных сетчатых капсулах. За ней, чуть смущаясь, вошел Рольф Саламандер. — Гермиона, chérie, — мягко сказала Луна, присаживаясь на край кровати. — Tu es réveillée. C'est merveilleux. Гермиона улыбнулась ей — этой странной, светлой девушке, которая всегда видела мир иначе, чем все, и которая никогда не переставала удивлять. Рольф стоял чуть поодаль, явно чувствуя себя не в своей тарелке. Сейчас в его глазах было что-то похожее на вину. — Гермиона, — начал он, делая шаг вперед. — Я... я должен тебе кое-что сказать. Она посмотрела на него внимательно, ожидая. — Я ничего не знал, — выпалил он. — О Кэтрин. О том, что она... чтó она делала. Я знал, что моя бабушка, Тина, была в ссоре с матерью Кэтрин. С Куинни. Но мне никто не говорил почему. Я думал, это просто семейные дрязги. Я не знал, что Куинни была связана с Гриндевальдом. Я не знал, что Кэтрин... — Он запнулся, сжал кулаки. — Мне так жаль. Если бы я знал, если бы я мог что-то сделать... — Рольф. — Гермиона остановила его мягко, но твердо. — Ты не виноват. Никто не знал. Она была слишком хороша в том, чтобы прятаться. Рольф выдохнул — с облегчением, с благодарностью. — Спасибо, — тихо сказал он. — Спасибо, что не винишь меня. Он кивнул, потом наклонился и осторожно пожал ее руку. — Поправляйся, — сказал он. — Луна останется с тобой.  Он вышел, и они остались вдвоем — Гермиона и Луна. Луна сидела молча, глядя на нее своими большими глазами, в которых отражался весь мир — такой, каким видела его только она. — Il est rentré à la maison, — сказала она наконец. — Le dragon. Гермиона улыбнулась. Только Луна могла говорить о Драко Малфое, как о сказочном существе, вернувшемся в свое логово. — Oui, — ответила она. — Il est rentré. — Je le savais, — кивнула Луна. — Les dragons trouvent toujours leur chemin vers ceux qui les aiment. Она помолчала, потом наклонилась и поцеловала Гермиону в щеку: легко, как дуновение ветра. — Теперь ты можешь отдохнуть в полной мере, — прошептала она. — Дракон тебя охраняет. И вышла, бесшумно, как призрак. Гермиона закрыла глаза. Мысли путались, усталость наваливалась тяжелым одеялом. Она чувствовала, как заживают раны, как возвращается сила, как сердце бьется ровно и спокойно. И в этом спокойствии, в этой тишине, она провалилась в сон.

***

Гермиона проснулась от тепла. Оно разливалось по всему телу: откуда-то сбоку, от плеча, от шеи. Она повернула голову и увидела Драко. Он лежал рядом, на той же узкой больничной койке, уткнувшись носом ей в шею. Рука его лежала на ее талии — легко, но собственнически, дыхание было ровным, глубоким — он спал. Спал по-настоящему, впервые за много дней, судя по темным кругам под глазами, которые даже во сне не исчезли. Гермиона смотрела на него и чувствовала, как внутри разливается то самое тепло, которое она так долго искала, то, что не могли дать ни работа, ни друзья, ни даже самые лучшие целители. То, что было только у него. Она сделала глубокий вдох. Легкие наполнились воздухом легко, свободно, без боли. Она могла дышать. Сердце билось ровно, сильно, уверенно. Рядом с ним. Она осторожно, боясь разбудить, подняла руку и провела пальцами по его волосам — светлым, мягким, чуть влажным после душа. Он что-то пробормотал во сне, прижался к ее шее теснее и затих. Гермиона улыбнулась в темноту больничной палаты. За окном шумел Париж, рядом дышал он — живой, настоящий, ее.  — Дом, — прошептала Гермиона. — Ты и есть мой дом. И закрыла глаза. Сердце билось. Она могла дышать. Все было хорошо.