Греки в огне

Название бара — Ithaka.

Золото, чёрный мрамор, дым от вейпов и сигарет смешивается с запахом дорогого парфюма и пота. Свет низкий, музыка — deep house с греческими мотивами, переработанными в жёсткий бит. Стриптиз — не развлечение, а демонстрация власти. Танцоры — телохранители, убийцы, информаторы. Клиенты — боссы, адвокаты с двойным гражданством, дилеры новой волны, наследники старых империй. Одиссей — не танцор. Он — бармен. Но в Ithaka бармены — не служащие. Они — приманка, барометр настроения зала, живой детектор лжи и желания. — «Ты не продаёшь себя, — говорит Афина, поправляя очки с тонкой золотой оправой, её пальцы в перчатках из кожи редкой змеи. — Ты продаёшь иллюзию контроля. А потом забираешь его. Всё. До последней капли». Она — не богиня. Но почти. Консультант по «культурной интеграции» при трёх семьях. Её офис — над Ithaka. Её оружие — холодный ум и связи в ЦРУ, Интерполе и Ватикане. Она наблюдает. Корректирует. Иногда — останавливает. Сегодня она не остановила.

23:47. Пятая бутылка Dom Pérignon на VIP-столике.

Гость — Менелай. Не тот, что из Трои. Этот — из Окленда. Бывший боксёр, ныне — глава клана, контролирующего поставки фентанила с севера Мексики. У него — кольцо с гравировкой «Helen was mine», и взгляд, что скользит по шее Одиссея, как по лезвию. — «Ты не бармен. Ты — отвлекающий манёвр. Я это вижу»,— говорит он, пальцы сжимают бокал так, что хрусталь звенит. Одиссей улыбается. Не вежливо. С хищной лёгкостью. — «Всё, что отвлекает от вас — уже победа, сэр». Он наклоняется. Достаёт из кармана фартука маленький золотой ампульный шприц — «для коктейлей». Внутри — Bliss — «Капля на язык — и вы почувствуете, как время замедлится. Как будто вы снова на ринге. Только теперь… вы видите каждый удар до того, как он нанесён». Менелай смеётся. Берёт шприц. Целует его, как реликвию. — «Если это яд — я умру с улыбкой». Одиссей касается его запястья — лёгкий, мимолётный контакт. — «Яд — слишком грубо. Мы работаем с иллюзиями».

23:53. Второй этаж. Комната 4 — «Пелопоннес»

Дверь — сталь, с биометрией. Отпечаток пальца Одиссея и… Диомеда. Диомед врывается. Он — не охрана. Он — правая рука. Бывший наёмник, работал в Сирии, Ливии, Бразилии. В прошлом году — «уборка» в Тихуане: 14 тел, ни одного свидетеля. Его тело — карта шрамов. Его взгляд — чистая кинетическая угроза. — «Ты дал ему Bliss?» — голос низкий, почти шёпот. Но в нём — сталь, раскалённая докрасна. Одиссей стоит у окна, снимает фартук. Под ним — белая рубашка, расстёгнутая до пупка. На шее — следы. Не вчерашние. *Сегодняшние*. От зубов Диомеда. — «Я дал ему одну каплю. Не больше. Не меньше. Он не умрёт — он заплатит. Втрое». Диомед подходит. Берёт его за подбородок. Не нежно. Не жестоко. Точно. — «Он смотрел на тебя, как на трофей. Как на женщину». — «А ты смотришь на меня, как на оружие. Которое боишься спустить с предохранителя». Диомед смеётся — коротко, жёстко. — «Предохранитель — иллюзия. Ты знаешь это». Он толкает Одиссея к стене. Не сильно. Но так, что воздух выходит из лёгких — резко, почти сладко. Одиссей не сопротивляется. Он раскрывается. Как нож в руке. Диомед одной рукой хватает его за бёдра — поднимает. Другой — рвёт рубашку. Пуговицы — стук-стук-стук — по полу. Кожа — тёплая, потная, дрожит от адреналина и *остатка кокаина*, взятого с барной стойки час назад. — «Ты хочешь, чтобы я ревновал?» — шепчет Диомед, зубы впиваются в ключицу. Кровь — алый след. Одиссей стонет. Громко. Намеренно. — «Я хочу, чтобы ты помнил — я могу уйти. В любую секунду. К любому. Но возвращаюсь. Только к тебе». Диомед резко разворачивает его. Лицом к зеркалу. В отражении — их глаза. Оба дышат как звери после погони. Оба в кайфе. Не от наркотиков. От *контроля, который они передают друг другу — добровольно, поочерёдно, как смену стражи*. — «Тогда докажи», — говорит Диомед. Он вытаскивает из внутреннего кармана куртки тот самый шприц — только полный. Чистый Bliss. — «Выпей. Всё. И скажи, кто ты без боли». Одиссей смотрит на него. Долго. Потом берёт шприц. Делает укол в шею. Глубоко. Без дрожи. Секунда — тишина. Потом — взрыв. Тело выгибается. Глаза закатываются — на миг. Потом — горят. Чистый белый огонь в зрачках. Он поворачивается. Хватает Диомеда за воротник. Толкает его к стене. — «Я — тот, кто делает тебя живым. Каждый раз. Даже когда ты хочешь убить меня. Особенно тогда». И целует его. Не любовно. Как объявление войны. Губы — кровь, соль, виски. Язык — клинок. Зубы — ловушка. Диомед отвечает — хватает за волосы, ведёт к кровати. Не кровати — мешку с песком, переоборудованному под пытки. Кожа — холодная, потрескавшаяся. На ней — следы от каблуков, от когтей, от цепей. Одиссей ложится. Не покорно. *осподствующе. — «Делай больно. Но не забудь — после этого я уйду к Менелаю. И расскажу ему, как ты просил меня остаться». Диомед смеётся. Снимает ремень. Медленно. Кожа скользит по коже — звук, как шёпот богов. — «Хорошо. Но если уйдёшь — я найду его. И устрою так, что он будет молить меня убить его… пока ты будешь смотреть». Одиссей закрывает глаза. Улыбается. — «Обещаешь?»

24:18. Над Ithaka. Офис Афины.

Она смотрит через одностороннее стекло. В руке — бокал с чистой водой. Никакого алкоголя. Никакой химии. Только ясность. На экране — запись с камеры «Пелопоннеса». Звук отключён. Действие — безмолвная опера боли и восторга. Её палец зависает над кнопкой «вызов охраны». Она снимает очки. Массирует переносицу. — «Они не разрушатся. Пока играют по правилам», — говорит она вслух. — «Они не сгорят. Пока друг друга не отпустят». — «А когда отпустят… тогда начнётся война. Настоящая». Она щёлкает пером. Записывает в блокнот чёрными чернилами: > «Одиссей — огонь. Диомед — сталь. Огонь закаляет сталь. Сталь направляет огонь. Пока один не ржавеет, а другой — не гаснет… они — идеальное оружие. > Проблема? Оружие не любит лежать в ножнах. > Следующий шаг: Пенелопа. Её появление — проверка на верность. Не любви. Верности игре. > Если пройдут — получат доступ к Скинию Афины. > Если нет — умрут красиво. Как гер ои».

Утро.

Дождь. Кровать в номере отеля Ambrosia. Одиссей — в ванне, вода красная от крови и йода. Диомед — на коленях у него, шьёт ему бровь чёрной нитью. Без анестезии. — «Ты кричал», — говорит Диомед. — «Я пел», — отвечает Одиссей, смеясь сквозь боль. На столе — письмо. Бумажное. На древнегреческом. Подпись: ΠΗΝΕΛΟΠΗ. Афина стоит в дверях. В руке — два билета. — «Самолёт в Сан-Диего. Через три часа. Там — новый клуб. Новая игра. Новый враг» Пауза. — «Или старая любовь. Всё зависит от того, кто первый соврёт». Одиссей смотрит на Диомеда. Диомед смотрит на шов. Нитка — чёрная. Как клятва. Как цепь. Как путь домой — даже если дом горит.