Бульоны

Первый луч декабрьского солнца, пробившийся сквозь щель в шторах, упал прямо на лицо Семёну. Он поморщился, пытаясь отвернуться, и тут же застыл. Всё тело отозвалось тупой, глубокой болью — будто его ночью переехал грузовик, а потом аккуратно собрали обратно, но детали перепутали. Он лежал на боку, прижатый к чьей-то спине. Кожа к коже. Дыхание было медленным, ровным. Илья. Память вернулась к нему обрывками, как плохо склеенный фильм. Темный коридор. Смех из актового зала. Потом — квартира. Сладкий, липкий вкус напитка. Прикосновения, которые сначала были неловкими, а потом... Семён осторожно приподнялся на локте. Илья во сне перевернулся к нему лицом. Ресницы отбрасывали тени на щеки. Он выглядел беззащитным. На его груди темнели три красных пятна. Семён почувствовал, как по спине пробежали мурашки от стыда и какого-то дикого удовлетворения. Он медленно, стараясь не скрипеть пружинами, слез с дивана. Пол был холодным. Он нашел свои джинсы, валявшиеся рядом с пустой банкой, натянул их. Прошел на кухню, налил стакан воды. Руки слегка дрожали. Он подошёл к зеркалу. На шее, прямо над ключицей, красовалось фиолетовое пятно. След. Он тронул его пальцами — кожа была чувствительной, болезненной. — Ищешь автограф? — хриплый голос прозвучал с порога. Семён вздрогнул, обернулся. Илья стоял в дверном проёме, прислонившись к косяку. Он смотрел на Семёна не отводя глаз, серьезно, оценивающе. — Я... — голос Семёна сорвался. Он откашлялся. — Я пил воду. — Я вижу, — Илья подошёл ближе. Он двигался немного скованно, будто тоже всё болело. — Как ты? «Как ты?» Простой вопрос. А ответов в голове было штук десять, и все неправильные. Болит всё. Мне стыдно. Я боюсь. Я не пожалел. — Нормально, — выдавил Семён в итоге. — А ты? — Нормально, — эхом ответил Илья. Повисло неловкое молчание. Друзья, товарищи по спортзалу, даже те, кто целуется в пустых кабинетах — все их привычные роли разбились вдребезги прошлой ночью. И Семён не знал теперь какие слова им подходят. — Мне надо... домой, — сказал Семён, глядя в пол. — Родители наверняка беспокоятся. — Окей, — кивнул Илья. Он не стал уговаривать остаться. Знал, что вот-вот вернётся мама. И если он будет не один, то будут вопросы. — Семён, — позвал он, когда тот уже собранный направился к прихожей. Тот обернулся. Сердце заколотилось где-то в горле. Илья подошёл вплотную. Не для поцелуя. Он просто взял его за подбородок, заставил посмотреть на себя. Его пальцы были тёплыми и слегка шершавыми. — Ничего не изменилось, — тихо, но очень чётко сказал он. — Всё в порядке. Просто... мы стали ближе. Фраза была как успокаивающей клятвой. Он не стал чужим. Не стал ошибкой. Семён кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Илья отпустил его, легонько толкнул в сторону двери. — Иди. Позвони, когда дойдёшь. *** Дорога домой показалась бесконечной. Каждый шаг отзывался тупой болью в самых различных местах. Он вошёл в подъезд, поднялся на свой этаж, приложил ключ к замку... Дверь распахнулась изнутри. На пороге стояла мать, в халате, со смесью беспокойства и злости на лице. — Ну наконец-то! Где шлялся? Я тебе звонила раз десять! — её голос был пронзительным, он врезался в барабанные перепонки, и без того чувствительные после вчерашнего. — У Ильи, — буркнул Семён, пытаясь проскользнуть мимо. — Засиделись. Отметили. — «Отметили»!? — мать схватила его за рукав. Ее взгляд упал на шею, на то самое фиолетовое пятно. Глаза сузились. — И это что? Только не говори, что опять подрался. Семён почувствовал, как по спине пробежал ледяной пот. — Мячом в спортзале задел, — солгал он, глядя в стену за ее спиной. Мать секунду смотрела на него, словно пытаясь разгадать шифр. Потом фыркнула и отпустила. — Иди умойся. На тебе лица нет. Он прошел в ванную комнату, закрыл дверь и прислонился к ней спиной. Голова гудела. Сердце колотилось как сумасшедшее. Он снял футболку, подошёл к зеркалу. На теле практически не было следов. За что он был очень благодарен Илье. Телефон в кармане джинс завибрировал. Одно сообщение. «Дошёл?» Семён сел на бортик ванной, уткнулся лицом в ладони. А потом написал в ответ. Коротко. «Дошёл. Всё ок.» Он разделся догола и залез под душ. Горячая вода обжигала кожу, смывая запах чужой квартиры, пота, стыда. Но когда он закрыл глаза, перед ним снова встала картина: полумрак гостиной, тени на стенах, лицо Ильи. Когда он вышел из душа, снова зазвонил телефон. Илья. Семён взял трубку. — Ну что, выжил? — спросил знакомый голос. В нем слышалась усталая улыбка. — Пока да, — ответил Семён, направляясь в комнату. И сам удивился, как легко ему ответить тем же тоном. — Ты... не жалеешь? — Нет, — признался Семён честно. — А ты? На той стороне провода тихо рассмеялись. — Боже, нет. Я... — голос сорвался, стал серьезнее. — Я даже не знаю, что я. Но точно не жалею. Они помолчали. В тишине было только слышно их успокаивающееся дыхание. — Значит, ничего не изменилось, — повторил Семён уже не как вопрос, а как утверждение. — Ничего, — подтвердил Илья. Семён фыркнул. И в этот момент дверь в комнату приоткрылась. — Семён, обед! — крикнула мать. — Мне надо идти, — сказал он в трубку, отключая звонок. — Я перезвоню позже. Он натянул чистую футболку и вышел на кухню. К обычной жизни. Которая уже никогда не будет прежней, но именно в этом теперь и был весь смысл.