Если бы мы встретились позже

Ким Сону не помнил, когда именно перестал думать о будущем — возможно, это случилось постепенно, незаметно, как выцветает краска на стенах старого дома под бесконечными дождями. Он просто существовал, переходя из одного дня в другой с тем безразличием, которое другие принимали за подростковый бунт, хотя на самом деле это было нечто иное — пустота, зияющая там, где должны были быть мечты. Друзья говорили об университетах, строили планы, спорили о специальностях, но их голоса доносились до него словно сквозь толщу воды, приглушённые и далёкие, и Сону кивал, улыбался, соглашался, не вкладывая в эти жесты ничего, кроме привычки. Весна последнего школьного года пахла сигаретным дымом и дешёвым алкоголем, который они прятали в рюкзаках и распивали за углом школы, там, где старое здание переходило в заброшенный склад, и никто не мог их увидеть — или просто не хотел видеть, потому что всем было проще притвориться, будто такие, как Сону, не существуют. Домой он возвращался поздно, когда отец уже успевал напиться до того состояния, когда слова превращались в рык, а руки сами тянулись к ремню. Мать сидела на кухне, уткнувшись в телефон или в пустоту перед собой, и молчала — всегда молчала, даже когда Сону пролетал мимо неё с синяком под глазом или разбитой губой, даже когда он захлопывал дверь своей комнаты так, что дрожали стены. Он давно перестал злиться на неё за это молчание, потому что злость требует энергии, а у него не было сил даже на ненависть. Он просто старался проводить дома как можно меньше времени, задерживаясь с друзьями до глубокой ночи, бесцельно бродя по улицам, куря одну сигарету за другой и слушая, как Джейк рассказывает очередную историю про девочку из параллельного класса, а Джей смеётся так громко, что эхо разносится по пустынным переулкам. Иногда они забирались на крыши недостроенных зданий и смотрели на город, раскинувшийся внизу, мерцающий тысячами огней, и Сону думал о том, что где-то там живут люди, у которых есть причины просыпаться по утрам, но сам он к ним не относится и, кажется, никогда не будет относиться. Ли Хисын появился в школе в начале апреля, когда вишни уже зацвели, а воздух стал тёплым и вязким, обещая скорое лето. Он был молод — слишком молод для учителя, всего-то двадцать три, хотя держался с той серьёзностью, которая обычно приходит с возрастом. На первом уроке он представился спокойно, без лишних слов, написал своё имя на доске ровным почерком и начал объяснять программу, не обращая внимания на шёпот и хихиканье в задних рядах, где сидели Сону и его друзья. Старшеклассники не воспринимали новичков всерьёз — это было негласное правило, особенно когда речь шла о молодых учителях, которых можно было заставить нервничать парой дерзких вопросов или нарочитым безразличием. Хисын, однако, казалось, не замечал провокаций — или просто не реагировал на них, что только раздражало, ведь игра теряет смысл, когда противник отказывается играть. Сону смотрел на него сквозь опущенные ресницы, лениво крутя ручку в пальцах, и думал, что этот учитель продержится от силы месяц, а потом сбежит, как сбегали другие, не выдержав атмосферы равнодушия и скрытой враждебности, которая царила в их классе. Но Хисын не сбежал. Он приходил каждый день, вёл уроки ровным голосом, задавал домашние задания, которые почти никто не делал, и продолжал объяснять материал так, словно действительно верил, что кому-то это нужно. Иногда его взгляд задерживался на Сону чуть дольше, чем следовало бы, и в нём было что-то странное — не осуждение, не жалость, не даже любопытство, а какая-то тихая, почти болезненная внимательность, от которой становилось неловко. Друзья начали подшучивать, говорили, что новый учитель запал на Сону, смеялись, когда тот огрызался и посылал их куда подальше, но шутки продолжались, потому что в них была доля правды, которую все чувствовали, но никто не решался назвать вслух. Сону старался не замечать этого взгляда, отворачивался, смотрел в окно, рисовал бессмысленные узоры на полях тетради, но ощущение чужого внимания преследовало его, словно тень, от которой невозможно убежать. Всё изменилось в один из тех весенних дней, когда небо было слишком ярким, а воздух слишком чистым, словно мир пытался обмануть его, заставить поверить, что жизнь может быть лучше. Сону стоял за углом школы, в их обычном месте, прислонившись к стене и глубоко затягиваясь сигаретой, когда услышал шаги. Он не обернулся — подумал, что это кто-то из своих, но потом раздался голос Хисына, спокойный и негромкий: — Сону. Он всё-таки повернулся, выдыхая дым в сторону, и встретился взглядом с учителем, который стоял в нескольких шагах, засунув руки в карманы пиджака, и смотрел на него с той же странной внимательностью, от которой хотелось сбежать. — Что? — спросил Сону нарочито грубо, надеясь, что это заставит Хисына отстать. Хисын сделал шаг вперёд, протянул руку и просто забрал сигарету из его пальцев, бросив её на землю и растоптав каблуком. Возмущение вспыхнуло мгновенно, горячей волной поднялось к горлу. — Не лезь не в своё дело, — бросил Сону, отворачиваясь. Он ушёл, чувствуя, как спина горит под тяжестью взгляда, который преследовал его до самого дома. С тех пор этот взгляд был повсюду. В классе, когда Хисын объяснял материал, но краем глаза следил за тем, как Сону рисует на полях тетради. В коридоре, когда они случайно сталкивались между уроками, и учитель на мгновение замирал, словно хотел что-то сказать, но передумывал. В столовой, куда Хисын иногда заходил во время обеденного перерыва и садился за учительский столик, но взгляд его всегда находил Сону, задерживался на нём с той же тоской и горечью, которые Сону не мог понять, но чувствовал слишком остро. Это начало раздражать, потом злить, потом пугать, и однажды, когда терпение лопнуло, Сону развернулся прямо посреди коридора и выпалил громко, не заботясь о том, кто услышит: — Ты что, педофил? Хватит так пялиться. Слова прозвучали резко, почти жестоко. Он увидел, как что-то дрогнуло в лице Хисына, как тот побледнел, сжал губы и отвернулся, быстро уходя. Сону остался стоять посреди коридора, чувствуя себя одновременно победителем и виноватым, хотя не понимал, в чём именно. Но Хисын не перестал смотреть — просто стал делать это осторожнее, издалека, и в его взгляде теперь было ещё больше той необъяснимой боли, которая заставляла Сону отворачиваться уже не от раздражения, а от чего-то другого, чему он не мог дать имя. Со временем он привык — или убедил себя, что привык, — начал думать, что Хисын просто странный, один из тех людей, которые слишком много переживают за чужих, и нет в этом ничего особенного. Он даже перестал избегать его, иногда задерживался после уроков, когда нужно было что-то спросить по программе, и Хисын отвечал спокойно, обстоятельно, словно не помнил того случая в коридоре, словно между ними не было всего того напряжения, которое висело в воздухе, когда они оказывались рядом. Друзья продолжали стебаться, говорили, что они влюблены, смеялись, когда Сону огрызался, и однажды Джейк прямо спросил: — Вы что, уже трахаетесь? Сону ответил так резко, что споры закончились сразу: — Ни за что. Ни за что на свете. И сам поверил в эти слова — потому что иначе было невозможно продолжать существовать в мире, где всё было настолько запутанным и лишённым смысла, что даже собственные чувства казались чужими. Вечер, когда всё окончательно сломалось, пришёл неожиданно — хотя, если быть честным, Сону всегда знал, что рано или поздно это произойдёт, просто не думал, что именно сегодня. Отец напился раньше обычного, ещё до того, как стемнело, и его пьяная ярость была особенно мутной и беспощадной, той, что не оставляет синяков только на коже, но и где-то глубже, в местах, которые не заживают. Сону даже не помнил, с чего началось — может, он слишком громко закрыл дверь, может, просто попался на глаза не в то время, но удары посыпались один за другим, и мать снова молчала, сидела на кухне и делала вид, что ничего не происходит, словно если она не увидит, то этого и не было. Когда отец наконец устал и рухнул на диван, Сону собрал то немногое, что у него было — телефон, пачку сигарет, куртку — и вышел из дома, чувствуя, как лицо горит, а рёбра ноют с каждым вдохом. Он не знал, куда идти, просто шёл, пока не оказался на той детской площадке на окраине района, где качели давно проржавели, а горка покрылась граффити, и сел на скамейку, закурив дрожащими руками. Ночь опускалась медленно, окрашивая небо в грязно-фиолетовые тона, и Сону смотрел в никуда, затягиваясь так часто, что в горле начало саднить. У друзей он не мог остаться — они спрашивали бы, что случилось, жалели бы, а жалость была невыносимее боли, потому что делала его слабым, беззащитным, жертвой, а он не хотел быть жертвой, даже если по факту ею и являлся. Он подумал о том, что мог бы просто остаться здесь до утра, потом пойти в школу, умыться в туалете, натянуть капюшон пониже, чтобы никто не видел лица, и притвориться, что всё в порядке, как делал это множество раз раньше. Но холод уже пробирался сквозь тонкую куртку, а телефон разрядился, и Сону вдруг почувствовал, как сильно устал — не от этого вечера, а вообще, от всего, от жизни, которая казалась бесконечной чередой дней, в которых не было ни света, ни смысла, ни даже просто покоя. Он не услышал шагов, пока Хисын не оказался рядом, и когда поднял голову, учитель стоял в нескольких метрах, держа в руках пакет из круглосуточного магазина, и смотрел на него с тем самым выражением — беспокойным, нежным, полным той боли, которую Сону так и не научился понимать. — Что ты здесь делаешь? — спросил Хисын тихо, и голос его звучал не как упрёк, а как что-то другое, почти как мольба. Сону хотел соврать, сказать, что просто гулял, подышать вышел, но слова застряли в горле, потому что лицо болело, а в груди что-то сжалось так сильно, что стало трудно дышать. — Это не твоё дело, — выдавил он наконец, отворачиваясь. Хисын сделал шаг ближе, присел перед ним на корточки, заглядывая в глаза, и Сону видел, как тот заметил синяк на скуле, ссадину у виска, как что-то дрогнуло в его лице. — Пойдём со мной, — сказал Хисын, и в голосе его была такая решимость, что Сону удивился. — Переночуешь у меня. Утром решим, что делать. Сону покачал головой, потому что принимать помощь означало признать, что он нуждается в ней, а признание этого разрушало последние остатки того, что он считал своим достоинством. — Не надо, — сказал он, вставая со скамейки и отступая на шаг, словно расстояние могло защитить его от чужой заботы. Хисын тоже поднялся, и в его взгляде мелькнуло что-то новое — не просто беспокойство, а почти отчаяние, смешанное с яростью, которая до этого момента была тщательно скрыта. — Ты можешь хотя бы раз послушать, что я говорю? — голос Хисына сорвался, стал громче, резче. Сону замер, потому что никогда не слышал, чтобы учитель повышал голос, никогда не видел его таким — взъерошенным, почти сломанным, с горящими глазами, в которых читалось столько всего, что Сону не мог разобрать. — Ты думаешь, мне нравится смотреть, как ты медленно убиваешь себя? Думаешь, мне легко притворяться, что я не вижу, что происходит? Я не могу больше, Сону, я просто не могу. Слова обрушились на него, тяжёлые и горячие, и Сону не нашёл, что ответить, потому что впервые кто-то кричал на него не из злости, а из чего-то другого, чего он боялся назвать. Хисын шагнул вперёд, схватил его за запястье — не больно, но крепко, так, что вырваться было невозможно — и потянул за собой, и Сону шёл, спотыкаясь, потому что сопротивляться больше не было сил. Они молчали всю дорогу до квартиры Хисына, которая оказалась небольшой, но чистой и уютной, с книжными полками вдоль стен и запахом кофе, который въелся в воздух. Хисын усадил его за стол, молча прошёл на кухню и начал готовить — разогревал суп, резал хлеб, ставил чайник, и все его движения были механическими, словно он делал это на автопилоте, стараясь не думать. Сону сидел, сжав руки в кулаки на коленях, и смотрел, как Хисын ставит перед ним тарелку, как садится напротив, как пытается улыбнуться, но улыбка получается кривой и грустной. — Ешь, — сказал Хисын. Сону взял ложку, хотя есть не хотелось, но отказаться означало продолжить этот тяжёлый разговор, который висел между ними, как дамоклов меч. Они ели в тишине, и Сону чувствовал, как внутри него что-то наливается тяжестью — вопрос, который он боялся задать, но который не мог больше держать в себе. Когда тарелка опустела, он поднял голову, посмотрел Хисыну прямо в глаза и спросил, нарочито нагло, с той дерзостью, которая была его защитой: — Ты что, влюбился в меня? Слова повисли в воздухе, острые и беспощадные. Хисын замер, не отводя взгляда, и молчал так долго, что Сону уже начал думать, что тот просто не ответит. Потом Хисын медленно опустил голову, и этого жеста было достаточно, чтобы всё подтвердить. Сону почувствовал, как что-то внутри провалилось, как земля ушла из-под ног, и выпалил первое, что пришло в голову: — Тогда не смотри так. Если это так, то не смотри так, как будто… как будто тебе больно. Хисын поднял голову, и в его глазах была такая печаль, что Сону захотелось отвернуться, но он не мог, не мог оторваться от этого взгляда, в котором читалось всё — любовь, и вина, и безнадёжность, и что-то ещё, чему не было названия. На следующее утро Сону проснулся на диване в гостиной, укрытый пледом, который пах стиральным порошком и чем-то ещё, домашним и успокаивающим. Хисына не было — он ушёл рано, оставив записку на столе: «Вернусь вечером. Поешь, в холодильнике есть всё. Не уходи». Но Сону не послушался, оделся и вышел, потому что оставаться в чужой квартире, дышать чужим воздухом, принимать чужую заботу было невыносимо. Он пошёл в школу, пропустил первые уроки, просидел на крыше до обеда, куря и пытаясь не думать о том, что произошло прошлым вечером, о том признании, которое не было произнесено вслух, но прозвучало громче любых слов. Когда он спустился, уже начался урок Хисына, и Сону проскользнул в класс, сел на своё место и почувствовал, как взгляд учителя на мгновение задержался на нём, но тот ничего не сказал, просто продолжил объяснять материал ровным голосом, словно ничего не изменилось. Но изменилось всё. В следующие дни Хисын избегал его — не явно, но заметно, больше не задерживал взгляд, не останавливался в коридорах, не подходил, даже когда Сону курил за углом школы. Он подавлял свои чувства так отчаянно и очевидно, что это было больнее, чем прежнее внимание, и Сону понял, что ему не хватает того взгляда, той тихой заботы, которая раздражала, но делала жизнь чуть менее пустой. Он хотел подойти, сказать что-то, но не знал что, и дни тянулись медленно, пока однажды утром в школу не приехали люди из социальной службы. Они говорили с директором, потом вызвали Сону, задавали вопросы о семье, о доме, о синяках, которые он пытался скрыть под одеждой, и он понял, что это сделал Хисын — позвонил им, доложил, предал. Когда Сону вышел из кабинета директора, он увидел Хисына в конце коридора. Их взгляды встретились, и в глазах учителя было столько вины и боли, что Сону почувствовал, как внутри всё разрывается на части. — Ты такой же, как все, — сказал он, подходя ближе, и голос его дрожал от ярости и предательства. — Я тебе поверил, а ты… Хисын молчал, сжав челюсти. Сону видел, как тот борется с желанием шагнуть вперёд, обнять, объяснить, но вместо этого Хисын отступил на шаг, опустил голову и тихо сказал: — Прости. Больше они не разговаривали. Через неделю Сону забрали из семьи, оформили документы, отправили к дальней родственнице в другой город, и он уехал, не попрощавшись, не обернувшись, чувствуя, как внутри него умирает что-то важное, что он только начал осознавать. А правда была в том, что Хисын выбрал не быть с ним именно потому, что любил — любил так сильно, что поставил благополучие Сону выше собственных чувств, выше возможности быть рядом, выше всего, что имело для него значение. И Сону этого не понял тогда, в семнадцать, когда мир казался чёрно-белым, а предательство — единственным объяснением чужих поступков, но годы спустя это понимание придёт к нему, тихое и горькое, как запоздалое прозрение. Пять лет — это достаточно времени, чтобы человек изменился, но недостаточно, чтобы забыть. Сону было двадцать три, когда он увидел Хисына снова, и это случилось так обыденно, так буднично, что сначала он даже не поверил, что это действительно он. Сону жил теперь в Сеуле, работал менеджером в небольшом книжном магазине, снимал крошечную однокомнатную квартиру на окраине, где окна выходили на шумную улицу, а по вечерам можно было слышать, как соседи ругаются через тонкие стены. Он не стал героем, не построил головокружительную карьеру, не изменил мир — но он был жив, и это уже казалось достижением после тех лет, когда выживание было единственной целью. Он окончил школу в том другом городе, куда его отправили, поступил в колледж на вечернее отделение, совмещал учёбу с работой, и постепенно научился существовать без того постоянного страха, который преследовал его в детстве, без ожидания, что в любой момент всё может рухнуть. Он бросил курить — не сразу, но бросил, потому что в какой-то момент понял, что сигареты были не привычкой, а способом медленно убивать себя, и он больше не хотел этого делать. Хисына он увидел в кофейне, одной из тех маленьких независимых кофеен, которые прячутся в переулках между офисными зданиями, где подают хороший эспрессо и не включают громкую музыку. Сону зашёл туда после работы, уставший и голодный, заказал американо и сэндвич и уже собирался сесть к окну, когда заметил знакомый профиль за столиком в углу. Хисын сидел, склонившись над ноутбуком, и выглядел почти так же, как пять лет назад — может, чуть старше, с едва заметными морщинками в уголках глаз, с волосами, которые теперь были короче, но с тем же выражением сосредоточенности, которое Сону помнил по урокам. Сердце пропустило удар, потом забилось быстрее, и Сону замер на месте, не зная, что делать — подойти, уйти, притвориться, что не заметил. Но Хисын поднял голову, словно почувствовав чужой взгляд, и их глаза встретились, и время на мгновение остановилось, замерло в этой точке, где прошлое и настоящее столкнулись, как две параллельные линии, которые внезапно пересеклись. Хисын встал первым, медленно, неуверенно, и в его движениях читалась та же осторожность, что и тогда, пять лет назад, когда он боялся сделать лишний шаг, сказать лишнее слово. — Сону, — произнёс он, и голос его был тише, чем Сону помнил, но в нём была та же теплота, от которой что-то сжималось в груди. Сону кивнул, сделал шаг вперёд, и они стояли так, в метре друг от друга, в этой маленькой кофейне, где играл тихий джаз, а за окном шёл мелкий дождь, и оба не знали, что сказать, потому что между ними было столько всего, что слова казались недостаточными. — Как ты? — спросил наконец Хисын, и это был самый банальный вопрос на свете, но Сону услышал в нём всё остальное, всё, что не было произнесено вслух — извинения, сожаления, надежду, страх. — Нормально, — ответил Сону, пожав плечами, — живу. И улыбнулся, потому что это было правдой, он действительно жил, и не просто существовал, как раньше, а именно жил, и это было странно осознавать. Хисын жестом пригласил его сесть, и Сону опустился на стул напротив, поставив чашку на стол, и они сидели молча, пока Хисын не спросил: — Ты работаешь? И разговор медленно завязался, осторожный, почти формальный, они говорили о работе, о жизни, о городе, обходя стороной то, что было между ними, словно это была заминированная территория, на которую страшно ступать. Хисын больше не преподавал в школе — ушёл через год после того, как Сону уехал, устроился в издательство, редактировал учебники, и в его голосе была усталость, когда он говорил об этом, словно работа не приносила ему радости, а была просто способом заполнить время. Сону рассказывал о книжном магазине, о клиентах, о том, как научился разбираться в литературе, читать не для оценок, а для себя, и это было странно — сидеть здесь, разговаривать как два взрослых человека, которые когда-то знали друг друга, но больше не знают, потому что оба изменились, стали другими. Но потом случилась пауза, долгая и тяжёлая, и Хисын опустил взгляд на свою чашку, обхватил её ладонями, словно грелся, хотя в кофейне было тепло, и сказал тихо: — Прости. За то, что случилось тогда. Я знаю, что ты злился, и у тебя были на то причины. Я не хотел, чтобы ты думал, будто я предал тебя, но я не мог… я просто не мог смотреть, как ты разрушаешь себя, и ничего не делать. Голос его дрогнул на последних словах, и Сону посмотрел на него, действительно посмотрел, не отводя взгляда, и увидел то, что не видел раньше — увидел человека, который страдал не меньше, чем он сам, который принял решение, разорвавшее его на части, потому что не было другого выхода. — Я понял это, — сказал Сону, и голос его был спокойным, почти ровным, хотя внутри что-то переворачивалось. — Не сразу, но понял. Ты хотел помочь, и ты помог. Я жив, я здесь, и это… это во многом благодаря тебе. Хисын поднял голову, и в его глазах блеснули слёзы, которые он не дал пролиться, просто моргнул и отвернулся к окну, где дождь усилился, превратившись в ливень, барабанящий по стеклу. Они сидели в тишине, слушая шум дождя и тихую музыку, и Сону думал о том, как странно устроена жизнь, как она разделяет людей, а потом сводит снова, когда время уже прошло, когда всё, что могло быть, осталось в прошлом. — Ты изменился, — сказал Хисын наконец, и в голосе его была нежность, старая и знакомая, но теперь не пугающая, а успокаивающая. — Ты выглядишь… счастливее. Здоровее. Сону кивнул, потому что это было правдой — он больше не был тем худым, замкнутым подростком с потухшими глазами, он набрал вес, стал крепче, научился улыбаться не из вежливости, а искренне. — Ты тоже, — ответил он, хотя это была ложь, потому что Хисын выглядел усталым, словно годы не прибавили ему сил, а отняли их, но Сону не хотел говорить об этом вслух. Они просидели в кофейне до закрытия, разговаривая обо всём и ни о чём, и когда пришло время уходить, вышли вместе под дождь, который уже стих, превратившись в мелкую морось. Хисын проводил Сону до станции метро, и они шли медленно, не спеша, словно оба не хотели, чтобы этот вечер заканчивался, потому что оба знали, что такие встречи не повторяются. У входа в метро они остановились, и Сону повернулся к Хисыну, посмотрел ему в глаза и сказал то, что не мог сказать пять лет назад: — Спасибо. За всё. Хисын улыбнулся, и эта улыбка была грустной и светлой одновременно, и он протянул руку, на мгновение коснулся плеча Сону, лёгкое прикосновение, которое было одновременно прощанием и благословением. — Будь счастлив, — сказал он тихо, — ты заслуживаешь этого. И Сону кивнул, развернулся и пошёл к турникетам, не оборачиваясь, потому что если бы обернулся, то не смог бы уйти. Но на полпути он всё-таки остановился, обернулся, и Хисын всё ещё стоял там, у входа, под мелким дождём, и смотрел ему вслед. Их взгляды встретились в последний раз, и Сону увидел в глазах Хисына всё то, что никогда не было сказано вслух, все те слова, которые остались непроизнесёнными, потому что время было неправильным, обстоятельства невозможными, а они сами слишком разными. И вдруг он понял, что если бы они встретились позже — не когда он был семнадцатилетним сломанным подростком, а учитель двадцатитрёхлетним мужчиной, несущим бремя ответственности, а вот так, как сейчас, когда между ними не было ни власти, ни иерархии, ни невозможности, только два взрослых человека с общей историей — всё могло быть иначе. Но прошлое нельзя изменить, а настоящее слишком хрупкое, чтобы рисковать им. — Если бы мы встретились позже… — начал Сону, и голос его повис в воздухе, не закончив фразу, потому что не было нужды её заканчивать. Хисын кивнул, понимая, и снова улыбнулся той же грустной улыбкой. — Если бы, — эхом отозвался он, и это было всё, что нужно было сказать. Сону спустился в метро, сел в вагон и поехал домой, чувствуя, как что-то внутри него одновременно разрывается и исцеляется. Он больше никогда не увидит Хисына — он знал это с той определённостью, с которой знают вещи, не требующие доказательств, — но это было правильно. Иногда любовь заключается не в том, чтобы быть вместе, а в том, чтобы отпустить, дать другому человеку возможность жить, расти, находить своё счастье. Хисын сделал это для него пять лет назад, когда позвонил в социальные службы, и Сону делал это сейчас, уезжая в этом вагоне метро, оставляя позади человека, который мог бы стать чем-то большим, если бы обстоятельства сложились иначе. Но жизнь не даёт второго шанса изменить прошлое — она даёт только возможность принять его и двигаться дальше. И пока поезд мчался сквозь тоннели, унося его всё дальше от той станции, где под дождём стоял Хисын, Сону закрыл глаза и позволил себе впервые за много лет почувствовать не сожаление, а благодарность — за ту любовь, которая была достаточно сильной, чтобы отпустить, и за ту встречу, которая доказала, что некоторые истории не нуждаются в счастливом конце, чтобы быть важными.