Зона турбулентности

      Неделя прошла как в тумане.       Утро начиналось по одному и тому же сценарию. Я заставлял себя подниматься с постели, шёл в душ и подолгу стоял под обжигающими струями воды, пока кожа не начинала гореть; потом был бег на дорожке до тупой боли в боку, лишь бы вытрясти из головы лишние мысли, а затем — снова душ; на этот раз ледяной. Ритуал стал единственным способом заставить этот механизм — моё тело — взбодриться.       После я неизменно оказывался в мастерской.       Я застывал посреди комнаты, не в силах отвести взгляд от триптиха. Смотрел на него и чувствовал себя абсолютно беспомощным. Что мне с ним делать? Закончить? Но Том пропитал собой каждую нить холста, просочился в саму структуру мазков. Казалось, если я прикоснусь к картине кистью, коснусь его кожи. В таком случае уничтожить? Выбросить?       Это ощущалось как вандализм над собственной душой.       Единственное, на что меня хватило в один из таких дней, — подойти к стопке чистых холстов в углу. Руки действовали сами по себе, выбирая подрамник. Он был точно такого же размера, как и предыдущие три. Один в один.       Я с глухим стуком водрузил его на свободный мольберт в конце ряда.       Четвертая картина — теперь она завершала композицию, слепя глаза белизной. Та самая правдивая деталь: финал нашей истории. Разрыв.       Я застыл перед ним. В голове не было ни одной мысли о том, как изобразить соскальзывание руки с моего плеча и уход в тень. Я просто смотрел на холст, ощущая себя таким же незавершённым, и возвращался к предыдущим, но не мог завершить и их: не мог смотреть в нарисованные глаза Тома и не содрогаться изнутри; не мог рисовать цветы и не испытывать безрассудное чувство ностальгии…       Какой же я, блядь, дурак.                     

***

             Я валялся как выброшенная на берег медуза. Телефон в руке казался тяжёлым, но я не выпускал его, раз за разом перечитывая наш последний диалог. На моё краткое «Спасибо за галерею» Том ответил столь же лаконичным «Пожалуйста». И всё.       Пальцы сами начали набирать текст:       «Я ещё не подписал бумаги, потому что у меня нет времени на юридическую волокиту».       Стёр. Слишком жалко. Будто я оправдываюсь. Набрал снова, стараясь звучать по-деловому:       «Меня не устраивает причина в заявлении. Поменяй «неверность» на «неподобающее поведение»…»       И снова стёр. Какая, к чёрту, разница, что он укажет, если итог один?       А потом меня занесло. Тот сраный момент на «русских горках», когда желудок ухает вниз, а ты понимаешь, что уже ничего не контролируешь. Я поднял камеру и сделал фото коленей: драные рабочие джинсы в пятнах краски, оленьи шерстяные носки — мама связала в порыве очередной «развивающей» активности.       Отправил. Прямо как раньше, когда мы обменивались всякой чепухой.       Сердце пропустило удар, а потом заколотилось в горле. Палец завис над кнопкой «удалить у всех», но в голове всплыли признания во время терапии. Я не хотел снова прятать следы порывов: чтобы он видел, что я удалил. Поэтому закрыл чат и отбросил телефон на подушки, как ядовитую змею.       Тут же раздался звонок.       Я вздрогнул, задерживая дыхание.       Неужели? Неужели набрал сразу, как только увидел? Кровь зашумела в ушах, и я схватил мобильный, даже не глядя на экран…       — Да? — выдохнул сипло.       — Не отвлекаю? — голос Симуса стал ведром ледяной воды.       Я прикрыл глаза. Эйфория сменилась раздражением.       — Привет, Симус. Что-то срочное?       — Просто хотел узнать, как дела. Кураторы уже обрывают мне телефон. Думаешь, к весне мы будем готовы к новой выставке? Как прогресс?       Раздражение мгновенно превратилось в злость. Я сел, впиваясь пальцами в обивку.       — Я тебе что, дойная корова? Машина, которая должна штамповать холсты по расписанию? Мне тоже нужен отдых! Я только что…       — Эй, полегче! — Симус явно не ожидал такого отпора. — Я ничего такого не имел в виду. Если хочешь — хоть снова лети на этот остров, я просто держу руку на пульсе. Хотя удивлён…       Ну конечно.       Он ничего не знал.       — Всё, Симус, мне пора.       Я отключился раньше, чем Симус успел вставить хоть слово. Взгляд тут же метнулся к экрану — новое уведомление. В чате висело ответное изображение: снимок фикуса в дорогом керамическом горшке, а на заднем плане угадывалась обстановка офиса.       В груди что-то странно-болезненно встрепенулось, и злость тут же заглохла. Я уткнулся лицом в подушку, пока меня буквально разрывало от противоречий. Потёрся лбом о мягкую ткань, повёл плечами и шумно выдохнул, мысленно влепляя себе затрещину.       Нужно было очнуться… Перестать.       Вместо этого, повернув голову, я вытянул руку и сфотографировал запястье. На нём тускло блестел один из тех браслетов, что он подарил мне на какой-то из праздников. Тяжёлое плетение, которое осталось в шкатулке — одно из немногих.       Я нажал «отправить» и замер, не сводя глаз с индикатора «в сети». Телефон завибрировал в ладони почти мгновенно. Пришёл очередной снимок. Рука Тома лежала поверх клавиатуры ноутбука. Длинные пальцы, аккуратные ногти, сетка вен… Я нервно облизнул пересохшие губы, жадно разглядывая снимок. Резко перевернулся на спину, елозя по дивану и мысленно завывая от собственной беспомощности. Что я творю? А он? Зачем он отвечает, блядь?       Азарт смешался с отчаянием. Я быстро сделал ещё одно фото — кусок стены с наброском, который, я знал это точно, никогда не станет полноценной картиной, и отправил, затаив дыхание.       Ответ пришёл через минуту.       На снимке также была стена, и на ней висели те самые картины, которые я написал для его квартиры. Символ надежды на воссоединение для чужой пары, которой не существовало.       В горле встал ком. Я сглотнул; по щекам разлился жар, и пальцы быстро застучали по стеклу экрана.       Гарри: Зачем ты мне отвечаешь?       Том: А ты зачем мне пишешь?       Я покусал щёку изнутри, глядя в потолок, и снова сфокусировался на тексте.       Гарри: Мне скучно.       Гарри: А тебе скучно не бывает.       И замер, сверля взглядом экран. Секунды тикали. Индикатор «печатает…» так и не появился. Том замолчал, и от этой тишины мне стало горько.       Я отбросил телефон на другой конец дивана и закрыл лицо ладонями.       Бред. Какой же это абсолютный, беспросветный бред.              

***

             Неожиданно — то есть без предупреждения, а я ведь мог быть где-нибудь — приехала мама.       В дверях она возникла как само воплощение жизни: в ярком пальто, с румянцем на щеках и коробкой в руках, от которой на всю прихожую потянуло умопомрачительным ароматом яблок и корицы. В глазах застыла решимость вытащить меня из того болота, в котором я так усердно плескался.       — Привет, дорогой, — она звонко чмокнула меня в щёку и, не дожидаясь приглашения, решительно проследовала на кухню. — Подумала, что такой пирог опасно доверять курьерам — ещё перетряхнут, и приедет пюре. Ты ведь ещё не завтракал?       — Нет, — честно признался я, плетясь следом.       Пока мама по-хозяйски заваривала чай и расставляла тарелки, её взгляд зацепился за стопку журналов на кофейном столике. Она выудила свежий выпуск «The Canvas» и всмотрелась в разворот с очерком о моей выставке.       — «Триумф искренности в центре Нью-Йорка», — прочитала она вслух с гордостью, тем не менее не лишённой лёгкой грусти. — Гарри… мне ужасно жаль, что нас с отцом не было рядом. Мне бы так хотелось увидеть, как ты стоишь в центре этого зала, а весь мир — буквально весь мир — смотрит на твои картины.       Я смотрел на неё, и внутри что-то предательски дрогнуло. Весь этот успех сейчас казался каким-то картонным, не имеющим отношения к реальности, в которой я не мог разобраться даже с собственными эмоциями.       — Так уж и весь мир, — выдавил я улыбку. — Всё нормально, мам.       Подошёл и просто обнял её, уткнувшись носом в волосы.       В её объятиях обычно становилось тише, спокойнее и даже как-то легче. Словно она всегда дарила мне чёткое ощущение почвы под ногами, и сейчас я замер в попытке ощутить, как напряжение уходит и затихает блядский звон. На мгновение я испытал что-то сродни эйфории во время переписки с Томом, но она бесследно испарилась, сменившись неясной тяжестью. Моё состояние напоминало комнату, полную эха: отголоски эмоций метались внутри, отражаясь от стенок и создавая какофонию.       — Так, — мама отстранилась и внимательно посмотрела в глаза. — Планы на сегодня такие: мы идём гулять. Пройдёмся по магазинам, купим какую-нибудь ерунду, просто встряхнёмся.       Мне не хотелось никуда идти. Совсем. Хотелось запереться в мастерской, сесть перед чистым четвёртым холстом и ждать, когда пустота внутри наконец превратится в какой-то ответ. Но спорить с мамой — занятие заведомо проигрышное.       — Ладно, — выдохнул я, сдаваясь. — Дай мне десять минут.       — Двадцать, — парировала она, пододвигая ко мне тарелку. — Потому что сначала ты нормально позавтракаешь.        И передо мной приземлилась дымящаяся чашка чая и кусок пирога.                     

***

                    Мама сразу потянула меня в Hatchards. Это было наше место — ещё с тех времён, когда я был ребёнком и мы могли часами зависать у стеллажей, забыв обо всём на свете.       — Посмотри на это издание, Гарри! — она выудила неподъёмный кирпич по истории итальянского Возрождения. — Кажется, у тебя такого ещё нет.       Я послушно листал страницы, разглядывая репродукции. Мама что-то оживлённо рассказывала о технике сфумато, явно пытаясь зацепить мой «профессиональный интерес», спровоцировать на спор, как это всегда бывало раньше. Я улыбался, когда она в порыве энтузиазма чуть не снесла стопку путеводителей, и даже чувствовал слабые искры тепла от её непосредственности. Но это тепло не пробивало броню. Оно просто скользило по поверхности моей «замороженности», как солнечный зайчик по ледяной корке.       Это неправильно. Так не должно было быть.       Я купил ей книгу и ещё пару альбомов для себя — лишь ради того, чтобы увидеть, как радостно блестят её глаза. Но внутри всё равно продолжало метаться эхо. Каждый раз, когда взгляд цеплялся за слова вроде «великий союз» или «муза», меня прошивало фантомной болью.       Затем был парфюмерный отдел. Мама увлечённо тестировала новые цветочные композиции, подсовывая мне под нос блоттеры один за другим.       — Слишком приторно, — морщился я. Или: — Слишком резко.       Пока она о чём-то допрашивала консультанта, я прошёлся вдоль рядов. Взгляд зацепился за флаконы странной формы, похожие на произведение искусства. Я взял первый, напоминающий тотем, покрытый мхом, и брызнул на полоску бумаги, тут же замирая.       Сухие листья, кофе, замша, влажный камень…       Меня буквально накрыло им. Я вздрогнул, едва не выронив чёртов флакон. Ко мне тут же подлетел консультант с профессиональной улыбкой:       — Вам помочь?       — Нет… Хотя да. Что это за аромат?       — Это новинка от Relic. Называется «Stonevault».       Сам не зная зачем, я прыснул на кожу и вжался носом в запястье, зажмурившись. Не совсем то, будто баланс слегка нарушен, но… какого чёрта?       — Тебе что-то понравилось? — Мама возникла рядом так внезапно, что я чуть не подпрыгнул.       — Нет.       Флакон вернулся на полку.       Наверное, я совсем головой тронулся.       — Если желаете, я могу вам что-нибудь подобрать? — не унимался консультант.       — Нет, спасибо. Ничего не нужно.       — Гарри, тебе нехорошо? — мама обеспокоенно заглянула мне в лицо.       — Просто голова немного кружится от обилия запахов. Пойдём дальше?       Она кивнула, никак не прокомментировав случившееся.        Мы вышли на улицу.       Прохладный воздух на мгновение приглушил тяжесть аромата, но стоило ветру стихнуть, как тот снова запульсировал на запястье. Словно невидимая рука Тома, считывающая мой пульс.       — Давай заглянем сюда, — она потянула меня в просторный бутик на Карнаби-стрит.       И решительно зашагала между рядами.       — Посмотри, какой глубокий горчичный! Или вот этот… — она вытянула джемпер цвета терракоты. — Тебе пойдёт, Гарри.       Я послушно взял вещи. Пакет из книжного слегка оттягивал руку, но настоящая тяжесть была сосредоточена в одной точке на коже: там, где ощущался этот чёртов аромат.       В тесном пространстве примерочной аромат расцвёл с новой силой. Он мгновенно заполнил кабинку, вытесняя запах новой одежды и чистящих средств. Я стоял перед зеркалом, не в силах даже начать раздеваться. Рука сама собой поднялась к лицу.       Я резко уткнулся носом в запястье. По коже мгновенно пробежали колючие мурашки. На мгновение реальность поплыла: я словно вновь замер в его кабинете, прижатый к краю стола, чувствуя дыхание у самого уха.       Почему всё до сих пор именно так?..       Это было до тошноты глупо.       Я должен был развить грёбаную аллергию на этот запах, бежать в туалет и оттирать кожу с мылом, пока не исчезнет последний след. Вместо этого стоял и дышал им, как утопающий — отравленным воздухом.       — Гарри? Ты там не уснул?       Я резко отпрянул от собственного запястья, как вор, застигнутый на месте преступления. Трясущимися руками стащил водолазку и натянул через голову джемпер.       Стоило показаться, как мама замерла, сложив руки на груди. Оглядела меня с ног до головы.       — Ну как? — спросил я, и сам удивился тому, как глухо прозвучал голос.       — Цвет потрясающий, — тихо сказала она, подходя ближе, и потянулась, чтобы поправить воротник. — Но ты… Тебе неудобно? Колет, что ли?       — Мне отлично, мам.       Я заставил себя улыбнуться, но внутри всё ещё дрожало от того короткого прыжка в прошлое.       Она прищурилась, явно не до конца поверив, но решила не давить. Вместо этого протянула мне ещё одну вешалку: мягкий свитер оливкового цвета и тяжёлое пальто песочного оттенка.       — Примерь-ка ещё вот это. Нужно посмотреть, как пальто сидит в плечах.       Я послушно вернулся в кабинку; штора захлопнулась. Оливковая шерсть была чертовски приятной на ощупь, но когда я натягивал свитер через голову, рукав снова чиркнул по лицу, обдавая новой волной суррогата. Я замер, на секунду закрывая глаза.       Это было лишь жалкой иллюзией. Ни одни духи не способны сымитировать естественный запах феромона, его уникальный коктейль, и всё же дыхание стало глубже, а пульс участился. Я тряхнул головой, прогоняя наваждение, и накинул пальто.       Когда я вышел наружу, мама одобрительно кивнула, обходя меня кругом и поправляя лацканы.       — Прекрасно, Гарри. Берём.       — Кажется, лимит примерок на сегодня исчерпан, — заметил я, косясь на пару висящих вешалок. Она приподняла брови, готовая возразить. — Лучше пойдём в другой магазин, и ты сама что-нибудь примеришь.       Мама некоторое время пристально смотрела на меня, а затем — к облегчению — кивнула.       Мы направились к кассе. Я потянулся за бумажником, но мама решительно перехватила мою руку, выставляя вперёд свою карту.       — Мам, твой сын уже давно не школьник, вообще-то.       — И что с того? — она одарила меня тем самым взглядом, против которого в нашей семье никогда не было приёма. — Я имею полное право баловать своего ребёнка. Считай это подарком: для настроения.       Что ж…       Я лишь неловко улыбнулся и отступил, позволяя ей оплатить.       За всё утро она ни разу не произнесла имя Тома. Не спросила, подписал ли я документы, не допрашивала, что я собираюсь делать дальше. Не пыталась вывернуть меня наизнанку, чтобы ухватить боль за ниточку и потянуть за неё, распутав клубок. За что я был ей благодарен. Хотя, возможно, именно это мне и было нужно: её умение быть рядом, помогая увидеть свет в конце тоннеля, не заталкивая меня туда силой.       — Идём? — передала она мне пакет.       Мы перешли в соседний бутик. Пока мама скрылась в примерочной с ворохом одежды, я бесцельно бродил между вешалками, разглядывая ткани и рисунки. Аромат на запястье продолжал настырно шлейфить, заполняя пространство вокруг. Я снова — уже, кажется, в сотый раз за час — уткнулся носом в кожу.       — Тебе так нравится этот запах? — она бесшумно возникла рядом, застёгивая пуговицы свободного кардигана.       — А ты не чувствуешь?.. — спросил, глядя на неё в упор. — Тебе не кажется, что пахнет чем-то… знакомым?       Она подошла ближе, мягко взяла мою ладонь и осторожно вдохнула аромат. Задумалась на секунду, склонив голову набок, будто прислушиваясь к какому-то далёкому звуку.       — Приятный. Глубокий, даже немного суровый… Хотя я такие ароматы не ношу, на тебе он сидит очень органично. Да, в нём есть что-то… знакомое. Какая-то нотка.       Конечно, она не могла знать этот запах так, как знал его я. Настоящий феромон Тома был сложнее, острее, а «Stonevault» оказался лишь бледной копией, разложенной на ноты замши и камня. Но даже эта копия заставляла пульс учащаться.       — Если хочешь, давай вернёмся и купим флакон? — предложила она. — Он удивительно хорошо ложится на твой запах.       Я неловко усмехнулся и покачал головой, пряча руку в карман.       — Нет. Не стоит. Одного раза вполне достаточно.       Чтобы поскорее сменить тему, я указал на манекен у окна, на котором было надето элегантное платье цвета морской волны.       — Может, примеришь вот это? Тебе точно пойдёт.       Мама засмотрелась на него, а мой взгляд невольно скользнул вглубь зала. Там, у больших зеркал, стояла пара омег — мужчина и женщина. Они о чём-то весело спорили, выбирая шарф, и то, как они касались друг друга, как обменивались короткими, понятными только им взглядами, не оставляло сомнений: они были парой.       В голове мелькнула шальная мысль: а может, мне просто сменить ориентацию? Тогда и сравнивать будет не с кем.       Я невольно хохотнул от нелепости этой идеи. Мама тут же обернулась.       — Что такое?       — Мам… а как бы ты отнеслась, если бы я вдруг начал встречаться с омегой? — спросил я задумчиво.       Её взгляд мгновенно стал серьёзным, но в то же время выражение лица оставалось мягким.        — Пока ты счастлив, Гарри.       Она не закончила фразу, но я и так услышал её продолжение.       Сейчас это слово — «счастье» — казалось мне каким-то экзотическим фруктом, вкус которого я вновь хотел распробовать, но вместо этого безнадёжно забыл. С самого декабря я жил призрачной надеждой: стоит Тому исчезнуть, перестать отравлять мою жизнь своим присутствием, и я наконец-то обрету покой. Теперь же я был волен строить будущее, пусть и на руинах прошлого, но почему-то с каждым днём всё больше погружался в ощущение, будто счастье, вместо того чтобы стать обещанием, напротив, ускользало как песок сквозь пальцы. Я даже не нарисовал ничего за это время, хотя, казалось бы, тоска отличное топливо.       — Я писал ему, — признание сорвалось с губ прежде, чем я успел его обдумать.       Мама снова скрылась за плотной шторой примерочной.       — И о чём вы говорили, Гарри? — спросила она без тени осуждения.       — Мы не говорили. Точнее… я послал ему фото. Как мы раньше делали, когда всё было хорошо… — я запнулся, разглядывая носки своих ботинок. — И он ответил тем же. Мы обменялись тремя снимками. Каждый.       — А дальше?       — Я спросил, зачем он мне отвечает, а он спросил, зачем я ему пишу. Я сказал, что мне скучно… и сказал потом, что ему скучно быть не может по определению. Как-то так. Но он больше ничего не ответил.       Я тяжело вздохнул.       — Это так глупо, мам. Всё это. То, что я теперь такой… Так себя чувствую. И по-дурацки поступаю. Шлю ему фотографии коленей и жду ответа, как подросток.       — Ты два года строил свою жизнь на отрицании, а потом ещё несколько месяцев — на открытой войне с ним, — сказала она глуше. — Война — это тоже связь, и очень крепкая. А сейчас наступила тишина. Это нормально, что тебе стало неуютно. Он дал тебе определённость, и тебя это пугает.       — Он меня только запутал. Мы не были ни на каком острове, — наконец сказал я то, о чём мы с ней не говорили. — Всё это время я думал, что он запер меня у себя дома.       — Запер?.. — тут же уточнила мама.       Шторка отъехала, и я увидел её сосредоточенный взгляд.       — Да… Я… То есть в Нью Йорке мы переспали с Эваном. Том звонил мне, когда мы были с ним в отеле, предупреждал не делать этого, грозил последствиями, но я наплевал на всё. Казалось, мне просто необходимо это сделать, чтобы почувствовать — я не обрёчен. И я сделал. А последствия не заставили себя ждать: он сказал, что я буду сидеть с ним дома, пока он исправляет мои «ошибки». Хотел откупиться от Эвана.       — Минутку, Гарри… — она нахмурилась, и складка между бровей стала опасно глубокой. — Он тебя похитил и запер?..       Блядь…       — Я сам пришёл к нему… Точнее Долохов обманул меня. Я думал, что Том пострадал, и так испугался, что вообще ни о чём другом думать не мог. А когда понял, что это ловушка, и собрался уйти, дверь была уже заперта…       На лице мамы появилось страшное выражение лица — я аж запнулся. Такое, что обычно предвещало тотальную аннигиляцию любого, кто осмелился перейти ей дорогу.       — Подожди, мам, — я заговорил быстрее в попытке сбить градус напряжения. — На самом деле всё… Нет, на самом деле потом дверь оказалась открыта. Теоретически я не был заперт, но мы почти две недели не вылезали из квартиры. Он не то чтобы держал меня под дулом пистолета… Он просто… создал остров. И ещё мы начали парную терапию. Было два сеанса, и именно это всё окончательно запутало. Мам, мы такие с ним разные…       — Почему ты не позвонил мне? — её голос вибрировал от напряжения. — И что это тогда было за аудиосообщение?       Твою ж мать!       Она приподняла брови, явно ожидая ответ.       — Ну… он отнял у меня телефон. И то сообщение — он подделал мой голос.       Это только всё ухудшило. Она помрачнела так, что аж воздух сгустился. В нос ударил запах феромонов, и я нервно закусил губу.       Неудачное, конечно, место для таких откровений.       — Знаю, мама, — опередил я её гневный вдох. — Знаю, что он поступил как последний мудак. Поверь, я высказал ему это. И не раз.       — И ты сделал абсолютно правильно, что ушёл, Гарри, — отрезала она. — Есть границы, которые нельзя переступать.       Она сделала глубокий вдох, пытаясь успокоиться ради меня, но я видел, как подрагивают её ноздри в гневе.       — Да… Знаю. Но всё, о чём мы говорили на этих сеансах, теперь не даёт мне покоя. Я никогда не думал, что он настолько… закрытый. Мы много чего обсуждали раньше, и мне казалось, что между нами вроде как нет подобных преград: разговоры всегда давались легко. Кроме пары тем, не было такого, чтобы я вдруг не знал, как поддержать беседу, или чтобы он внезапно замолчал. Не знаю, как объяснить.       — Вы легко находили общий язык.       — Да… Что-то вроде. К тому же в постели… он всегда был откровенным в своих желаниях, как и я, — продолжил скороговоркой, чувствуя, как краснеют уши. — Наверное, я по неопытности всё это смешал и думал, что он стоит с душой нараспашку передо мной. Оказалось, что я ошибался: всё это время он пытался отгородиться от меня, словно я какая-то угроза.       — В каком смысле «отгородиться»? — мама внимательно посмотрела на меня.       — Многое замалчивал, в общем.       Мама вздохнула.       — Моё первое впечатление о нём всё-таки было не таким обманчивым, Гарри. Но ты был влюблён, вы оказались истинными… я искренне надеялась, что рядом с тобой он постепенно откроется.       Я невесело усмехнулся.       — Что ж, нам понадобился третий, чтобы он открылся. И то: я будто в замочную скважину заглянул. Но даже этого хватило, чтобы окончательно сбить меня с толку…       Шторка снова задёрнулась. Мама явно продолжала переодеваться, но разговор не прекращала:       — И всё же терапия не дала нужного результата, насколько понимаю, раз он решил всё же развестись. На самом деле, после всего, что ты рассказал… это правильное решение, Гарри.       А внутри в этот момент всё просто взбунтовалось против её слов.       — Я ничего не ответил, когда психотерапевт спросила, поменялись ли мои цели… Вначале я просто хотел, чтоб он услышал меня и отпустил, а он — преодолеть кризис в наших отношениях. Но как?.. Эта дурацкая измена, — не найдя больше слов, я замолчал.       Воцарилась тишина, нарушаемая лишь шорохом ткани и приглушённым гулом улицы за витринами. Через минуту мама снова отодвинула штору, демонстрируя шёлковую блузку глубокого винного цвета. Она выглядела в ней потрясающе. На мгновение я залюбовался, забыв о терзаниях, но когда она снова скрылась, чтобы переодеться, разговор возобновился сам собой.       — Когда тебе было шесть… — донесся её голос, на этот раз какой-то задумчивый, — мы с твоим отцом тоже стали посещать парную терапию.       Сперва мне даже показалось, что я ослышался.       — Я была настроена крайне скептически, — продолжала она, и я услышал отчётливый металлический лязг вешалки о перекладину. — Джеймс тогда очень тяжело переживал смерть твоей бабушки и постоянно ссорился с дедушкой. А я была поглощена реставрацией фресок в старой часовне в Глостершире. Работала in situ, моталась туда-сюда неделями. Твой отец твердил, что всё в порядке, что он прекрасно справляется с тобой и домом. Разумеется, ничего в порядке не было. Мы стали ссориться по пустякам. Он раздражался из-за ерунды, а я не понимала, чего он делает из мухи слона. Вроде всё нормально — и вдруг скандал из-за того, что я отменила подписку на газету, которую он даже не читал. В какой-то момент Джеймс сказал, что мы должны пойти к «специалисту», и я пошла.       Я слушал, затаив дыхание. Родители всегда казались мне монолитом, идеальной парой… Временами даже пугающе идеальной.       — Там я тоже узнала кое-что новое. Оказалось, книга у него не писалась, он всерьёз собирался менять издательство, и всё это наложилось на траур и конфликты с семьёй. Но он не хотел тревожить меня. Знал, насколько важен был для меня тот проект — и для резюме, и лично. Понимал: если скажет, я всё брошу и вернусь. Что я и сделала, в конце концов. Не сразу, конечно, мы пришли к консенсусу, и ему стало легче. Я это к тому, Гарри… твой отец, ты сам знаешь, какой он. Я вообще была удивлена, что он скрыл что-то от меня: он же не умеет хранить секреты, всё на лице написано. Может, для тебя это звучит как кризис, но для нас это была просто кочка на дороге.       Штора отодвинулась, и мама вышла уже в своей одежде, поправляя волосы.       Я не стал спорить, не стал говорить ей, что если двое взрослых людей, любящих друг друга, вынуждены платить кому-то, чтобы просто поговорить, то вряд ли это можно назвать «кочкой».       — Но я это всё к чему, — она прихватила выбранную блузу, кардиган и платье. — Если ты не видишь, как можно вернуть ваш поезд снова на рельсы, не чувствуй за это вины, Гарри.       Я поджал губы, пытаясь собраться с мыслями.       Вина? Нет, вины я точно не чувствовал. Скорее я всё ещё пребывал в ступоре, всё ещё не понимая, почему он внезапно решил на полном ходу спрыгнуть с этого самого поезда.                     

***

      Мы решили пообедать в небольшом уютном ресторанчике.       Мама, стараясь переключить мои мысли на что-то более приземлённое, увлечённо рассказывала последние новости.       — …Петуния вступила в какое-то «Общество маленьких светил», — она иронично изогнула бровь, пригубив вино. — Сказала, что всерьёз намерена отдать малыша на обучение в академию для одаренных детей. И уже жаловалась на Джулиана: мол, тот совершенно не признаёт, что потенциал ребёнка нужно развивать с пелёнок, и не дает ей «спасать его будущее».       Я невольно хмыкнул, представляя эту картину.       — Дай бог Джулиану терпения, если он решил пойти против тёти в вопросах воспитания.       Мама хмыкнула.       — Что ж, может, главное, что ей нравится нянчиться с ним. Не всем бабушкам это по душе, знаешь ли. Правда, как по мне, она перебарщивает, но это уже её дело.       Весь этот ностальгический фон, созданный её рассказами, вдруг вытянул из глубин вопрос, который я раньше никогда не задавал. Не было смысла.       — Мам… ты никогда раньше не спрашивала и не говорила, что хочешь внуков. Ты не хочешь?..       Для меня тема была колючей и неуютной.       — Гарри, я прекрасно понимала, что тебе было не до того, — сказала она. — Да и что изменит моё желание? Детей должен хотеть в первую очередь ты сам. И тот, с кем ты их захочешь. Это не способ угодить родителям.       Я коснулся переносицы. Внутри снова сформировался тяжёлый ком. Запястье, где всё ещё тлел аромат, начало мелко покалывать.       — Кажется… мне было бы легче быть папой-одиночкой, — вырвалось на выдохе. — Думаю, я смог бы потянуть ребёнка и один.       Мама внимательно посмотрела на меня.       — О чём конкретно ты говоришь, милый?       — Об искусственном оплодотворении, — ответил я прямо. — Эван сказал, что ни один альфа не будет чувствовать себя уверенно рядом со мной из-за того, что не сможет сравниться с истинным. Неуверенность начнёт подтачивать любые отношения, и я… В общем, много думал об этом. Среди прочих вещей.       Я ожидал, что она начнет спорить, но мама лишь тяжело вздохнула.       — Это мнение Эвана, Гарри, но это не значит, что его слова — универсальная истина, применимая ко всем альфам на свете. К тому же есть ещё и беты. Да и тебе вовсе не обязательно будет рассказывать будущему партнёру всё, что было в прошлом. Пусть оно там и останется.        В прошлом…       — Но если ты решишься, разумеется, мы тебя поддержим и поможем, Гарри. Один ты точно не будешь.       Я неловко улыбнулся,       — Не то чтобы собираюсь записываться в клинику прямо завтра, — уточнил я на всякий случай и сделал глоток воды. — Просто мысли вслух. Наверное, через пару лет — не раньше.       Мама понимающе кивнула и накрыла мою ладонь своей.       — За это время может случиться целая жизнь, милый. Поэтому не будем загадывать так далеко, ладно?       Я благодарно сжал её пальцы и решил сменить тему, пока мы окончательно не ушли куда-то не туда.       — Так что там за общество «Маленьких светил»? — спросил с лёгкой усмешкой. — Звучит как секта.       Мама рассмеялась.       — Клуб для омег пап и мам, который «поддерживают одарённых детей». Они устраивают семинары по раннему развитию, обсуждают методики Монтессори и, кажется, планируют захватить мир с помощью детей, умеющих считать в уме до миллиона в три года. Это уже мои выводы на основе её слов.       — Но Петуния же ему не мать, — я хмыкнул, вспоминая тёткин напор. — Если только она не решила записать туда и Дадли. Боюсь, для него уже поздновато… До сих пор помню, как мы вступили в ряды бойскаутов.       Мама широко улыбнулась, и в её глазах заплясали весёлые искорки.       — Ты был очень милым «Бобром», Гарри. А Вернон тогда снаряжал Дадли так, будто отправлял его в опасную экспедицию на Северный полюс. Купил ему самую дорогую палатку и фонарь, которым, клянусь, можно было подсветить взлётную полосу в Хитроу.       — Отлично помню этот рюкзак. Он выглядел с ним на спине как черепаха. Мне всё казалось, что он вот-вот опрокинется и будет беспомощно дрыгать ногами, пока мы его не перевернём.       Мы просидели в ресторане ещё час, перебирая нелепые обрывки прошлого. На какое-то время аромат на запястье перестал казаться удушающим и стал частью фона — как шум далёких машин за окном или негромкий гул голосов в зале.       А потом мы пошли в кино.              

***

                    Мы дошли до парковки, и я молча загрузил пакеты с нашими покупками в багажник машины. Мама поправила шарф и внимательно посмотрела на меня.       — Может, всё-таки поедешь со мной? Побудешь у нас пару дней… Отец будет рад, да и тебе смена обстановки не помешает.       Я покачал головой, пряча руки в карманы куртки. Под вечер похоладало.       — Нужно вернуться к работе, мам. Правда. Симус уже начал меня тормошить, а у меня… В общем, работа стоит, — я запнулся, не желая вслух признавать, что вся моя «работа» сейчас — бесконечное самоедство.       Мама всё поняла без слов, но деликатно не стала комментировать мой творческий кризис.       — Хорошо, — она подошла и крепко обняла на прощание. — Только отвечай, когда я звоню, ладно? Серьёзно, Гарри. После откровений про «запертые двери» мне теперь тревожно.       — Обещаю.       Она села в машину, ещё раз глянула на меня через стекло, помахала рукой и плавно выехала с парковки. Я проводил взглядом красный хвост её автомобиля и посмотрел на часы.       Стоило подумать, что бы такого сообразить на ужин. Именно приготовить, а не заказать доставку. Кажется, действительно неплохая идея: занять чем-то полезным и руки, и голову, пока та окончательно не пошла кругом.                            

***

                    — Ещё по одной!       Я опрокинул в себя очередную стопку текилы. Обжигающая жидкость проложила путь по пищеводу, вытравляя на своём пути остатки здравого смысла и ту липкую муть, что копилась во мне. Горло саднило, но этот ожог был хотя бы понятным — не то что фантомная дыра под рёбрами, которая никак не желала затягиваться.       Вокруг пульсировал неон; тяжёлые басы вбивали ритм прямо в солнечное сплетение, заставляя внутренности вибрировать.Толпа напоминала единый, потеющий и извивающийся организм, без лиц и имён — лишь масса тепла и движения. Идеальное место, чтобы исчезнуть… Стать никем.       — Гарри, ты как? — прокричала Гермиона в самое ухо.       Она выглядела обеспокоенной, но я, оскалившись, улыбнулся.       — Отлично!       Схватил её и Рона за руки и потащил в самый центр танцпола. Движения плыли, мир кренился, как палуба во время шторма. Или же, наоборот, всё стало чресчур резким, порывистым, и меня заносило на поворотах. В голове шумело, реальность распадалась на пиксели и смазанные пятна. Это была эйфория, искусственно выжатая из организма ударными дозами алкоголя и децибелами. Грёбаная химия — единственный способ заглушить это проклятое эхо в груди.       Танцуй, Гарри. Двигайся. Если остановишься — услышишь тишину. А в тишине он снова будет тут как тут.       Стоило отдать Гермионе должное: она была права.       — Может, сядем? — спросил Рон, щурясь от вспышек света.       — Лучше танцуем! — проорал я ему в ответ.       И зажигал так, будто от этого зависела моя жизнь. Каждое движение — как попытка вытрясти из себя выматывающую тоску и образы, навеянные ей.       — Ещё! — выкрикнул я, когда музыка сменилась на более агрессивный бит.       И запрокинул голову, подставляя лицо под вспышки стробоскопа. Мне казалось, что свет прошивает тело насквозь, испаряя всё лишнее… всё больное. Я хотел стать белым шумом, пустым холстом… чтобы ни одной грёбаной мысли, ни одного образа не осталось, а было лишь блаженное «сейчас».       Рон что-то кричал, пытаясь подстроиться под мой бешеный темп, его лицо расплывалось в рыжую кляксу. Гермиона кружилась рядом, её ладонь время от времени касалась моего плеча — словно страховочный трос, не дающий мне окончательно улететь в стратосферу. Но мне, чёрт возьми, не нужна была страховка: я жаждал свободного падения.       Я ловил на себе откровенно жадные взгляды — в клубе было полным полно альф, чьи феромоны смешивались в тяжёлый коктейль, и на мгновение мне стало плевать на «чистоту частоты». Я вызывающе выгнул спину, двигаясь в такт музыке, и по позвоночнику стекла капля пота. В этот момент я был готов принадлежать всем и никому одновременно.       Это был бунт. Мой манифест против дурацких чувств, истинности, маний, разводов, мироустройства, налогов и… и всего прочего.       — Гарри, пойдём выпьем воды! — Гермиона потянула меня за рукав.       — Какая вода?! — я рассмеялся, облизав пересохшие губы. — Мне нужно ещё! Чтобы горело! Чтобы внутри всё выжгло до сраных углей!       Я вырвался и крутанулся, едва не сбив какого-то парня в кожаной куртке. Он придержал меня за талию, и я на секунду остановился, как юла, завалившаяся набок, глядя в расширенные зрачки. В чужом запахе не было ни камня, ни замши, и это было неправильно, а значит — именно то, что мне нужно: идеальный способ окончательно пойти ко всем чертям, желательно — кубарем. И я подался, позволяя незнакомцу в кожанке притянуть меня ближе. Его руки на талии казались чем-то чужеродным, но в этом и была вся соль — они были не теми руками. От него пахло горьковатой травой и предвкушением, и я вцепился в плечи, вливаясь в танец, который теперь больше напоминал раскачивание мачты во время шторма.       Танцевал и смеялся, запрокидывая голову, когда он горячо шептал что-то едва различимое за грохотом басов на ухо.       Какая, к хренам, разница?       Плевать на смысл, плевать на последствия: мне нужен был только хаос и чужая кожа под пальцами вкупе с ощущением, что в самом центре этого безумия я наконец-то принадлежу только самому себе. Чтобы кто-то держал меня, пока мир окончательно не разлетелся на куски.       Через пару треков я уже кружился с кем-то другим — высоким альфой с дерзкой ухмылкой, а потом снова оказался у стойки, тяжело дыша и слизывая соль с ладони.       — Ещё две! — выкрикнул бармену, игнорируя протестующий стон Рона за спиной. — И моему другу тоже. Ему нужно расслабиться!       — Гарри, может, хватит? Ты уже на автопилоте… — Гермиона попыталась перехватить стопку, но я с удивительной для состояния ловкостью увернулся и опрокинул текилу в себя.       Жар прошёл по венам, высекая искры из сердца. Я обернулся к друзьям, чувствуя, как лицо сияет от искренней радости.       — Вы чувствуете?! — я схватил Рона за рукава, заставляя его пригнуться к моему лицу.       — Что именно?.. — уточнил он настороженно.       — Что мы снова будто студенты! — протянул я и снова рассмеялся. — Понимаешь? Никаких обязательств. Просто музыка, мы и куча народу!       Я снова рванул в толпу. Мир вокруг превратился в безумный калейдоскоп красок. Я флиртовал с каким-то парнем у колонки, позволяя ему коснуться щеки, и на мгновение мне действительно показалось, что я смог обмануть систему: смог перенастроить своё внутреннее радио на этот клубный шум, окончательно забив частоту Тома помехами.       — Да-а-а! — я вскинулся, поднимая руки, и стробоскоп на секунду зафиксировал меня в воздухе такого летящего, свободного и абсолютно потерянного.       Я танцевал до тех пор, пока пот не стал заливать глаза, а лёгкие не начало жечь от нехватки воздуха. В какой-то момент снова оказался прижат к кому-то в темноте, и на секунду — всего на одну короткую трезвую секунду — я замер, ожидая почувствовать тот самый холод камня и жар кофе, но ощутил лишь резкий запах табака и пролитого пива.       Разочарование стало таким острым, что захотелось выть. И я начал танцевать ещё яростнее, ещё злее, чтобы вообще ничего не чувствовать, кроме этой долбанной усталости. Чтобы к утру во мне не осталось места для мыслей о том, кто сейчас не со мной.                     

***

      

      

      Мир вокруг стал вязким как патока. Я подпирал щёку ладонью, и мне казалось, что моё лицо медленно сползает вниз, как подтаявший пломбир на солнцепёке. Мысль грызла мозг даже сквозь литры спиртного.       — Герм-м-ми-она… — выдохнул я, глядя в пустой бокал. — А вот что… что если он начнёт с кем-то встречаться? Ну, прямо сейчас? Хуже того — я ведь буду видеть их… по тв. В газетах. Везде в-сё будет в них…       А я… А что я? Да… Буду сидеть весь в краске и жрать эту новостную ленту, пока не подавлюсь.       — Гарри, — мягко отозвалась Гермиона, обмениваясь с Роном взглядами. — Мы и тебя-то по телевизору не видели. Том не из тех, кто выставляет личную жизнь напоказ — ты и сам знаешь.       Я пьяно и очень решительно мотнул головой, едва не впечатавшись носом в стойку.       Вот это занесло.       — Не понимаешь… — я запнулся, пытаясь собрать разбегающиеся слова в кучу. — А что если это будет какая-нибудь з-звезда? Он ж-же встречался с тем актёром… помнишь? Актёришки всем интересны — их фоткают. И что мне делать? Дротики в телевизор кидать? — я шмыгнул носом, чувствуя, как по щеке что-то ползёт… Всего лишь волос. Грёбаный волос. — А если он выйдет замуж… или женится снова, а? Я ж не смогу не видеть этого. Уже вижу как наяву, блядь — это всё она виновата… Ваблатски.       — Кто? — не понял Рон, придвигая ко мне стакан с водой.       А для чего мне вода? Нет уж…       — Кто? — не понял Рон.       — Психо-терапевтка… гип-гипнотизёрша. Она заставила меня это представить. Специально! — я ударил пальцем по столешнице, промахнувшись на пару дюймов. — И дети… Он сказал, что готов к детям. Значит, будет сразу их стругать с этим своим актёришкой… Я этого не вынесу.       Взгляд поплыл, и в пределы поля зрения попала бутылка.       — Ещё текилы мне!       Гермиона успела перехватить стопку, которую бармен уже приготовился пододвинуть, но я, не желая сдаваться, наклонился и присосался к краю стекла прямо у неё из-под пальцев. Опрокинул в себя остатки, обжёг горло, задумался на пару секунду и коротко хохотнул.       — Знаю… — я прищурился, глядя на друзей через пелену тумана.       У меня был гениальный план, о да!       — Я не дам ему развод. Никогда. Пу-пусть ходит налево всю жизнь. Пусть с этими другими… и детей там пусть делает. А я не дам. Герм, ты ведь оспоришь? Ты ж крутой юрист. Оспоришь всё, что угодно, да?       Гермиона тяжело вздохнула и осторожно убрала волосы с моего лба.       — Гарри, боюсь, в отличие от тебя, у Тома найдутся железные доказательства твоей интрижки с Эваном.       Я тут же выпрямился, насколько позволял уровень алкоголя в крови, и с размаху припечатал пустую стопку к столу. Стекло жалобно звякнуло.       — А я говорю — оспорим! В номере его не было. Нет! Я скажу… скажу, что мы с Эваном в шашки играли. В поддавки, блё… блядь. Весь вечер!       Я снова рассмеялся — на этот раз до икоты, от которой в груди стало совсем тесно.       Почему… чёрт.       — Ничего не было. Ни-че-го… И не будет ему никакого развода, раз он такой мудак, что захотел его сам. Так блядь… так дела не делаются. Нельзя сначала запутать меня… этими своими откровениями. Вниманием своим… А потом бац! — я резко взмахнул рукой, едва не сбив стопку. — И «я отпускаю тебя на все четыре стороны». Иди, мол, Гарри. Как мой кот…       Кот, который тёрся у двери.       Я снова уронил голову на руки, вжимаясь горящим лбом в предплечье.       — Не дам. Нельзя так… нельзя заставлять вспомнить, как это — дышать с ним в один такт, а п-потом выставить за дверь с пачкой документов. Я не подпишу. Пусть с-судится. Пусть все газеты узнают, какой он на самом деле… деспот. Тиран! Монополист моей грёбаной жизни!        Голос сорвался и превратился в какой-то жалкий сип. Я закрыл глаза, и перед внутренним взором снова всплыл этот чёртов фикус в горшке. Глупое растение.       — Он мудак, Герм… — прошептал я прямо, а слова вязли в горле. — Самый лучший мудак в мире.       Появился комок, и его нужно было протолкнуть, пока не поздно. А ведь поздно… поздно.       Я встрепенулся, едва не стукнувшись в очередной раз лбом о стойку — чего ж она так близко-то, — и уставился на бармена решительным взглядом.       — Налейте-ка мне виски. Двойной.       — Не обращайте внимания, — вмешалась Гермиона.       — Э-э, нет… — я с трудом выудил из кармана пару купюр и прихлопнул их ладонью к дереву. — К-кто платит, тот и… за-заказывает музыку. Виски мне.       Но стоило бармену вопросительно взглянуть на Гермиону, как моё желание испарилось, сменившись новой волной жгучей обиды. Я снова разозлился — на весь мир сразу.       — И вообще… какого хрена? — я повернулся к друзьям, опасно покачиваясь на стуле. — Какого хрена я должен буду семью в пробирке выращивать? О-один… А он? Он будет своё семя рассеивать направо и налево, да? Б-бык осеменитель, блядь… Он вообще не вправе решать это… Не вправе за нас двоих!       Рон что-то сказал, но я не расслышал. Мой разум уже рисовал эпические картины мести.       — И картины я верну, потому что не хрен на них смотреть… глазелками своими холодными. Узнаю, где они… и украду — прям как Монлизу из Лувра. Организую налёт. На его же деньги и организую, — я хрипло хохотнул, представляя вновь. — Будет знать, что с-со мной лучше не воевать. Я ж художник. Я вижу мир под другим углом. А под этим углом он про-осто проигрывает.       Я снова обернулся к стойке. Бармен почему-то не спешил исполнять мой заказ, и это казалось верхом несправедливости.       — Текилы! — рявкнул я, хотя вышло скорее жалобное «тек-и-лы-ы». — Раз виски жмотите… давайте текилу. Мне нужно тонус поддерживать.       Иначе я просто растворюсь.       Гермиона начала что-то занудно-правильное про интоксикацию и порог сознания, но я только качнулся в её сторону. Рон вовремя перехватил меня под локоть, не давая окончательно сползти на пол. А на полу, кстати, было бы неплохо — он хотя бы не шатался так активно.       — Герм-ми… — я вцепился в её плечо, и пальцы соскользнули. — Ты же хотела заявить на него, да? Давай заявим. Прямо завтра. Пойдём в полицию. Я скажу… да-да, скажу, что он держал меня две недели. Связанным! Прямо в гостиной. С кляпом во рту… — Я вдруг представил это, и воображение, подогретое текилой, выдало картинку, от которой я снова хохотнул. — Боже, я бы, наверное, был похож на рождественского гуся… Только вместо яблок пусть бы он наполнял меня своим членом.       — Господи, друг мой, — выдохнул Рон, качнув головой.       Гермиона закатила глаза.       — Так, романтик-террорист, всё. Программа закончена. Идём в туалет, умываемся ледяной водой — и домой.       — Какое домой?! — я попытался выпрямиться и придать лицу выражение оскорблённого достоинства, но ноги жили своей жизнью. — Детское время! Я хочу танцевать! Вон там!       И палец указал в сторону барной стойки, где на высоких платформах двигались танцоры. В свете неона они казались существами с другой планеты… Настоящие инопланетяне. И я бы хотел быть одним из них, тогда можно было б улететь на другую планету.       — Гарри, — устало произнесла Гермиона, — танцевать там можно только работникам. И поверь, для тебя это закончится переломом чего-нибудь жизненно важного.       — А у меня и так в-сё сломано… — пробормотал я, щупая себя. — С-сердце болит, голова болит… дышать не могу. Всё болит, Герм. Всё…       И снова рассмеялся, на этот раз совсем тихо, уткнувшись ей в плечо. Смех быстро перешёл в икоту, а икота — в глухие, надрывные всхлипы, которые я отчаянно пытался выдать за кашель. Мир окончательно превратился в смазанное пятно, где пахло чужим потом, разлитым алкоголем и — где-то совсем глубоко — чем-то несбывшимся с запахом замши и влажного камня.