Возьми меня за руки

Сергей Алексеевич Громов жил не в самом благополучном районе и приходилось естественно подстраиваться. Пьянки за гаражами, ножички-бабочки для остужения пыла противника и спрятанная сижка в левом кармане. Отец умер скоропостижно — упал на стройке, получил сотрясение, а позже в мозг произошло кровоизлияние. Умер. Не сказать, что он жил в семье святош: отец и мать любили прибухнуть, но в то, во что она превратилась после его смерти... Итог был один: семья осталась без денег и единственный, кто был дееспособен и трезв оказался четырнадцатилетний пацан с голой жопой. Ребенок, ныне строящий из себя крутого взрослого столкнулся с реальностью. Он рано, болезненно, с тошнотой и просроченными квитанциями на коммуналку понял: если не он, то никто. Холодильник сам себя не пополнит, свет не включится по волшебству, а сестренка не сможет дойти до садика сама, ведь синющее мясо на диване такие тривиальные вещи мало волновали. Если его вообще что-то волновало. По юношеской глупости пошел торговать наркотой, выбивать долги - поймали. Не записали это в дело только по факту возраста. Семнадцать лет. "Ты же уже взрослый пацан, а страдаешь такой херней," —Дядя-полицейский в погонах устало тогда вздохнул, оглядывая его сверху-вниз. —"Возьмись за голову. Еще одна такая выходка и никто не захочет на работу брать. Себе же хуже делаешь. Хочешь деньги получить — отучись в ПТУ, работу найди нормальную." Все в районе знали семейку Громовых — сначала дебоши родителей, затем пьянство матери и незавидная судьба. Дядя-полицейский частенько захаживал к ним из-за громких звуков, но каждый раз уходил. А когда малец шатался по району, иногда подвозил его до дома если в участок ехал. Слова его были отрезвляющие, а голос, скрытый за маской строгого взрослого сетовал и сопереживал. Пацан дураком не был: и вправду взялся за голову, бросил "дела", стал шататься по черным работам. Где охранником посидит, где на стройках. Сестра уже давно ходила в третий класс самостоятельно. Исправно выполняла задания и ничего не пропускала. Она ждала брата с работы под ночь, чтобы встретится с его синяками под глазами и хмурым взглядом. Звонить ему было бессмысленно и приходилось прятаться от сидящего мяса на диване подъезде и на лавочках с друзьями. Время шло: из щуплой малявки она превратилась в красивую девочку с подрастающими формами, заслужив мужское внимание, чем она стала активно пользоваться. Уроки перестала делать, школу стала прогуливать, а на редкие, но беспокойные звонки брата перестала отвечать. Ну а правда, ей слушать мать, которая не отлипает от бутылки или брата, что приходит только под вечер? Никто не помогал ей мастерить поделки, никто не доводил с утра ее до школы, не забирал. Кого ей слушаться? Сейчас они живут втроем в повидавшей видов квартире, которую родители получили еще при СССР, но казалось, что живет в ней, а точнее существует, лишь их мать. Поздний вечер. Сумерки накрыли пространство создавая вакуум. Машины по встречке неслись по заснеженным улицам. Лавочка была холодная, с облезлой краской, как всегда. Он сел, вытянул ноги, достал зажигалку. Огонёк вспыхивал и гас — щёлк, щёлк — будто проверял, живой ли ещё. Закурил. Ночь стояла вязкая. Где-то за гаражами кто-то орал, потом стихло. И вдруг — звук. Тонкий, осторожный. Скрипка. Из окна напротив, на третьем этаже. Свет там горел — тёплый, жёлтый. "Что за долбоёб играет эту бурду так поздно, " — устало подумал он. Звук тянулся, местами дрожал, где-то был неровным. Он прислонился спиной к спинке лавки и закрыл глаза. Гитару он не трогал уже лет десять. Да и смысл. Скрипка в окне фальшивила — совсем чуть-чуть. С места он, впрочем, не двинулся.