Испытание холодом. Вторая часть

****

В пять лет жизнь Вики обрела новый распорядок — детский сад. Мир за стенами поместья оказался ярким, шумным и не всегда дружелюбным. Особенно из-за Степана, рыжеволосого мальчика с вечно капризной гримасой. Каждый день за Степаном приходил папа. Высокий, улыбчивый, он подбрасывал сына на руки, а тот визжал от восторга. Потом приходила мама Вики. Тихо, без лишних слов, она забирала дочь за руку. И каждый день Степан, проходя мимо, говорил одно и то же: — Опять одна мама? А где твой папа? У тебя что, папы нет? Родители Степана в этот момент с улыбкой поправляли ему воротник или завязывали шарф, делая вид, что не слышат. Слова жгли, как крапива. Вика молчала, сжимая мамину руку, и весь путь домой проделывала с комом в горле. Однажды, когда Мария, как всегда, пыталась её развеять, спрашивая про поделки и песни, Вика не выдержала. — Он опять спрашивал, где мой папа, — выпалила она. — Говорит, что у меня его нет. Мария замерла. Всего на секунду. Но Вика успела увидеть — как погас её взгляд, как дрогнули уголки губ, прежде чем на лице вновь появилась привычная, тёплая улыбка. — Не слушай его, солнышко. У тебя есть папа. Он просто... далеко. — Она обняла Вику крепче. — И у тебя есть я. И Миша. И мы тебя очень любим. Это было сказано ласково, но Вика почувствовала под маминой лаской дрожь и увидела тень в её глазах. И поняла самое главное: её слова причинили маме боль. Ту самую боль, которую она сама чувствовала каждый день у садовских ворот. С тех пор она перестала жаловаться. Она научилась просто отворачиваться, когда Степан начинал своё, и делать вид, что не слышит. Она несла этот маленький, ежедневный камешек обиды молча, как ношу. Потому что видеть грусть в глазах мамы было ещё больнее, чем слышать насмешки Степана.

****

К шести годам Вика поняла: слезы только радуют обидчика. Однажды, когда Степан снова начал своё «А где твой папа?», она внимательно посмотрела на его новую, яркую машинку и сказала тихо, но очень чётко: — А твой папа, наверное, такую игрушку купил, потому что ему с тобой скучно, и он не знает, о чём с тобой говорить. Степан замер с открытым ртом, его лицо покраснело, а глаза наполнились слезами. Он не ожидал такого. Он привык к её молчанию. С того дня он перестал её задирать. Вика сделала важное открытие: чтобы защититься, нужно найти у другого самое больное место и нажать. Это знание было горьким, но оно делало её сильнее.

****

В семь лет Вика пошла в школу. Жизнь вошла в спокойную, предсказуемую колею: уроки, домашние задания, игры с немногочисленными подругами. Михаил, ставший высоким и ещё более замкнутым подростком, помогал ей с математикой, а Мария — с чтением. Они жили скромно, но с теплом. Соседка, добрая и суетливая Агафья, часто помогала им, присматривая за детьми, если Мария задерживалась на работе.

****

В четвертом классе у них был выпускной из начальной школы. Мария, отложив все деньги, купила Вике самое красивое платье — белое, с голубыми бантами. Вика в тот вечер чувствовала себя принцессой. Мария с гордостью смотрела на неё, гладила по голове и кашляла — коротко, сухо, в платок. Этот кашель появился ещё зимой и никак не проходил. Она умерла через месяц после выпускного. Врач мрачно назвал это «скоротечной чахоткой». Её организм, истощённый годами тревоги, труда и скрытого горя, не смог сопротивляться.

****

Вика до последнего не верила, что маму можно положить в деревянный ящик и закопать в землю. Она стояла, крепко держась за руку Михаила, и ждала, что вот-вот мама проснётся, улыбнётся и скажет, что это всё была ошибка. Но гроб опускали всё ниже, а мама не просыпалась. Когда раздался первый глухой стук земли о крышку гроба, в Вике что-то оборвалось. Оцепенение разлетелось на тысячи осколков. — Мама! — её тонкий, пронзительный крик разорвал траурную тишину. — Не надо! Мама, проснись! Она вырвалась из руки брата и бросилась к краю могилы. Сильные, но мягкие руки подхватили её и прижали к тёплому, пахнущему пирогами платью Агафьи. — Деточка, родная, нельзя, — тихо, с дрожью в голосе, говорила соседка, обнимая её. Но Вика не слышала. Она билась в её объятиях, протягивая руки к уходящей под землю маме, её тело сотрясали такие мощные, надрывные рыдания, что казалось, они вот-вот разорвут её маленькое сердце. Сквозь пелену слёз она видела, как комья чёрной земли падают на полированное дерево, навсегда скрывая от неё самое дорогое лицо на свете. Михаил стоял неподвижно, его серебряные глаза были сухи и широко раскрыты. Он не плакал. Он просто смотрел, впитывая в себя эту сцену — искажённое горем лицо сестры, безжалостно падающую землю, — и в его застывшем лице читалась недетская решимость и какая-то страшная, леденящая ясность. Теперь в их жизни воцарилась иная тишина — не тревожная, как при отце, а пустая, выжженная, где даже эхо от детского плача казалось чужим и потерянным.