любви моей ты боялся зря

и в тёплом ветре ловить опять

то скрипок плачь, то литавров медь.

а что я с этого буду иметь,

того тебе не понять.

леголас впервые встретил его здесь. ливень в тот день разошёлся страшный. и он, напрасно обнадёжившись утренним ярким солнцем, промок в своём тоненьком тренче до нитки. пешком домой было не добраться, такси в такую погоду — не поймать, и он укрылся в первом подвернувшемся его взгляду местечке — маленькой кофеенке на углу улицы. выглядел он и сам тогда, должно быть, как самое настоящее стихийное бедствие. по лицу струями стекала дождевая вода, волосы, собранные узлом на макушке, съехали вбок. но его это мало волновало. тем, что его действительно заботило, был тот факт, что одежда его была мокрой настолько, что вода с неё в буквальном смысле лилась прямо на пол. хозяйка участливо предложила ему полотенце, и он, не зная, как её благодарить, принялся поправлять своё удручающее положение возле большого — в самый пол — зеркала в медной оправе. после того, как все возможные действия были предприняты, а дождь так ни на йоту не сбавил своих оборотов, он устроился в самом дальнем углу зала; его привлекла туда старомодная печь, закрывавшая, будто четвертью круга, весь угол целиком. здание, вероятно, было очень старым, и во время ремонта её сохранили ровно такой, какой она была столетие, а то и больше, назад. она тянулась, высокая и стройная, до самого потолка, выложенная глазированной светло-молочной плиткой, а вверху и внизу её каёмкой обрамляли синие, с тем же молочным фоном, барельефы. место было приятным. будто семейная пекарня: никакого наносного лоска, уют сердечный и простой, но от этого не менее изящный, не топорный. пора стояла осенняя, и на столах, на полках и стойке расставлены были вазы с сухими колосьями, маленькие глиняные сахарницы и подставки под салфетки — деревянные, словно бы ручной работы. шторы серовато-синие, полупрозрачные; скатерти — льняные, в тонкую оранжево-охристую полосу, образующую клетку на пересечении, стулья, казалось, тоже старинные — венские. в тот самый момент, когда леголас наконец опустился на плетёный деревянный стул и взял в руки меню, он и увидел его. он сидел от него по диагонали— между ними лежал весь зал — возле самого окна с книгой в руках. и, похоже, некоторое время наблюдал за ним поверх страниц. по правую руку от него стояла чашка недопитого кофе, и, когда глаза их встретились, леголасу даже показалось, будто он легонько кивнул ему, но ещё прежде, чем он успел сообразить, опустил взгляд в книгу. но медленно, совершенно естественно — не смущённо, не пристыженно, будто виноватый за то, что этим самым взглядом вторгался в его личное пространство; напротив — так, будто так и было нужно, будто это разумелось само собой. с той минуты леголас не мог перестать украдкой разглядывать его; сам того не замечая, примечать, каким движением он переворачивал страницу или подносил чашку к губам, так и не отрывая глаз от текста. он был красивым статным мужчиной старше лет на десять или, быть может, чуть больше. красота его не была ярковыраженной; не бросалась в глаза — наоборот казалось, будто чем дольше леголас на него смотрел, тем больше видел привлекательности в чертах, которые не находил особенными при первом взгляде на него. он был одет просто и со вкусом, длинные, почти достающие до плеч волосы вились мелкой волной — то ли сами по себе, то ли от непогоды; он выглядел элегантно и интеллигентно, держался непринуждённо. каждое движение его было неторопливо: и когда он опустил с лёгким звоном чашку на блюдце, и когда поднялся, убрал книгу на полку стоящего возле шкафа, и когда расплатился, надел пальто и, прозвенев колокольчиком над дверью, вышел в непогоду. а леголас так и продолжал смотреть ему вслед спустя и минуту, и две. образ его оставался в его сознании совсем свежим. будто сдвинул что-то, изменил необратимо в нём самом. он так и сидел, глядя на улицу сквозь стеклянную дверь, до тех пор, пока молоденькая девочка-официантка не спросила его учтиво, определился ли он с выбором. он заказал капучино без сахара, спросил, нельзя ли добавить в него корицы, и какой-то сендвич. фирменный, должно быть. а потом, перекусив, когда дождь унялся настолько, что стало возможным добраться домой без новых потерь, оделся и вышел. колокольчик над его головой мелодично прозвенел. он снова вернулся туда на следующий день. но мужчины там не оказалось. и тогда он пришёл ещё раз и ещё раз, и ещё. а через неделю после первой встречи он увидел его снова. он сидел там же — у окна — и читал. леголас как-то даже смутился: будто он мог догадаться о том, как он, сам не зная, почему, искал с ним новой встречи. он старался пройти мимо невозмутимо, и когда успевщая запомнить его за эту неделю официантка приветливо махнула ему рукой, он улыбнулся в ответ и сел за тот же стол в углу. всё это время мужчина провожал его осторожным взглядом внимательных глаз, который едва ли можно было заметить, но он чувствовал его так явственно, будто на него глядели в упор. однако когда леголас сел и сделал заказ, вопреки его ожиданиям, взгляда он не поднял — отпил из чашки и перелистнул страницу. он приходил по четвергам. каждый раз — не позднее половины четвёртого; вешал пальто красивого тёмно-кофейного цвета на крючок возле двери, заказывал двойной американо и читал тот же потрёпанный томик стихов, сидя за столом у окна. и уходя, возвращал его ровно на то место на полке, с которого брал. бывали дни, когда он не читал — долго и пристально смотрел в окно или листал ноты. со временем леголас узнал, что он был альтистом; иной раз на соседнем стуле покоился футляр с его инструментом, но не как предмет — как добрый друг. он несколько раз мельком видел его среди других оркестрантов. они шли все вместе вдоль улицы; кто с инструментами в руках, кто — с партитурами, и прощались с ним, когда он сворачивал в сторону двери, или весело махали ему через окно с другой стороны шоссе, но в кофейню он заходил исключительно в одиночестве. когда приносили его заказ, он клал две ложки сахара, неторопливо размешивал против часовой стрелки, затем — откладывал ложку на блюдце и отпивал непременно дважды, прежде чем вернуть чашку на стол. была в его повадках какая-то лёгкая, совершенно очаровательная небрежность. в том, как он окидывал взглядом улицу по ту сторону окна, как оставлял чаевые, перебирал кипы нотной бумаги в портфеле. она не была безучастной, не делала его поверхностным; он был в ней органичным и живым. будто делал всё не то в пол-оборота, не то — в полтора. в один из дней леголас случайно услышал его имя. его звали арагорн. он перекатывал его на языке вместе с пенкой от капучино и думал: приятно было бы однажды произнести его вслух? со временем это стало привычкой — приходить в кофейню неизменно по четвергам в районе четырёх. раньше него или позже. когда он оказывался здесь раньше — он будто ждал его, надламывая вилкой десерт; каждый раз разный. когда задерживался — предвкушал, как увидит сначала пальто, висящее на крючке на стене, затем — его, сидящего к окну вполоборота. читающего, разглядывающего растущий у окна дуб; любующегося сменами времён года в его ветвях. леголас заметить не успел, как прошла осень, и началась зима, и как после на дереве выросли новые листья, и как они начали желтеть и опадать на тротуар, мощёный камнем. прошёл целый год — больше, а он так и не пропустил ни одного четверга. он приходил мечтательным и сонным, и утомлённым, и счастливым; с конспектами, лэптопом, книгой. и всякий раз — раньше или позже, когда арагорн только входил в зал или уже уходил — слышал звон дверного колокольчика и встречал проницательный, красноречивый взгляд его красивых серых глаз. будто всё это было то ли его собственным, то ли их общим секретом.

***

о том, что он музыкант, леголас узнал случайно. настолько, что если рассказать кому — не поверят. он был с семьёй на концерте оркестра, в котором играл арагорн, и когда увидел его стоящим на сцене ещё из прохода — сердце замерло, а щёки зарделись точно у подростка. как раз в тот самый момент он поднял взгляд от струн своего альта и взглянул вверх — на балкон. колени леголаса тут же сделались слабыми, потому что взгляд его был обращён точно на него, и он опустился, медленно и неверно, в кресло у самого края. отец весь вечер не мог усидеть на месте от волнения: может, у него жар, и нужно отвезти его к врачу? леголасу и было жарко. но он никак, ни за что на свете, не смог бы сознаться, отчего. сердце так до самого антракта и билось о грудную клетку, заглушая звоном в висках звуки музыки. после он всё же смог взять себя в руки. вышел на улицу — подышал. снег несло крупными хлопьями, но было совсем нехолодно: в рубашке и тонком шерстяном кардигане он нисколько не замёрз. снежинки кружили в воздухе и оседали на его горячих щеках и на ресницах. это был канун прошлого рождества. играли щелкунчика. на арагорне был сценический красный, с золотым шитьём, камзол, и весь этот антураж смотрелся вокруг него так органично, что леголас так себе и представлял его рыцарем без страха и порока. он смотрел весь остаток вечера, затаив дыхание, на него одного. на движение его рук, его плеч. во всех них читалась та самая элегантная небрежность, которую леголас почувствовал в нём ещё в кофейне. и теперь он сам недоумевал — как в первые же дни он не угадал в нём музыканта? и едва уловимая задумчивая отстранённость, и лёгкая ссутуленность грациозной линии плеч так явно выдавали в нём человека искусства. а играл он великолепно, волшебно. ушедший в музыку, во всю эту историю с головой, он сидел с закрытыми глазами, не глядя в партитуры вовсе, и только изредка корпус его ритмично покачивался в такт мелодии. каждая его нота ощущалась импровизацией, но звучала идеально, академически; ровно так, как была должна звучать. и когда с последней, протяжной зал взорвали овации, леголас встал одним из первых, будто заворожённый. и он тоже встал, казалось, одновременно с ним, и опустил свой инструмент: альт в одной руке, смычок — в другой, и широко, но не заносчиво — благодарно — поклонился. и на секунду леголасу снова показалось, будто они встретились взглядами. будто это в самом деле было возможно. он совсем не мог заснуть той ночью. лежал на спине в постели со сложенными на груди руками, глядел в потолок и слушал звук собственного сердцебиения. и слышал в нём всё тот же балет. именно в тот вечер он в полной мере осознал, что вот так — запросто, ещё тогда, осенью, с первого взгляда влюбился в совершенно незнакомого мужчину. и пусть они не заговорили ни разу, ему казалось, будто он знал его много лет, всю жизнь; дольше одной жизни. вечность. после этого он стал выбираться в театр много чаще. опять же, если бы его спросили — он ни за что бы не признался, что не пропускал теперь ни одного концерта.

***

до рождества оставалась ещё неделя. но день был таким, будто оно уже наступило. мороз стоял несильный, комфортный. такой, которого ждёшь с замиранием сердца; такой, который несёт с собой слабый запах мятных леденцов и мелкий снег — блестящей слюдой висящий в воздухе. леголас лёгкой поступью — едва ли касаясь земли — бежал вдоль улицы с несколькими красными подарочными пакетами в руках: пара вещиц, которые покупаешь случайно, когда уже думаешь, что тебе ничего не нужно; что ты всё купил заранее. духи для сестры и пара новых, очередных, запонок — для отца. редкие ажурные снежинки путались в его волосах, и тонкий слой свежевыпавшего снега хрустел под ногами. он то и дело поглядывал на циферблат наручных часов. четверг, три двадцать восемь. колокольчик над дверью привычно прозвенел, массивный еловый венок с той стороны — неуклюже качнулся, глухо ударился о дверь, и дверь за спиной мягко закрылась. внутри кофейня как и прежде шумела почти домашним, теперь предпраздничным шумом; столы были застелены новыми белыми, в красно-зелёную полоску скатертями, негромко играла по радио какая-то старая рождественская песня, трещала в углу печь. пахло ёловыми лапами и пряной имбирной выпечкой, мерцали рождественские гирлянды. леголас обернулся к окну. его не было. он не пришёл ни без десяти четыре, ни в пятнадцать минут пятого. леголас так ничего и не заказал. сидел, будто ждал кого-то, кто точно должен был придти, но отчего-то задерживался. будто он ему что-то пообещал; хотя это было совершенно не так. без него всё было совсем по-другому. без него леголас чувствовал себя одиноким. он сидел, то всматриваясь в метель, всё сильнее рябящую за окном, то разглядывая вот так — издалека — томик стихов в мягком переплёте, стоящий на полке ровно так, как он оставил его на прошлой неделе. он уже было собирался подняться и то ли уйти, то ли — пройти к шкафу и взять его в руки, хотя ни разу не делал этого прежде. но отчего-то всё сидел, сидел и смотрел в окно. а потом он отворил дверь, принеся с собой холод и пургу, рассыпавшую снежинки по полу; отряхнул от них плечи и волосы. сперва повесил на крючок пальто, сверху — новый шерстяной шарф. слишком красный, чтобы называть его элегантным, но ему всё равно шло. леголас обернулся на звон колокольчика сразу же; оторопело, почти неосознанно. и когда увидел его силуэт, губ будто сама собой коснулась улыбка. и он обернулся в его сторону так же внезапно, так же — словно самым привычный движением, и поглядел — на него. но прямо, намеренно. улыбнулся легко и на этот раз совершенно явно кивнул ему издалека. леголас весь обмирает. он поспешно спрятал взгляд в меню, которое успел изучить досконально, и этот выпад, разумеется, сделал ситуацию ещё более очевидно смущающей, чем сам факт того, что он ждал его; ждал и смотрел вот так в его глаза. арагорн тем временем прошёл к стойке, увешанной еловыми гирляндами, бантами и бубенцами, сделал заказ. но не вернулся к столу у окна, как делал обыкновенно — остался. и когда на стойку опустили две чашки, он снова благодарно, коротко улыбнулся, поднял их за ручки обеими руками и направился не куда-нибудь — прямо вглубь зала, к столу, за которым сидел леголас. — не возражаете? — спросил он и, не дожидаясь ответа, продолжил, — я взял на себя смелость заказать капучино. с корицей, без сахара. не поймите меня неправильно: я не одержим — всего-навсего наблюдателен, — голос его звучал волнующе; он был глубоким и выразительным. красивым. леголас рассмеялся. непроизвольно и, должно быть, непривлекательно. потом просто покачал головой и ответил: — не возражаю. пожалуйста, садитесь. он поставил чашки на стол и сел напротив. потом передвинул одну из них в сторону леголаса жестом таким обыденным и развернул ручкой к нему так, чтобы ему сразу было удобно за неё взять, а после представился: — моё имя арагорн. леголас едва сдержал порыв сказать 'я знаю' и вместо этого назвался в ответ, и пожал протянутую руку. рукопожатие было крепким, рука — тёплой, и ему было приятно касаться её. в глазах арагорна он прочёл, что и он прекрасно знал его имя. через секунду к ним подошла всё та же девушка-официантка, поставила на стол — прямо между ними — два десерта: брауни и тирамису. вежливо улыбнулась, перехватила пустой поднос под локоть и ушла. на вопросительный взгляд леголаса арагорн пояснил: — вам не кажется очень скорбным — пить пустой кофе в такой день? выбирайте. арагорн знал, не мог не знать — теперь леголас был в этом абсолютно уверен, — что он заказывал каждый раз новый десерт. он выбрал брауни. они сидели и пили кофе. рядом. и молчали. в тишине, окружавшей их, не было ни неловкости, ни напряжения. будто сидеть вот так вместе — было для них самым обычным делом; будто они уже проводили так час за часом не один раз. так и было. но только теперь их не отделял друг от друга целый зал, полный других посетителей, они не прятали взглядов за книгами, бумагами, чашками: теперь они сидели за одним столом и смотрели друг на друга прямо — не тайком. — я видел вас, — заговорил вдруг арагорн, опустив чашку в блюдце, и сложил руки на столе вместе, как если бы хотел скрыть волнение. но волнения не было. он был перед леголасом спокойный и открытый. и когда не нашёл понимания в его глазах, уточнил, — тогда — на рождество. вы сидели на балконе. — в самом деле? — удивился леголас. не тому, что тогда они и вправду на мгновение встретились взглядами. тому — что арагорн запомнил. — да, — он несколько раз активно кивнул и продолжил с лёгкой улыбкой, сделав глоток; и она была обворожительна, — вы были так красивы, что я всерьёз заволновался, смогу ли отыграть концерт. — что вы! — арагорну ничего не стоило одной-единственной фразой застать леголаса врасплох — щёки его вспыхнули, и он выпалил первое, что пришло на ум, — это вы — вы — были просто восхитительны! вы знаете… я в тот день… — он не смог закончить фразу. не знал даже, что именно собирался сказать. и только спрятался от этой неловкости за новым глотком кофе. лицо арагорна просияло. будто он того и ждал. а потом они заговорили. о всяких мелочах, которые мелочами не были. о музыке, о том, как проводили время с семьёй в праздники, и что обыкновенно готовили на их протяжении, в какие места выбирались. леголас рассказал о чувствах, которые испытал во время того самого концерта, но не к арагорну — к балету. и пока он говорил, арагорн молча слушал и всё время рассматривал его; и улыбался — только глазами. на вопрос леголаса о том, почему он решил связать свою жизнь с музыкой, он объяснил, что это было семейным: и его отец, и дед были альтистами. музыка с детства окружала его, и он точно знал, кем хочет быть в жизни. он даже одно время играл в оркестре вместе с отцом. а потом унаследовал и его инструмент, и место. печка пощёлкивала поленьями, в окно беспрестанно несло снег, и кофемашина гудела за стойкой негромко, уютно. арагорн был обаятельный и обходительный. ровно такой, каким леголас себе представлял. и ему было приятно говорить с ним, приятно смотреть на него. и то, что арагорн смотрел на него — было приятным тоже. его окружала совершенно удивительная аура. рядом с ним было спокойно и тепло. арагорн отставил пустую чашку на стол и коснулся его руки будто случайно, но леголас не возражал — перевернул её ладонью вверх и позволил ему коснуться себя снова. и он медленно провёл пальцами по его коже от самого запястья до кончиков пальцев; леголас следил за его движением взглядом. и когда он дошёл до конца, не позволил ему отпустить. и он взял его руку в свою. и больше не отпускал. было так тепло, так хорошо и так странно одновременно. леголасу казалось, что они и впрямь знали друг друга очень давно. и касались друг друга не впервые. и говорить было так легко, что он успел позабыть о том, как смутился в первые минуты. и было так легко молчать. и смотреть на него, смотреть. и чувствовать его руку в своей. за окном совсем стемнело. давным-давно зажглись фонари, метель унялась. и тогда арагорн предложил: — позволите, я провожу вас? леголас ему ничего не сказал. только коротко кивнул головой и улыбнулся одними губами. и арагорн улыбнулся ему в ответ.

декабрь 2025