Бульоны

В комнате пахло вчерашним вином, сигаретами и предрассветным густым запахом близости, который нельзя спутать ни с чем. Илья лежал на животе, головой на подушке, но повернув голову так, чтобы одним прищуренным, мутным от наслаждения глазом видеть Семёна в зеркале на шкафу. Правая рука лежала рядом, Семён держал её за запястье, а левая была заломана за так по-блядски сейчас выгнутую спину. Семён был на коленях между его бёдер. Он не торопился, не гнался за собственным наслаждением. Каждый его толчок был равномерным. Он входил не до конца, выдерживал паузу, в которой Илья замирал, переставая дышать. И только потом ввинчивался глубже, на ту самую нужную глубину, от которой у Ильи темнело в глазах. Он отмечал каждую реакцию — как по спине пробегали мурашки, как сжимались пальцы на простыне. Он вёл Илью к краю не приказами, а ритмом. Этим невыносимо медленным, садистски неторопливым ритмом. Каждый раз, когда Илья, теряя терпение, непроизвольно подавал бедрами навстречу, Семён замирал. Совсем. Выжидал. Заставлял его просить без слов, одним лишь стоном отчаяния, прежде чем возобновить движение. Это сводило с ума. Он наклонился. Губы приложились к выступающему позвонку у основания шеи Ильи, оставив горячую, влажную метку. Потом язык провёл линию вдоль позвоночника. Илья вздрогнул всем телом. Свободная рука Семёна скользнула под живот Ильи, нашла его возбуждение. Он обхватил его — не для стимуляции, а для синхронизации. Каждый толчок Семёна внизу теперь отдавался четким ударом пульса в его ладони. Илья попытался что-то сказать, молитву или проклятие, но из горла вырвался лишь хриплый, надорванный звук. Он уперся лбом в простыню, его свободная рука впилась в матрас. Вся его воля, всё его существо было сведено к одной точке — к тому месту внутри, где медленные, тяжелые толчки Семёна накаляли докрасна какую-то невидимую, чудовищно чувствительную пружину. Он уже не думал. Он просто чувствовал. Жгучую нежность прикосновения к своей шее. Железную хватку на запястье. И этот темп, который растягивал секунды в вечность и в то же время неумолимо вёл к краю. Семён почувствовал момент до того, как он наступил. По тому, как вокруг него вдруг судорожно схватились внутренние мышцы, как напряглись всё тело Ильи. По тому, как запястье в его хватке стало безвольным, обмякшим, готовым вот-вот выскользнуть. Он ускорился. Перешел на резкие, глубокие, неумолимые удары. Каждый — точно в цель. Каждый — выбивал из лёгких Ильи короткие, сорванным голосом выдохи. — Ты можешь кончить, детка. Илье, наконец, дали разрешение. И его тело сдалось. Тишину разорвал полноценный, громкий порнушный стон. Его спина выгнулась до максимума неестественно прекрасной дугой. Тепло и влажность разлились по его животу и по ладони Семёна. Внутренние мышцы активно сжимали Семёна. И он, уже еле удерживаясь на грани, позволил себе сорваться. Несколько последних, яростных, до боли глубоких толчков — и он последовал вслед за Ильёй, издав собственный, сдавленный, победный стон прямо в мокрые от пота волосы Ильи. Мир распался на горячие, пульсирующие осколки. Они лежали, тяжело и громко дыша. Семён медленно разжал пальцы и перевалился на бок. На запястье Ильи остались четкие, багровые отпечатки — отметины, знаки собственности, что сойдут к вечеру, но память о которых останется в нервных окончаниях ещё надолго. Семён нежно, почти с извинением, провел по ним большим пальцем, чувствуя подушечкой горячую, пульсирующую кожу. Илья повернул голову набок с тихим стоном, его стеклянные глаза блестели. Он был не здесь. Он был в том месте, куда его пару мгновений назад доставили. Семён сел на край кровати, спиной к нему. Его спина была мокрая, мышцы дрожали от перенапряжения. Семён наклонился, поднял с пола смятую футболку, вытер ею лицо. Голос его, когда он нашел в себе силы заговорить, был низким, хриплым, пропитанным дымом и усталостью. — Жив? — спросил он, оборачиваясь. Илья в ответ издал нечленораздельный, хриплый звук. Потом он провёл дрожащей тыльной стороной ладони по своему лицу. — Чёртов садюга, — выдохнул он. Семён усмехнулся, откинув голову и глядя в потолок, где уже играли первые, бледные отблески утра. — Ага, — тихо, почти ласково согласился он. — Я так и понял.