Тайная встреча в ночи и сладкие воспоминания.

      Таннер уже минут десять ожидал культиста у дерева на окраине города, но тот всё не приходил. «Чёрт, где же он?» — злился про себя шериф, уже не на шутку переживая и закуривая первую сигарету. Джевин же обещал, что придёт совсем скоро… Серая дымка табака смешивалась с вечерним туманом, поднимавшимся от реки, что текла за спиной у шерифа, огибая мельничное колесо. Тем временем никотиновый дым обволакивал лёгкие шевалье, оседая в альвеолах и принося лишь призрачное, мимолетное успокоение. Законник выпустил серую струю в сторону искривлённых ветвей старого дуба, наблюдая, как она тает в сумерках, на фоне темнеющих силуэтов деревянных построек главной улицы. Колбрин раздражённо стряхнул пепел на пожухлую траву. «Где же тебя черти носят, Джевин?» — вновь пронеслось в голове. Ожидание превращало его внутренности в туго натянутую струну. Где-то вдалеке, со стороны центральной площади, доносился смутный гул голосов и редкий скрип фургонных колёс по булыжнику — город готовился к ночи, закрывались лавки, в окнах салунов зажигались жёлтые огни керосиновых ламп. Внезапно, сквозь табачную пелену, его сознание выхватило из памяти далёкий запах сосновых гирлянд и лимонада…       Дело в том, что вся история бежевого и синего началась ещё очень давно, когда обоим было в районе двадцати пяти лет.       То был день города, целых сто лет со дня основания. На празднике присутствовали все. Главная улица, обычно утопавшая в пыли, была расчищена и украшена гирляндами из сосновых ветвей и выцветших лент. Над крышами деревянных и редких кирпичных зданий — мэрии, банка, лавки скобяных товаров — развевались потрёпанные флаги. На празднике присутствовали все, в том числе Таннер, молодой помощник шерифа, и Джевин, местный ведун и знахарь. Таннер сильно нервничал, когда мимо проходил лекарь, и не мог толком оторвать от него свой взгляд, то и дело выискивая его в пестрой толпе фермеров в поношенных жилетах, их загорелых жён в простых ситцевых платьях и крикливых торговцев. А на того стоило посмотреть: высокий, статный и серьёзный молодой человек, причём с недурной внешностью и мягким характером. Помощника шерифа постоянно бросало то в жар, то в холод, когда Джевин смотрел в его сторону. «Интересно, он смотрит на меня?» — судорожно мыслил Таннер, пока сам пытался всем видом показать, что с ним всё в порядке, опираясь на столб у входа в сапожную мастерскую, от которой пахло кожей и дёгтем.       Друзья заместителя шерифа, видя, как тот изнывает от симпатии к культисту, подшучивали над ним и толкали к тому навстречу. «Ну же, Тан, скажи ему!» — смеялся один. «Давай, не стесняйся!» — вторил ему другой. Третий кричал сквозь гул голосов на площади, где устроили импровизированную эстраду для местного духового оркестра: «Ну, иди, он не кусается!» И вот один из них толкнул Таннера слишком сильно. Тот не сумел удержать равновесие и повалился прямиком на ближайшего человека. Им оказался Джевин. Знахарь поймал юношу за руку и потянул на себя, чтобы тот не упал, а затем участливо спросил с милой улыбкой на губах: «Мистер Колбрин, Вы не ушиблись?» От подобной близости законник потерял дар речи. Это же он, тот самый, кому урядник уже успел отдать своё сердце, несмотря на то что едва ли знает его. Внутри что-то тёплое разлилось по сосудам, отдавая туманом в голову, а щёки тут же налились пунцовой краской. Таннер быстро помотал головой, отскакивая от Джевина, а голос его дрогнул и сорвался на фальцет на первых словах: «Н-Нет, всё хорошо. А Вы… С Вами всё нормально?». Знахарь лишь кивнул: «Не стоит переживаний, мистер Колбрин…» Немного помолчав, Джевин спросил: «Могу я Вас угостить лимонадом? Тут недавно видел лавку с хорошими напитками.» Молодой законник лишь молча кивнул, опасаясь, что голос снова его подведёт.       Они двинулись сквозь пёструю, шумящую толпу, мимо лотков с яблоками и грушами, мимо палатки, где продавали горячие пироги с мясом, от которых валил соблазнительный пар. Таннеру казалось, что он идёт не по твёрдой брусчатке площади, а по зыбкому облаку. Каждый раз, когда их плечи случайно соприкасались в тесноте праздника, по телу помощника шерифа пробегал электрический разряд, заставляя его судорожно сжимать кулаки, чтобы унять дрожь. Джевин же шёл уверенно и плавно, словно само пространство расступалось перед его статной фигурой. Лавка с лимонадом, разместившаяся под навесом у стены аптеки, пахла свежестью цитрусов и колотым льдом. Знахарь вежливо обратился к торговцу, и Таннер, завороженный, наблюдал за его длинными, тонкими пальцами, когда тот протягивал монеты. В движениях лекаря сквозило такое благородство и грация, какие редко встретишь в их захолустье среди суровых работяг и фермеров. «Вот, держите», — мягко произнёс Джевин, протягивая Таннеру прохладный стакан. Их пальцы встретились на стекле лишь на мгновение, но Колбрину этого хватило, чтобы едва не выронить напиток. Прохлада лимонада приятно обожгла горло, немного остужая тот пожар, что бушевал в груди урядника. «Вы сегодня на службе, мистер Колбрин, или просто наслаждаетесь торжеством?» — поинтересовался знахарь, отпивая из своего стакана. Его взгляд, внимательный и тёплый, был прикован к лицу Таннера, и помощник шерифа почувствовал, как пунцовая краска, только начавшая сходить, вновь заливает его щёки. «О-официально я… я на посту.», — выдавил из себя Таннер, стараясь придать голосу уверенность, хотя сердце колотилось где-то в районе горла. — «Слежу за порядком. Мало ли… люди выпьют лишнего, начнут буянить.» Джевин негромко рассмеялся — звук был похож на перебор струн лютни, такой же чистый и гармоничный: «Благородное занятие. Охранять покой тех, кто веселится. Хотя, признаться, я удивлён, что Ваши друзья решили помочь Вам «навести порядок» столь радикальным способом — толкнув прямо в мои объятия.» Таннер поперхнулся лимонадом, закашлявшись и чувствуя себя окончательно сконфуженным. Он готов был провалиться сквозь землю, лишь бы не видеть этой понимающей, едва лукавой улыбки знахаря. «Они… они просто придурки, сэр. Не обращайте внимания», — пробормотал он, уткнувшись взглядом в свои сапоги, на которые оседала тонкая пыль с площади. «Ну зачем же так строго?» — Джевин чуть склонился к нему, и до констебля донёсся тонкий аромат сушёной лаванды и каких-то горьковатых степных трав. — «Мне кажется, их настойчивость принесла свои плоды. Иначе мы вряд ли бы заговорили сегодня, не так ли?» В этом вопросе прозвучало нечто такое, от чего туман в голове Колбрина стал ещё гуще. Он набрался смелости и поднял глаза на знахаря. Джевин смотрел на него без тени насмешки — в его глазах читался искренний, почти нежный интерес, и молодой законник окончательно осознал, что он попал в капкан.       С тех пор прошло два года. Два года мимолётных встреч, украдкой брошенных взглядов и случайных касаний, от которых у Таннера до сих пор перехватывало дыхание. Теперь, когда им обоим сравнялось по двадцать семь, дружба их окрепла, но для Колбрина она стала приятной и одновременно невыносимой пыткой. Наконец, сквозь вечернюю мглу, послышались уверенные шаги. Из тени на тропинке, ведущей от кладбища, возникла высокая статная фигура. Это был Джевин. «Прости, что задержал. Забродил разговор со стариком Хаксли, его ревматизм снова обострился», — его голос прозвучал спокойно, как всегда. Но только теперь, вспомнив всё, Таннер слышал в нём отзвук того самого лимонада и струн лютни.       Они сидели под многовековым дубом на краю города, откуда открывался вид на крыши домов, утопавшие в рыжей вечерней дыме печных труб, и на дальние поля, уходящие к тёмной линии леса. Могучая крона дерева отбрасывала обширную прохладную тень, скрывая их от любопытных глаз с дороги. Джевин рассказывал о новом открытом им лекарстве от кашля в виде настойки из шалфея и девясила, а Таннер делал вид, что слушает его, пока сам смотрел на его профиль, освещённый последними алыми лучами. «Так красив…» ― размышлял молодой констебль, внимательно следя за движениями губ знахаря. Он вникал лишь в само звучание голоса, игнорируя слова и их посыл, пока тот самый голос не вырвал его из забытья мыслей: «Хей, Тан, ты со мной?» Реальность тут же вернулась к уряднику, и он дёрнулся от неожиданности, а после скороговоркой пробормотал: «Конечно я тебя слушаю! Ты… Э-э-э… Что-то рассказывал про… Лекарства от кашля?» Лекарь лишь тяжело вздохнул, и лёгкая, добрая усмешка появилась на его губах: «Да, Таннер, о лекарстве. А что входит в состав этого лекарства?» Тут Джевин наклонился к шевалье, и он оказался слишком близко. Таннер замер, словно кролик перед удавом, и уставился на ведуна. Глаза бегали по лицу напротив, и первым делом взор пал на губы — немного тонкие, вишнёвого цвета. Интересно, они такие же на вкус? После взгляд перешёл на глаза оттенка вечерней грозы. Казалось, они видели гораздо больше, чем полагала природа. Румянец снова пополз по щекам помощника шерифа, а он всё не мог отвернуться. «Ну… Кора вишни?» — промямлил законник. «Нет, не кора, да и не вишни в целом. Чего же тогда?» «Что же он там говорил?» — судорожно размышлял Таннер, а в ушах тем временем отдавался далёкий крик торговца, закрывающего свою лавку, и унылый скрип вывески над салуном «У старой мельницы», раскачивающейся на поднимающемся с реки ветерке. Он уже успел предугадать все возможные и невозможные негативные сценарии, когда знахарь наклонился ещё ближе. Таннер замер. Вопрос Джевина повис в воздухе, острый и неумолимый, как лезвие бритвы. «Кора вишни?» — этот жалкий, вырванный из паники ответ, казалось, ещё вибрировал в пространстве между ними. Время замедлилось. Шеф видел, как в серых глазах знахаря мелькнуло что-то — не разочарование, нет, а тихая, понимающая грусть, смешанная с решимостью. Вечерний ветерок донёс с реки запах сырости и прелых листьев, а из города, словно из другого измерения, пробивался усталый перезвон колокола, отбивающего час.       Джевин не стал настаивать. Он не произнёс ни слова упрёка. Вместо этого он мягко выдохнул, и всё его строгое, сосредоточенное выражение лица растаяло, словно туман под утренним солнцем. Он откинулся спиной на могучий ствол дуба, и его взгляд стал отстранённым, устремившимся куда-то в багряную просеку заката между тёмными стволами дальних сосен. «Знаешь, Тан, — его голос прозвучал тихо, задумчиво, почти для самого себя, — я сегодня целый день готовил эту настойку. Измельчал корень девясила, сушил шалфей. Руки пахли летом и землёй. И всё это время я думал не о пропорциях, а о том, как рассказать тебе о ней. Какими словами. Как зацепить твоё внимание, которое так легко ускользает, словно песок сквозь пальцы.»       Таннер слушал, ошеломлённый. Его собственное дыхание казалось ему оглушительно громким. «Я ловил себя на том, — продолжал знахарь, всё так же глядя вдаль, — что подбираю слова покороче, образы — попонятнее. Будто готовлю не микстуру, а… а приманку. Для самой пугливой и прекрасной дичи в моих краях.» Он медленно повернул голову, и его взгляд снова упал на законника. В нём не было и тени укора. Только бесконечная, терпеливая уязвимость. «И вот я сижу здесь, под этим древним деревом, которое видело, наверное, сотни таких же глупцов, как я, и пытаюсь говорить о травах. В то время как всё, что я по-настоящему хочу сказать, можно уместить в одном слове. Всего в одном.»       Сердце Таннера устроило дикую пляску где-то в основании горла. Город вокруг будто замер. Умолк скрип фургонных колёс, стих далёкий гул. Остался только шёпот ветра в листве дуба да голос лекаря, тихий и чистый, как родниковая вода. «И это слово… — Джевин сделал паузу, и Таннеру показалось, что все звуки мира притихли, чтобы услышать его. — Это слово — «ты».       Всё. Больше ничего не было нужно. Два года сомнений, страха, украдкой брошенных взглядов и бесконечного внутреннего диалога рухнули под тяжестью этого одного слога. Таннер почувствовал, как что-то тёплое и щемящее накрывает его с головой, смывая всю накопившуюся грязь тревог. «Я… — голос урядника сорвался, превратившись в хриплый шёпот. Он сглотнул, пытаясь найти хоть крупицу твёрдости. — Я тоже. Все эти два года. Я… я каждый раз, когда заходил к тебе, придумывал причину. Даже если это был дурацкий вопрос о мозолях на лапах у соседского пса. Я просто… Мне нужно было тебя видеть. Слышать. Даже просто постоять рядом, пока ты что-то ищешь на полках. Это… это сводило меня с ума, Джев. Я думал, я схожу с ума.»       Слёзы, предательские и горячие, выступили на глазах, но он даже не пытался их смахнуть. Он просто смотрел на Джевина, широко раскрыв глаза, как будто видел его впервые и в то же время — всегда.       Лекарь медленно, будто боясь спугнуть момент, придвинулся к нему ближе. Он поднял руку, и его пальцы, тёплые и уверенные, коснулись щеки молодого законника, смахивая одну непокорную слезинку. «Не сходи с ума один, — прошептал Джевин, и его губы дрогнули в едва уловимой, бесконечно нежной улыбке. — Позволь мне составить тебе компанию.»       И тогда Таннер перестал думать. Он перестал бояться. Он наклонился вперёд и прижался лбом к плечу лекаря, вжавшись лицом в грубую ткань его холщовой рубахи, пахнущую дымом, травами и чем-то неизменно, уютно родным. Его собственные руки, неуклюжие и сильные, обхватили знахаря за спину, цепко, почти отчаянно. «Я люблю тебя, — выдохнул он прямо в ткань, слова потерялись в складках, но он знал, что его услышали. — Боже, как же я люблю тебя.»       Джевин обнял его крепче, его ладонь легла на затылок Таннера, пальцы сплелись в его тёмных волосах. Он опустил голову, и его губы коснулись виска помощника шерифа — неслышно, как падение лепестка. «И я тебя, — прозвучало прямо над одним из его ушей, тихо, но с той абсолютной, гранитной уверенностью, которая была свойственна Джевину, когда он говорил о самых важных вещах. — Всё это время. Только тебя.»       Они сидели так, не двигаясь, пока последние алые полосы заката не угасли на западе, уступив место бархатистой синеве сумерек. Из города, наконец, донеслись обрывки пьяной песни и лай собаки — мир постепенно возвращался, но он был уже другим. Теперь в нём было тихое, сокровенное место под старым дубом, где двое мужчин, наконец, нашли в себе смелость назвать своей самую большую тайну. Им не нужны были клятвы или планы. Было достаточно этого молчания, этого дыхания в унисон и твёрдой, надёжной руки в своей. Всё остальное могло подождать.       Шерифа вырвал из воспоминаний лёгкий шорох в кустах. Таннер насторожился, рука сама потянулась к револьверу... Ах, это всего-то зайчишка. Тишина под старым дубом была обманчивой. Внутри шевалье всё еще бушевали отголоски, казалось бы, недавней бури чувств, смешанные с привычным, едким беспокойством. Он закурил уже вторую сигарету, нервно постукивая пальцем по кобуре. «Да где же он? Совсем забыл, что ли?» — ворчал он про себя, стараясь не поддаваться навязчивой мысли, что что-то пошло не так. Что тот самый вечер под этим же деревом был лишь сном, миражом, порождённым усталостью и тайными желаниями. Он напряжённо вглядывался в густеющие сумерки, где тропинка от кладбища терялась в сизой пелене тумана. Где-то далеко, на мельничном колесе, жалобно скрипела намокшая от влаги древесина — звук, похожий на стон.       Мысли его, как всегда, скакали, цепляясь за самые мрачные возможности. А что, если Джевин передумал? Испугался? Вспомнил, что они живут в маленьком городке, где каждый чих на виду, а уж шерифу и знахарю… Он резко стряхнул пепел, пытаясь отогнать эти образы. Но они лезли в голову, колючие и навязчивые: осуждающие взгляды, шёпот за спиной, холод в глазах тех, кого он призван защищать.       Именно в этот момент, когда внутренний диалог достиг своего пика, а сердце сжалось от предчувствия беды, его слух уловил нечто иное. Сквозь общий фон вечерних шумов — далёкий лай, скрип повозки, собственное неровное дыхание — пробился чёткий, мерный стук. Это были шаги. Не тяжёлые и грубые, как у фермера, возвращающегося с поля, и не шаркающие, как у старика. Это был уверенный, лёгкий ритм, который он узнал бы среди тысячи других. Шаги человека, который идёт ровно, зная свой путь, чьи подошвы мягко, но отчётливо касаются земли. Звук возникал из тумана, с той самой тропы, и с каждым мгновением становился всё яснее, реальнее.       Законник замер. Сигарета застыла на полпути ко рту. Весь его внутренний шторм, все чёрные мысли будто наткнулись на невидимый барьер и начали стремительно отступать, уступая место чему-то острому и щемящему — ожиданию. Он не шелохнулся, весь превратившись в слух, ловя каждый отзвук этих шагов. Они были музыкой, разгоняющей туман в его собственной голове.       И вот из серой пелены, прямо у подножия дуба, материализовалась фигура. Высокая, прямая, в длинном плаще, пахнущем дождём и полынью. Джевин. «Прости, что задержался, — его голос, немного уставший, прозвучал как бальзам. — У миссис Элдридж колики у коровы начались, не мог просто уйти, пришлось готовить отвар. Не сердишься?»       И всё. Все приготовленные за получас нервного ожидания упрёки, всё показное негодование испарились, словно их и не было. На смену пришло стремительное облегчение, такое сильное, что урядник почувствовал лёгкую слабость в коленях. Не сердишься? Да он готов был зарыдать от радости, что тот вообще пришёл, что тогдашнее не было игрой его воображения. «Сержусь, — выдохнул он, но голос не слушался, выдавая хриплую нежность. Он сделал последнюю затяжку и швырнул бычок в сторону реки, резким движением смахнув накопившееся напряжение. — Чёртов знахарь. Вечно ты со своими коровами и старухами. Я тут… я уже думал…»       Он не договорил. Не нужно было. Джевин, не говоря ни слова, сделал два шага вперёд, закрыв расстояние между ними. Его взгляд, тёплый и понимающий, скользнул по лицу Таннера, читая в нём и остатки тревоги, и стыд за эту тревогу, и безмерное облегчение. Он не стал спрашивать, о чём тот думал. Он и так всё знал. «Я обещал, — тихо сказал лекарь, сбрасывая плащ на корни дуба. — И всегда буду приходить. Даже если всю округу скрутит хворь.»       Он сел рядом, их плечи соприкоснулись. Твёрдая, реальная опора. Таннер глубоко вздохнул, и наконец-то в его лёгкие поступил не дым, а чистый, влажный вечерний воздух, смешанный с запахом лекаря — трав, древесной коры и чего-то неуловимого, своего. «Дурак, — прошептал шериф уже беззлобно, наклоняясь и касаясь лбом его плеча. — Просто в следующий раз… предупреди. Хоть мысленно. А то я тут одного настрой себе нагнал…»       Знахарь мягко обнял его за плечи, и его пальцы легли на напряжённую шею шерифа, начиная медленно, знающе разминать зажимы. «Слышал, — так же тихо ответил он, и в его голосе зазвучала улыбка. — Очень громко ты там настраивался. Я ещё на тропе почувствовал. Будто грозовое облако под дубом прикорнуло.»       Таннер фыркнул, но прижался ближе, позволяя тем уверенным пальцам гнать прочь последние остатки напряжения. Негодование растворилось без следа, не оставив после себя даже намёка. Его место заняла тихая, оглушительная радость. Простая и ясная, как эти шаги в тумане, которые привели Джевина к нему. Сюда, под сень их дуба, где не было нужды в словах, где было достаточно просто быть вместе — два силуэта в сгущающихся сумерках, счастливые и немые от этого счастья.