He knows

Гидре не нужно знать, что Зимний солдат никогда не был под их контролем. Гидре не нужно знать, что Зимний солдат помнит всё и всегда. А Зимний солдат помнит. Нет. Не так. Баки Барнс помнит. Баки Барнс помнит и сам убивает маленькую девочку, дочку политика. Баки Барнс помнит и терпеливо переживает процедуру за процедурой. Баки Барнс помнит и разбивает череп Говарда Старка железным кулаком. Баки Барнс помнит и, тайком, с любовью смотрит на маленькую рыжеволосую девочку, такую хрупкую и красивую, но неимоверно сильную и смелую. Баки Барнс помнит и ласково кличет девочку «Наташенькой», обещает, что когда-нибудь всё станет лучше, когда никто из кураторов не видит. Он то знает, не станет. Баки Барнс помнит и незаметно подстраивает шанс на побег для этой маленькой, еще не повидавшей мир, но уже им обиженной, женщины. Она никогда не узнает. Он никогда об этом не расскажет, не ей. Не сможет. Баки не плачет. Нет. Даже если очень хочется. Он не сбрасывает этот чёртов намордник и не выдирает глотку Золе, Карпову или Пирсу, или любому другому обработчику или учёному, возомнившему себя богом, имеющим право вершить чужие судьбы. Он молчит, слушается, погружается в крио, и ждёт, ждёт, ждёт. Ждёт долго, считая каждую бесконечную секунду, ждёт момент, когда железная рука наконец остановит родной вибраниумный щит, а он посмотрит в глаза ему. Стиву. Будто спрашивая: «Ты гордишься тем, кем я стал?», - и читая в чужих, родных ответ: «Не ты один, Бак, не ты один». Но он не останется. Уйдёт. Скроется в темноте. Чтобы встретится с ним вновь, прострелить плечо рыжей, получить пинок от крылатого, но успеть спросить Стива: «Ты ещё помнишь, родной?», - пока вслух будет произнесено совсем иное: «Кто, чёрт возьми, такой Баки?», - на совсем не удивленный, полный надежды, оклик. Чтобы получить в ответ еле заметный жест кистью - родной, помнит. Но Баки не останется. Исчезнет. Исчезнет в дыму. Чтобы, играя в дурака, вновь спросить Пирса: «Человек на мосту, кто он? Я знал его», и вновь получить хлёсткую пощёчину, которая не сравнится ни с одним из пережитых им экспериментов в жестокости. Это даже не обидно, просто неприятно. Обидно снова сидеть на стуле и выть от боли, зная, что этот убийственно сильный заряд электричества ничего не изменит, и он будет помнить. Всё ещё. Хеликерьеры рушатся, но кажется, что рушится мир, когда он вновь и вновь опускает железную руку на лицо Стива. Сам. Осознанно. А этот придурок, прям как тогда, ярко улыбается, несмотря на боль, а в его глазах читается лишь «люблю, люблю, люблю», «от тебя и удар - поцелуй», «люблю». От этого ещё больнее, но так лучше, так реальнее, так становится ясно - родной, помнит. Стив, как и он сам, наверное, помнит всё, с рождения помнит: мой друг, с которым я ещё не знаком, - Зимний солдат, но это поправимо. Нет, не то что он Зимний солдат, а то, что они незнакомы. Потому что важно только одно: они любят, они помнят, они рядом, они есть друг у друга, даже когда тело Стива принимает в себя шестую пулю на грёбаном хеликерьере. Стив провожает на войну, и смотрит в глаза, как бы больно ни было, как бы стыдно ни было, как бы не хотелось всё переиграть или опустить взгляд. Чтобы Баки помнил - он не один, чтобы Баки видел - он любим. Чтобы продолжал бороться до встречи в Бухаресте, чтобы солгал, что «читал о нём в музее», пока глаза будут говорить своё: «помню, люблю, доверяю»; чтобы, не сговариваясь, вновь вступить в бой, работая как единый, совершенный механизм, и быть пойманными и привезёнными на допрос. Баки кажется, что рано или поздно он заработает себе раздвоение личности, настолько хорошо он научился переключаться с режима человека на Зимнего. И нет, код не работает: он стреляет в лицо Старка сам, сам душит Наташеньку, бросив её на хлипкий стол, сам поднимается к вертолету, и еле сдерживает тревогу, когда лопасти проходят в сантиметрах от тела Стива, от того, чтобы нашинковать его на куски. Сбросить маску - нельзя, они на публике: есть правила. Но глаза говорят достаточно - Стив понимает. Он вытаскивает Баки из реки и заковывает руку промышленным прессом, чтобы спросить неловкое: «С каким Баки я сейчас разговариваю?», - будто сейчас вообще есть другой Баки. Стив знает об этом: в его глазах столько сожалений и извинений, что это физически больно, но Сэм рядом, и Баки послушно отвечает: «Твою мать звали Сара…», - а глаза говорят другое: «Ты не виноват, Стив, мы оба это знаем». Драка в аэропорту бесполезная и утомительная. Сэм шутит те же шутки, неловкий паучок Питер бесконтрольно болтает, Ванда, боже, бедная Ванда, ещё не знает, что её ждёт, а Наташа позволяет им уйти. Роуди падает. Роуди виноват в этом сам. Старк стреляет в извиняющегося Сэма, хотя тот вообще не должен за это извиняться. Клинт корчит недовольную рожу, когда их вяжут люди Росса. Баки знает об этом только с чужих слов и не выключенных коммов. Они на квинджете одни, и Стив наконец-то обнимает его. Они выкидывают бесполезные передатчики и, поставив самолет на автопилот, здесь же сплетаются телами, не в силах выразить эмоции на словах. Прикосновения жёсткие, прикосновения нежные, прикосновения лёгкие, прикосновения цепкие - они извиняются за всю боль, они убеждаются, что всё реально, они оплакивают всё потерянное и обещают невыполнимое. Ни Стиву, ни Баки не нужно напоминать, что будет дальше. Баки сжимает плечо Стива до хруста, отрезвляет болью, и, безмолвно глядя прямо в глаза, заставляет запомнить: Старка убивать нельзя. Стив хмурится, до крови кусает губы, но кивает. Он понимает, они оба понимают. Это некрасиво, это неприятно, это больно - датчики на его руке, вернее, её остатке, продолжают плавиться. Стив смотрит яростно. Стив дерётся, как берсерк. Он заносит щит над головой Тони, готовится продавить шею - злостно, медленно, не отсекая, а работая давлением, чтобы тот почувствовал, как ломается каждая кость. Баки хватает его за плечо и ловит его взгляд - Стив рассекает щитом реактор, питающий костюм. Они выходят из бункера победителями, но они как всегда проиграли. Не бой, нет. Сражение, сражение с судьбой. Т’чалла извиняется, и они просят его позаботиться о Старке, вернее, Баки просит. Как и раньше. Потому что Стив слишком горд, чтобы признать, что поддался ярости: его убийства, если он действительно хочет убить, - всегда чистые, мгновенные, не ради боли, а ради самой смерти. Он корчится от отвращения к себе, и Баки ничем не может ему помочь: с ними Т’чалла. Стив плачет всю ночь перед погружением Баки в крио. Он единственный, кто знает, что коды бесполезны, он единственный, кто будете скучать по Баки и действительно заботиться о нём. Баки виновато поджимает губы: его не будет целый год, снова, пока Стив будет мучаться в одиночестве. Друзья Стива - не те, они не поймут без слов, а сказать им вслух не сможет ни один из них. Реабилитация привычная, ответы знакомые, козы мягкие. Баки плевать на отсутствие у него выбора в прошлом и символизм, связанный с его металлической рукой, он хочет её обратно, потому что без неё банально не удобно. Но он не может сказать об этом вакандцам. Стив тоже не может. Они урывают как можно больше времени вдвоём до самого звонка Брюса. Они снова играют, снова лгут, но глаза - зеркало души, и они видят в друг друге то, что важно. Баки понимает, какого это, не иметь того, кто поймёт, когда так к этому привык, даже когда Стива нет рядом всего две недели. Ему возвращают руку, его называют Белым волком и готовят к бою. Честно, он не чувствует себя готовым даже немного, и он ни капли не чувствует себя Белым волком, как его кличут местные: потому что Стива нет рядом, потому что они не понимают. Баки Барнс, Зимний солдат, Белый волк - неважно, кто он. Важно одно: Стив помнит его, и на какой-то миг ему действительно кажется, что это единственное, что вообще важно. Стив обнимает его крепко, до хруста костей. Другие, кажется, не замечают. Они думают, что Стив соскучился по нему за две недели разлуки. Они считают их сентиментальными стариками. Но для них, для них со Стивом, это другое: дело не в том, что они скучали; больной от разлуки взгляд, касание - это их признание, признание в глазах другого: он помнит, он с тобой. Рассыпаться в пыль почти утешительно, но ровно до того момента, как он замечает искренние слёзы в глазах Стива. Баки исчезает с его именем на губах, видя, какую трещину открывает в чужой душе. Снова. Возвращаться прямиком в бой - неприятно, собираться по частям - неприятно, неприятно не иметь возможности подойти к человеку, который чуть не сошел с ума от разлуки. Неприятно для Баки, потому что для него прошло две секунды. Для Стива - душераздирающе. Но время не ждёт, и они сражаются, сражаются, сражаются, пока враги не рассыплются в прах, а грудь Тони Старка не поймает последний вздох после щелчка. Уборка неприятная, похороны тяжёлые, тяжёлый и взгляд Ванды на них двоих, пока её глаза сияют красным. Она уходит с похорон в слезах, но только Баки и Стив знают, что дело не только в смерти Тони и Наташи. Стив должен вернуть камни и мьёльнир. Вселенной на самом деле плевать, что он не хочет. Сэм и Брюс шутят и улыбаются перед отправлением. Стив улыбается в ответ уголками рта - его глаза печальны. Баки утешает как может, а может только взглядом и объятиями, которые значат больше всех слов, которые он не может сказать. Он не знает из-за чего, но знает, что Стив не вернётся. Не сможет вернуться. Быть одному больно, но, в отличие от Стива, для него пройдёт всего два месяца. Старый Стив передает щит Сэму. Его взгляд на Баки сочувствующий и извиняющийся. Сэм спрашивает про некую «неё», которой не существует, и, получая ответ, подтрунивает и веселится, не замечая, что лицо старика не веселится вместе с ним. Через два месяца старый Стив умирает. Баки просыпается на руках матери, а на дворе 10 марта 1917 года. Он кричит, как и все новорожденные, но, в отличие от них, только потому, что он знает.