Два ствола, одна дорога

      Дождь барабанил по ржавой обшивке «Скадовска» мерной, убаюкивающей дробью. Внутри, в одной из кают надстройки, пахло сыростью, металлом, махрой и чем-то ещё — вечным запахом немытых тел и пота, въевшегося в поролон матрасов. Гриша лежал на нижней полке двухъярусной койки, уставившись в потолок, где ржавыми подтёками проступал силуэт былого светильника. Никита сидел на табуретке у стола, заваленного разобранными магазинами, тряпками и бутылкой с мутной жидкостью.       — Водочки подай, — сказал Гриша, не отрывая взгляда от потолка.       — А? — Никита не обернулся, продолжая шоркать тряпкой по затворной раме своего автомата.       Гриша повернул голову, и его длинные, грязные волосы расползлись по застиранной подушке.       — Хуй на! Водочки подай, говорю. Вечно ни хрена слышишь.       Никита наконец оторвался от ствола, обернулся. Его лицо, покрытое слоем пота и пороховой копоти, выражало привычное раздражение.       — Ох и довыпендриваешься ты когда-нибудь... Точно однажды насажу тебя на эту бутылку, — проворчал он, но потянулся к полке, сгрёб в ладонь пузатую поллитровку без этикетки и швырнул её Грише.       Тот поймал бутылку на лету, открутил пробку-затычку, сделанную из гильзы, и сделал длинный глоток. Жидкость обожгла горло, но внутри разлилось долгожданное тепло, прогоняя костную сырость Затона.       — Спасибо, что не промахнулся, — хрипло сказал Гриша, вытирая губы тыльной стороной ладони.       — Да пошёл ты. Спишь тут, как хозяин жизни, а я возись, — Никита вернулся к своему автомату. — Работу искать небось тоже мне?       — А что, есть? — Гриша приподнялся на локте, заинтересованно глядя на спину брата.       — Борода вчера болтал. Есть на том земснаряде, что в камышах у северной протоки засел. Штурвал от рулевой, говорит, стал странным. Наполовину в артефакт превратился. «Изменённый», называет. Фонит слегка, но что за свойства — хз. Просто достать и притащить. Деньги — как за артефакт второго сорта.       — Штурвал? — Гриша фыркнул. — Ну, разве что на память. Ладно, сойдёт. Дождёмся, пока этот потоп кончится, и сходим.       Никита резко обернулся, ткнув в сторону иллюминатора, за которым лило как из ведра.       — Ага, ещё чего. Пока мы тут ждать будем, какой-нибудь шустряк его уже на бабки распилит. Поднимай свою жопу и пошли. Работа на час, не больше.       Гриша покосился на свой MP5, висевший на спинке стула. Потом на свой старый, потёртый «Кольт» 1911 на тумбочке. Ну его, тащить это добро через болота под таким дождём. Задание-то плевое.       — Ладно, ладно, истеричка, — он с неохотой поднялся, потянулся, заставив кости похрустеть. — Возьму только «Кольт». На всякий случай.       — Дурак, — беззлобно бросил Никита, натягивая свой поношенный комбинезон «Заря». Поверх, с каким-то особым шиком, он накинул старый, в пятнах и порезах, кожаный плащ — наследие бандитской юности.       Он до сих пор пах пожаром и порохом. Из оружия он взял только свой короткий АКС74у и засунул за пояс, в самодельную кобуру, потрёпанный ПМ.       Гриша тоже облачился в комбинезон, сунул «Кольт» в пояс, проверил, туго ли сидит единственная запасная обойма в кармане на груди. На этом подготовка была окончена.       Они вышли из каюты, прошли по узкому коридору, мимо дверей, из-за которых доносился храп, спор и запах дешёвой тушёнки. Спустились по скрипучей трапе в трюм. Здесь было шумнее и накурено. В баре у       Бороды сидело несколько мрачных сталкеров, один что-то горячо доказывал технарю у развалов железа. Братья проскользнули мимо, к главному шлюзу — тяжёлой, обитой железом двери, отделяющей жилую часть «Скадовска» от разрушенной.       Часовой у шлюза, щурясь от дыма самокрутки, кивнул им, отодвинул массивную заслонку. На улице пахло свежим, влажным холодом и запахом гниющих водорослей. Они вышли на небольшую площадку разрушенной палубы. Дождь всё ещё хлестал, но уже не с такой яростью, превратившись в плотную, холодную морось. Слева, у борта, покачивался на тёмной воде маленький, облезлый буксир. По скользкой, прогнившей доске они перебрались на него, а оттуда — на грязный, заросший тиной берег Затона. Туман стелился по болоту, пряча в своей белесой вате кривые ольхи и скелеты мачт. Воздух звенел от сырости и тишины, нарушаемой лишь кваканьем лягушек где-то в камышах.       — Земснаряд на северо-востоке, — глухо сказал Никита, подняв воротник плаща.       Гриша в ответ что-то проворчал, держа руку на кобуре. Они двинулись в серую, мокрую мглу, оставляя за собой на грязи чёткие следы, которые дождь начинал медленно размывать.       Земснаряд был похож на дохлого железного бегемота, наполовину утонувшего в чёрной жиже болота. Ржавый корпус, облепленный ракушками и тиной, возвышался над камышами. Главный вход — распахнутая дверь в кормовой надстройке — зиял темнотой.       — Ну что, профессор, — хмыкнул Гриша, заглядывая внутрь. — Лестница наверх обломана. Придётся, как обезьянам, по стенам лазить.       — Ты обезьяна, я — работяга, — отрезал Никита, оглядывая внешний корпус. Его взгляд остановился на узких перилах, что вели от палубы к верхней рубке. Половина их отсутствовала, остальные висели, словно гнилые зубы. — Стоять будешь на шухере. Не зевай.       Не дав брату ответить, он плюнул в ладони, схватился за первую скобу и начал карабкаться вверх. Его кожаный плащ тяжело хлопал по мокрому железу. Гриша, вздохнув, достал «Кольт» и прислонился спиной к холодному борту, водя взглядом по серой пелене болота. Тишина. Только капли с перил да редкие всплески где-то вдалеке.       Наверху Никита, балансируя на остатках поручней, дотянулся до разбитого окна рубки, протиснулся внутрь. Через минуту раздался скрежет рвущегося металла, короткое ругательство, а потом — довольное бормотание. Ещё пару минут — и в проёме двери на палубе показался он сам, неся в руках грубый, тяжёлый предмет. Это и был «Изменённый штурвал». Металлическая спица была оплетена странными, будто коралловыми, наростами, которые слабо светились гниловатым зелёным светом. Никита спустился по скрипучей внутренней лестнице и вышел на палубу, пыжась с артефактом в руках.       Именно в этот момент Гриша, выглянув из-за угла, увидел их. Трое шли по тропинке от камышей, прямо к земснаряду. Двое шли по бокам, с АК-74 наготове, в потрёпанных плащах. Мужики с пустыми, профессиональными лицами, скрытыми под балаклавой. А между ними — щуплый тип в простой кожаном куртке, с «обрезом» в руках. Походка у него была важная, претенциозная.       Гриша молча отпрянул за угол, прижавшись к сырому металлу. Палец лёг на спусковой крючок «Кольта». Никита, выйдя на берег, столкнулся с ними нос к носу. Он остановился, медленно опустил штурвал на землю, но не выпустил его из рук. Его лицо ничего не выражало.       — О, — сказал щуплый, останавливаясь в трёх шагах. Его голос был сиплым, с фальшивой теплотой. — Классно поработал, сталкер. Спасибо, что сэкономил нам время. Я — Вобла. А это — мои помощники.       Двое «помощников» молча разошлись чуть в стороны, подняв автоматы. Не целились ещё, но позиция была красноречивой.       — Артефакт, что держишь, — он очень нужен моему другу, — продолжил Вобла, делая шаг вперёд. — Попал в аномалию, понимаешь. Калека. Только эта штука может помочь. Так что отдавай по-братски. За спасибо.       Никита смерил его медленным, тяжёлым взглядом.       — Друг твой — твои и проблемы, — глухо произнёс он. — Хочешь артефакт — плати. Как все.       Вобла вздохнул, разочарованно покачал головой.       — Ну зачем так? Видишь — у нас стволы. У тебя — ржавый корок. Не будь дураком, отдай по-хорошему.       «Помощники» чётко подняли автоматы, направив их на грудь Никиты. Никита посмотрел на Воблу, потом на дула, и на его лице появилась кривая, беззубая усмешка.       — Можешь идти на хуй со своими стволами, Вобла, — тихо, но отчётливо сказал он.       Лицо Воблы исказилось. Он открыл рот, чтобы что-то выкрикнуть:       — Ну, ты сам напросилс—       Выстрел.       Он был негромким, хлёстким, точно удар плетью. Правый «помощник» дёрнулся, как марионетка, и беззвучно рухнул лицом в грязь. На его затылке тут же расцвело алое пятно. Вобла замер, глаза стали как блюдца. Левый телохранитель взвыл от неожиданности, рванулся в сторону, заваливаясь за бревно, и начал палить в сторону выстрела длинной, нецелевой очередью. Пули со свистом били по ржавчине земснаряда, отскакивали рикошетами. Гриша уже был за углом, прижавшись к холодной стали. «Просчитался, — мелькнуло у него, — надо было второго сразу...»       В это время Никита действовал. Пока враг стрелял в тень брата, он рванул чеку у гранаты, припасённой в кармане плаща, и швырнул её не в сторону стрелка, а прямо к ногам ошалевшего Воблы. «Лови, говнюк!» — даже не крикнул, а просто выдохнул. Сам метнулся назад, в распахнутую дверь земснаряда, и прижался к внутренней стене. Вобла увидел у своих ног цилиндр. Увидел дымок. Его лицо по-обезьяньи скривилось в немой гримасе ужаса. Он даже не успел вскрикнуть.       Ба-бах!       Грохот в открытом пространстве берега был оглушительным. Вобла исчез в клубе дыма, грязи и кровавых брызг. Обрез взлетел в воздух и шлёпнулся в воду. Стрельба прекратилась. Наступила звенящая тишина, нарушаемая лишь шипением дождя и треском оседающих осколков.       Из-за бревна послышался сдавленный, истеричный вой:       — Хватит! Кончай! Я сдаюсь! Пощади!       — Бросай ствол и всё, что есть, — раздался спокойный, как болотная вода, голос Никиты из темноты двери. — И вали на хуй отсюда. Быстро.       — Да, да! Всё! — Из-за укрытия вылетел АК-74, а следом — потрёпанный поясной мешок, упавший в грязь. — Вот... всё!       — Вали.       Сталкер выполз из-за бревна, поднялся на дрожащих ногах. Он был бледен как смерть. Он бросил последний взгляд в сторону, где лежал его напарник, и пустился бежать вдоль берега, спотыкаясь и хлюпая по грязи. Он сделал всего десять шагов.       Выстрел. Ещё один.       Чёткие, неспешные. С дальности в двадцать метров для «Кольта» это была несложная работа. Беглец дёрнулся, странно подпрыгнул и упал в камыши, не издав ни звука.       Из двери земснаряда вышел Никита. Он подошёл к первому телохранителю, пихнул его сапогом, забрал автомат. Потом поднял мешок с деньгами и, наконец, свой штурвал. Затем он повернулся и уставился на Гришу, который вышел из-за угла, медленно вынимая из «Кольта» пустую обойму. Взгляд Никиты был тяжёлым, усталым и раздражённым.       — Зачем? — спросил он коротко. — Он же уже слинял.       Гриша вставил новую обойму, дёрнул затвор.       — Слинял один, а вернётся со своими. Недострел — себе дороже. Сам знаешь.       Никита помолчал, глядя на него. Потом фыркнул, махнул рукой. В его взгляде была не столько злость, сколько досада — досада на правоту брата и на эту грязь, которую приходится делать.       — Ладно, — буркнул он, перекинув АК через плечо. — Пошли к Бороде.       Он повернулся и пошёл по тропинке обратно, к Скадовску, не оглядываясь. Гриша посмотрел на три тёмных пятна на серой земле, поправил длинные волосы, намокшие от мороси, и пошёл следом. Туман сгущался, понемногу скрывая мёртвое железо и мёртвых людей. Болото возвращалось к своему вечному, равнодушному покою.       По возвращению, Никита продал артефакт Бороде, как и планировал, за что получил тысячу, которую пополам поделил с братом. Негусто, но этого хватит хотя бы на то, чтобы отбить затраты на гранаты и патроны.