underdog

      Зал — смрадная утроба, дышащая тяжёлым, влажным воздухом греха, пота, крови и дешёвого пойла. Обшарпанный, провисший потолок давил, а тусклые лампы, висящие на соплях оголённых проводов, выхватывали из мрака звериные лики, искажая и без того грубые черты. Стены, когда-то белые, теперь украшали мерзкие граффити и засохшие брызги неизвестного происхождения: краска, кровь или их отвратительная смесь с примесью ещё каких человеческих жидкостей. Громкая, агрессивная музыка яростно билась о стены, смешиваясь с пьяными криками, ругательствами и хриплыми смешками. Это не место, а пасть чудовища, готового зажевать и выплюнуть кости любого, кто осмелится зайти.       Феликс, вжавшись спиной в холодную металлическую стену, ощущал себя преступником и отбросом, просто находясь здесь. Когда-то, возможно, тут стояли станки или стеллажи, но теперь лишь ржавчина и отпечатки грязных подошв. Ногти нервно царапали ладони. Он готов бежать куда угодно, лишь бы не быть здесь. Но выбора нет. Жизнь вообще редко когда оставляет такую роскошь: действовать согласно желаниям.       На ринге, эдаком жалком подобии арены, куске дощатого настила, обтянутом пропитанным кровью и потом брезентом, уже топтались двое. Доски скрипели под весом, угрожающе прогибаясь, словно вот-вот провалятся и отправят бойцов в саму преисподнюю. Ибо что ниже этого дна? Лысый громила, чьё тело, от шеи до пальцев, покрывали зловещие татуировки, не скалился и не хмурился. Стоял, с трудом дыша, сжимая и разжимая кулаки, покрытые мозолями и свежими, кровоточащими ссадинами. Маленькие свиные глазки злобно скользили по толпе. Перед ним — блондин. И это ебать не одна весовая категория. Высокий, измождённый, с тонкими аристократическими чертами лица, какие сейчас искажали гематомы и гримаса напряжения. Кожа сплошь покрыта жёлтыми, багрово-фиолетовыми следами, а шрамы… О нет, Феликс не станет пересчитывать, духу не хватит.       Удар гонга — как выстрел в тишине.       Народ взбунтовался, заливаясь единым звериным воем, и громила ринулся вперёд. Первый шаг сотряс прогнивший настил, второй сократил дистанцию до критической отметки. Блондин отпрыгнул, но недостаточно быстро, так что массивный кулак пронёсся у головы, опалив скулу. Но мужчина огрызнулся быстрым и точным ударом в корпус, впрочем, мясокомбинат не дрогнул, снова шагнул вперёд, и теперь кулак нашёл цель — влетел в бок, под рёбра. Блондин согнулся от адской боли, воздух вырвался из лёгких с влажным хрипом. Ноги подкосились, но он устоял, попутно пытаясь сохранить хоть какую-то дистанцию. Кровь текла из рассечения над бровью, заливая висок и застилая глаза. Он яростно стряхнул капли движением головы, и в следующий момент удар коленом в печень согнул пополам.       Толпа захлебнулась в диком восторге, ведь руки обрушивали удары в голову, в корпус, в рёбра, не давая опомниться, не давая вдохнуть. Блондин пытался блокировать, пытался парировать, но кулаки уже не слушались, движения становились медленнее и тяжелее. Он бился не с человеком, а с безжалостной машиной, запрограммированной на уничтожение. И в такой схватке каждый вдох — мучительная борьба, каждый выдох — предсмертный стон. Кровь с лица смешивалась с потом, стекала по шее, пропитывая майку.       И вдруг просвет, мимолётный шанс: громила замахнулся для очередного сокрушительного удара, а блондин нырнул ему под руку, и кулак, сжатый до побелевших костяшек, вонзился в солнечное сплетение. Глыба пошатнулась, глаза на мгновение потеряли фокус. Блондин не упустил — короткий апперкот прямо в подбородок. Голова противника с хрустом запрокинулась, ноги задрожали, но он не упал.       Мышцы очевидно горели огнём, каждый вдох разрывал лёгкие. Как ни посмотри, а следующий раунд станет для кого-то последним. Но не для того, кто рухнул на пол. Пальцы нащупали разрыв на брезенте, острый край доски, торчащий из-под ткани. Не раздумывая, блондин схватил его, вырвал, деревом сдирая кожу с ладони. Мясистый кулак полетел прямо в лицо, но оказался встречен не трусливым блоком, а яростным ударом — обломком доски прямо в шею. Зловещий треск, а там и вой, разнёсся по залу, прорезав какофонию звуков.       Громила рухнул на грязный брезент, наступила оглушительная тишина, длившаяся лишь мгновение. Затем кто-то закричал, кто-то истерично засмеялся, кто-то весело заорал: «Блядь, он его убил!» Блондин поднялся, тяжело дыша, руки пробивала дрожь, а с пальцев на пол капала кровь. Он смотрел на распростёртого противника с перекошенной мордой, на расплывающуюся лужу крови, покусывая пересохшие губы.       Здесь не было милосердия. Феликс отвернулся.              Желудок свело спазмом, горло сдавило. Он стиснул зубы, пытаясь подавить подкатившую тошноту, но вкус желчи уже отметился во рту.              Аморально. Стоит победивший, а от самого ничего почти не осталось: на теле живого места нет, блонд от крови и не блонд вовсе — что зубы порозовели, что волосы в красный окрасились.              Следующий бой начался с равной весовой категории и обмана одного из бойцов, обещал быть куда зрелищней, но Феликс не стал дожидаться конца.              Он проскользнул между телами, между спинами и руками, обменивающими купюры. Пальцы сжимали телефон в кармане, там запись боя, доказательства лиц, голосов и всего, что могло пригодиться.       Но больше, нужно глубже.              Коридор узкий и, казалось, сужался вовсю, а лампочки мигали, угрожая погаснуть навсегда. Холодный воздух бил из вентиляционных решёток, сырость проникала сквозь одежду, липла к коже. Он спустился по железной лестнице, скрипя ступенями, цепляя ржавчину подошвами.             Внизу — подвал. Темнее. Тише. Только шум вентиляции, только запах гнили и чего-то ещё, чего не мог определить. Может, крови. Может, страха. Или кого-то вырвало.              Он вошёл.              Помещение оказалось совсем крохотным, полноценным кошмаром клаустрофобии. Стены обшарпанные, потолок вновь низкий. В углу — ящик с инструментами, грязными и тупыми, их последний раз использовали далеко не для ремонта. Где-то капала вода, где-то скрипела дверь, где-то кто-то задыхался.              Хёнджин стягивал с себя промокшую майку. Тело, покрытое шрамами и гематомами, нестёртыми следами крови, напрягалось от привычной боли — каждая рана, каждый ушиб напоминали о том, как он падал на грязный брезент, как проигрывал, выигрывал… Мышцы, некогда слушавшиеся безукоризненно, теперь отзывались тупой ломотой, а суставы хрустели при каждом движении.              Хёнджин начал заниматься боксом в двенадцать, когда хулиганы из соседнего района сделали его жизнь невыносимой. Тогда он бил не ради славы, не ради денег — просто чтобы выжить. Но уже через год его заметили: парень с молниеносной реакцией, с ударом, который отправлял в нокаут тех, кто был крупнее и старше. Медали юниорских турниров копились в коробке под кроватью, а газеты писали о «восходящей звезде», предрекая чемпионские пояса и миллионные контракты. Он верил в это. Верил, что техника, сила и упорство сделают непобедимым.              И он был таковым — до тех пор, пока не случился скандал. Допинг, договорной матч — обвинения, которые появились ниоткуда, но прилипли и сдирались только с кожей. Контракты расторгли, спонсоры отвернулись, а публика, ещё вчера скандировавшая его имя, теперь плевала вслед. Хёнджин пытался доказать свою невиновность, но система уже решила его судьбу. Он начал пить, чтобы заглушить отчаяние, влез в долги, чтобы хоть как-то сводить концы с концами. А потом начались подпольные бои, где его уважали за прошлые заслуги и презирали за нынешнее состояние.              Он — лучший вариант из тех, какие выдали. Самый оптимальный, Феликс в это верит. Чутьё никогда не подводило.              — Если ты припёрся снова… — Хёнджин обернулся — здесь каждый день кто-то приходил с новыми условиями, новыми угрозами. — Ты кто?       Феликс вздрогнул от низкого, хриплого и не иначе как по-животному рычащего голоса, а после шагнул навстречу, протянул руку.       — Ли Феликс, — улыбка отрепетирована специально для этого места. — Журналист.              Хёнджин фыркнул, не пожав руку. Скользнул взглядом по накрахмаленной рубашке, по туфлям, которые здесь, среди ржавых труб и треснувшего бетона, выглядели как насмешка.              — Так теперь журналисты выглядят?              Феликс претензии не понял, так что решил проигнорировать вопрос. Давно изучал Хёнджина, его прошлое, падение, нынешнее положение. Из всех возможных кандидатов для вербовки он был самым уязвимым, но и самым ценным. Бывшая звезда, знающая структуру «Агонии» изнутри, способная вывести на верхушку, раскрыть схемы отмывания денег, привлечь внимание СМИ. Один громкий скандал — и вся система пойдёт трещинами. Начать с одного, и потянется остальное: доказательства, показания, аресты. Хёнджин вполне мог бы стать ключом, если его правильно использовать.              — Я не за интервью, — стараясь звучать твёрдо, ведь здесь, как перед агрессивным уличным псом, нельзя показывать страх, Феликс делает ещё шаг. — Собираюсь прикрыть эту конторку. Как смотрите?              Гортанный смех без веселья заставил Феликса поёжиться. Хёнджин натянул футболку и развалился на скамье, уперев локти в колени. Кожа на рёбрах саднила от свежих ушибов, но он не морщился. Привык. Как и проигнорировал, что замарал относительно чистую одежду кровью.              — Вы, господин журналист, не иначе как двинулись, — разулыбался через боль, ведь как иначе, когда тут такой цирк разворачивается. — Знаете, кому принадлежит это место?              Феликс кивнул, не отводя глаз.              — Знаю. Знаю также, насколько это дерьмо незаконно. Знаю, что Вы — выдающийся боец, который до определённого момента не проигрывал ни единого боя.              Хёнджин вскинул брови. Неожиданно. Неприятно.       Всегда, блять, неприятно, когда кто-то копает на тебя информацию! Неприлично, жутковато и попросту отвратительно.              — А Вы осведомлены… — снисходительно усмехнулся. — Но если я — часть системы, почему я должен помогать её сворачивать? Давайте кратко и по делу: что насобирали, чтобы вынудить меня укусить кормящую руку?              Феликс хмыкнул, уставился на синяки, на кровоточащую рану над бровью, на то, как Хёнджин непроизвольно сжал кулак, когда боль, стоило пошевелиться, пронзила плечо.              — Вы не получаете ни воны, — заявляет, смотря в глаза. — Вы не слабый, но даёте себя избивать. И гордости не лишены, — Феликс говорит спокойно, почти безучастно. — А тело… Оно нуждается в отдыхе. Вам бы по-хорошему в больницу. Но Вы не идёте.              Пальцы Хёнджина дёрнулись. Он потёр нос.              Феликс не спешил, видел, как мужчина сжал челюсти, как по лицу пробежала тень. Для победы над системой нужна не сила, а точность — как хирургический скальпель, который одним движением перерезает связки, удерживающие организм на ходу. У него есть связи, есть деньги и люди, готовые за определённую плату закрыть глаза или, наоборот, открыть их в нужный момент. Но самое главное — у него есть план.       Первый шаг уже сделан: информация, собранная за месяцы наблюдений, аккуратно упакована и готова ко вскрытию. Не сразу, не всю: только то, что вызовет нужный резонанс. Достаточно одного громкого скандала, меткого разоблачения, чтобы общественность зашевелилась, а правоохранительные органы, обычно равнодушные к подпольным боям, оказались вынуждены обратить внимание. СМИ подхватят историю, раздуют её, превратят в сенсацию. А когда внимание будет привлечено, начнётся вторая фаза. Феликс не наивно полагается на случай, нет, система держится на людях — тех, кто боится, кто зависим и не видит выхода. Именно такие и нужны. Вербовка «перебежчиков» идёт активно, но осторожно. Не всех подряд, а тех, кто уже на краю, кто готов рискнуть, потому что терять нечего. Он предлагает не пустые обещания, а конкретные условия: защиту, новые документы, деньги. Но главное — шанс начать сначала.       Среди всех Хёнджин выделялся. Не потому, что был слабым — наоборот, именно его сила, прошлая слава делали идеальным инструментом. Он скажет, где найти власть имущих, как их выманить. Никаких сомнений, что он сможет предоставить информацию о локациях и схемах. Его участие не только ускорит процесс, но и сделает необратимым.       Оставалось только… убедить. Всего-то.       Казалось бы, всего-то.       Не обещаниями и не угрозами, а фактами. Есть же перспектива? Показать, что другой путь возможен, что не обязан оставаться жертвой. Его имя ещё может значить нечто большее, чем воспоминание о былой славе. Хёнджин согласится, даже если все твердили, что это не лучший выбор и стоит подумать ещё. Не сразу, не без сопротивления, но согласится. Потому что альтернатива слишком мрачна, а шанс, пускай самый призрачный, всегда лучше, чем его отсутствие.       — Отсюда единственный верный вывод, — продолжает Феликс и осмеливается на ещё один шаг, подходит почти вплотную, — на Вас оказывается давление. Не по своей воле Вы здесь. Угадал?              Хёнджин шумно выдохнул. В груди что-то сжалось. Знать и признать — разные вещи. Взгляд впился в журналиста, не мигая, буравя до самой глубины, где обычно прячутся сомнения. Губы приоткрылись лишь настолько, чтобы пропустить хриплый вопрос:              — И как же журналистишка сумеет мне помочь?              Позвоночник оставался прямым, плечи расправлены, голос звучал с уверенностью, которую даёт только тщательно подготовленный план в арсенале.              — Я не один, и у меня есть связи, — раскрыл то, что мог себе позволить сейчас. — Люди, которые могут гарантировать безопасность и новую жизнь. Введу в курс дела, если согласитесь сотрудничать.              Хёнджин усмехнулся, обнажив сколотый клык.              — Слова. Красивые, громкие и пустые, — голос упал ниже, стал грубее. — С чего ты взял, что я соглашусь? На деньги поведусь? — он фыркнул.              — Потому что Вам нужна моя помощь, — Феликс намерен продавить. — Чтобы выбраться. Чтобы перестать помирать за гроши и в итоге не сдохнуть в этом дерьме. Я дам Вам шанс жить по-человечески, а Вы дадите мне немного участия в ответ. Взаимовыгодно.              Мышцы Хёнджина напряглись, он поднялся с лавки одним движением, и теперь они оказались слишком близко; дыхание Феликса касалось лица — ровное, контролируемое, в отличие от собственного, прерывистого и горячего.              — Ты же нихера не знаешь.              Кулак врезался в солнечное сплетение журналиста с хрустящей точностью, оставляя следы на рубашке. Неподготовленное тело сложилось пополам, воздух вырвался из лёгких со свистом, колени ударились о бетон. Феликс согнулся, обхватив руками живот, но Хёнджин не дал опомниться, надавил на плечо, не давая подняться, будто на это были силы.              Феликс надрывно кашлял, пытаясь вдохнуть сквозь боль. Лицо покраснело, вены на шее вздулись. Хёнджин наблюдал за ним сверху, никуда не спеша. Затем отступил, плюхнулся обратно на лавку и скрестил руки на груди.              — Не люблю, когда на меня смотрят сверху вниз, — лениво пояснил и откинулся на железный шкафчик позади. — Ты должен был знать.              Феликс сглотнул.              — Упустил, — просипел, с трудом разгибаясь. — Извините уж, — он поднял голову, но в глазах мелькнуло опасное упрямство; уголок рта дёрнулся в попытке улыбнуться. — Удар у Вас хороший.              — Помощь нужна Вам, — сразу очертил Хёнджин, — не мне, — он наклонился вперёд, переходя на полушёпот, ведь чем тише, тем меньше болит горло и грудная клетка: — Потому что я здесь не по принуждению, — Феликсу пришлось податься ближе, прислушаться, — мне это нравится.              Феликс ощутил, как кровь отхлынула от лица. Губы шевельнулись без звука, прежде чем он выдавил:              — Извините?              Он попытался подняться, но Хёнджин ухватил за воротник, рывком притянул к себе. Лбы почти соприкоснулись, отчего дыхание журналиста участилось.              — Догадываешься, почему я здесь, если мне, как ты или кто там у вас в конторе инфу соскребает, решил, даже не платят?              Феликс открыл рот, но звука не последовало. Только глаза — распахнутые донельзя, неверящие — выдавали шок. Он всё ещё пытался понять, всё ещё цеплялся за свои теории:              — Компромат. Угрозы? Есть масса способов заставить человека…              Хёнджин не дал договорить, каждый слог отдавался неизбежной угрозой:              — Мне нравится бить людей.              Тишина зазвенела. Феликс застыл, запоздало осознавая, что перед ним не жертва, не перспективный союзник и не человек, которого можно убедить или купить. Перед ним — кто-то, кто не играет по классическим правилам. Кто-то, кто не нуждается в оправданиях и помощи. Вероятно, за исключением помощи травматолога и психиатра.              Он понял слишком поздно: не все монстры прячутся в тени. Некоторые сидят перед на деревянной скамье и скалятся.              — Люблю ломать кости, — ласково продолжил, вновь откидываясь на шкафчик, обводя большим пальцем едва подзатянувшуюся рану на костяшках. — Слышать этот хруст — сухой, окончательный. Люблю ощущение горячей крови на руках. Липкой, скользкой… Она быстро остывает, знаешь? И превращается в раздражающую трескающуюся плёнку, которая сыпется, как старая штукатурка.              Горло Феликса пересохло, пока он старательно искал подход, способ удержать этого человека.              — Есть профессии, где можно удовлетворить такие… — язык едва шевелился, — наклонности. Легально. С хорошей оплатой.              Хёнджин отвлёкся от созерцания уничтоженных костяшек, вновь подался вперёд. Лицо приблизилось вплотную, горячее, с запахом никотина и дешёвого пива дыхание обожгло ухо Феликса.              «Но знаешь, что нравится мне больше, чем причинять боль?»              Мурашки пробежали по спине журналиста, внимающему каждому слову.              «Ощущать её».              Феликс отпрянул, но через секунду, оглянувшись, сел на лавку. Не рядом, сохраняя дистанцию, чтобы не смотреть ни унизительно снизу вверх, ни опасно для жизни сверху вниз. Пальцы нервно затеребили край испачканной рубашки.              — Нравится… боль в мышцах? Или когда костяшки пальцев разбиты в кровь? — он пытался говорить спокойно, но голос предательски выдавал нарастающую панику. — Это же…              «Что-то нездоровое» — вертелось на языке, но он не решил произнести вслух. За такое можно и отхватить. Феликс не хрупкий, не маленькая худенькая девчушка — может и защититься, и ответить, но не чёртовому победителю турниров по боксу, не подпольному бойцу, который минут десять назад убил какого-то парня, и тот не первая его жертва. Хван, при желании, и голыми руками голову оторвёт.              — Ударь меня, — без тени эмоций, и не понять: просьба, приказ или провокация.              Феликс отодвинулся чуть дальше.              — Зачем?              Хёнджин запустил пятерню в волосы в попытке зачесать чёлку, но лишь поморщился, ведь пришлось продираться через слипшиеся клочки.       — Если не дошло, я здесь не потому, что меня заставляют, — повторил в последний раз. — Мне нравится, когда меня бьют. Доступнее не объясню.              Рот Феликса открылся, образовав идеальное «о», а пульс участился.              — Как я… Зачем мне Вас бить?              — Ты же хотел моей помощи, — Хёнджин со скрипом придвинулся ближе. — Или пришёл как все громкими словами побросаться, тратя моё время?              Не вынеся близости, сокращения дистанции, Феликс встал, но сохранить остатки достоинства это не помогло.              — Ты не промах, но я надеялся на более… — Хёнджин запрокинул голову, насмешливо смакуя слова, — плодотворное сотрудничество.              Ему было что добавить, но кулак Феликса обрушился на скулу — ту, что уже успела потемнеть от прежних ушибов. Голова Хёнджина дёрнулась в сторону, позвонки в шее хрустнули. Слишком громко. Боль взорвалась белым огнём перед глазами. Феликс отвернулся, надеясь, что не убил; сил недостаточно, но, учитывая, какие травмы коллекционирует этот человек, его трогать страшно. Однако, когда он нашёл в себе силы повернуться, увидел нечто, чего не ожидал.              Лицо Хёнджина изменилось. Дыхание вновь стало глубже, по шее пополз румянец, а в глазах появился блеск, которого не было секунду назад. Губы чуть приоткрылись, пальцы сжались в кулаки, а затем разжались.       Феликс никогда не видел, чтобы кто-то смущался боли. Ведь это явно не гнев, не ярость и не удивление. Эта эмоция напугала сильнее, чем все предыдущие угрозы.       Пальцы бойца скользнули по горящей щеке.              — Точно журналистом работаешь?              Феликс кивнул, хотя знал, что врёт. Давно уже не журналист. Да и тогда был не совсем. Его профессия всегда требовала гибкости: иногда гибкости принципов, иногда гибкости кулаков, иногда… Гибкости, в общем. Он потёр горящие костяшки и тихо бросил:              — Работа требует всякого.              Если таковы условия за помощь, почему бы не сыграть? Ещё один удар никого не убьёт.              Но Хёнджин поднялся с лавки, потянулся, разминая плечи.              — Одного раза мало. Если я соглашусь на вашу схему, мне придётся отказаться от регулярного досуга, — он неспешно прошёлся по комнате от стены до стены, попутно оценив Феликса с головы до ног, оценивая. — А с адреналиновой иглы так просто не слезешь.              Феликс понял, к чему тот клонит. Не просто боль, а систематическая. Ритуал, хобби, фетиш — как угодно.       — Если честно, это против моих убеждений, но ради Вас могу сделать исключение, — он размял пальцы. — Регулярные поставки свежих гематом обеспечу.              Хёнджин рассмеялся, и в этот раз, несмотря на боль, широко, живо и почти довольно.              — А быстро ты втянулся! И рыбку съесть, и на хуй сесть, как говорится, — Феликс вытаращился: не ожидал такого сомнительного оборота, а Хёнджин продолжал, не давая опомниться: — И повышение получить, и пар после работы выпускать.              — Приятное с полезным, — парировал Феликс, начиная расслабляться: с трудом, но нащупал, на что жать. — Удовлетворить Вашу… парафилию несложно.              Хищник прищурился, прикидывая, стоит ли тратить силы и время на добычу.              — Вот только как я могу быть уверен, что ты не сольёшься, как только лавочку прикроют?              Феликс закусил губу. Договор здесь не подпишешь, деньги Хёнджину не нужны — он их не берёт. Что тогда? Какой залог дать человеку, который уже на крючке, но ещё не вытянут?              — Мне… — он сделал паузу, подбирая слова. — Я бы предложил деньги, но они Вас не интересуют, полагаю. Может, у Вас самого есть мысли на этот счёт?              Хёнджин отрезал холодно и чётко:              — Ты меня можешь и не устроить.              Мир Феликса качнулся, реальность поплыла. Все расчёты, все планы — как карточный домик под порывом ветра.              — В смысле?! Я же… Я Вас только что…              — Было и было. Слабовато, — с вызовом плюнул. — Что у тебя там? Моральные принципы? Не думаю, что они позволят как следует удовлетворить мою «парафилию».              Феликс сжал кулаки, поняв, что зря позволил себе вольность в выражениях. Обиделся, бедняжка.       Но внутри скрёб страх провалить дело, он подтолкнул перейти в наступление:              — А что конкретно Вы ожидаете? — голос стал жёстче. — Что предпочитаете? Мне вам кости поломать? Лицо в месиво разъебать? — последнее сорвалось само, вместе с остатками терпения. Удар в живот до сих пор саднил. — И где гарантия, что потом не сломаете кости мне?              — Сам как считаешь, если я завсегдатай боёв? Кости ты мне не сломаешь — это я вижу, — Хёнджин рассудительно оценил ситуацию, глянув на руки журналиста, взгляд пробежался по маникюру, по бледной, ухоженной коже, не знавшей настоящих ран. — М, а вот кровотечение запросто… Но если белые рученьки дашь поближе разглядеть, может, и рассмотрю что-нибудь стоящее.              Феликс не стал тратить слова. Ярость вскипела не вовремя, затопила разум, и колено рванулось в живот Хёнджину. Удар получился смазанным, больше злобным толчком, нежели выверенной атакой, но даже так воздух со свистом покинул лёгкие бойца. Тело Хёнджина согнулось, он хрипло выдохнул, а в уголках губ заиграла странная… улыбка? Феликс в ответ на снисходительное отношение вложил всю свою злость в следующий удар, обрушил кулак в солнечное сплетение, а следом, не давая оправиться, нанёс боковой в печень. Хёнджин закашлялся, сплёвывая на бетон сгустки крови. Но взгляд оставался цепким, прожигающим. Он не поднял рук для защиты, не попытался блокировать, не ответил ударом. Стоял, тяжело дыша, принимал всё, что летело, и смотрел стеклянным взглядом.       Кулак врезался в скулу, прямо в багровый синяк. Кровь из открывшихся ссадин напомнила о себе. Но ни единого движения в ответ. Тогда Феликс перешёл на рёбра, методично обрабатывая старые и свежие гематомы. Хёнджин хрипел, ноги его подгибались, но он стоически выдерживал натиск. Феликс чувствовал, как дрожат руки и сбивается дыхание, как бешено стучит кровь в висках, но не останавливался. Бил и бил, пока собственные костяшки пальцев не начали кровоточить.       Наконец Хёнджин рухнул. Колени с глухим стуком ударились о бетон, тело завалилось на бок, судорожно хватая ртом воздух. Феликс лишь на мгновение испугался — Хёнджин жив, определённо. Он навис над позволившим себя победить бойцом, вцепился пальцами в спутанные волосы и дёрнул голову. С разбитой губы струилась кровь, веки дрожали, прикрывая глаза, а губы обнажили окровавленные зубы. Живой.       Феликс опустился на грудь мужчины, вдавливая в пол. Пальцы сжались вокруг шеи — и снова удар, но на этот раз открытой ладонью по искалеченной щеке. Хёнджин фыркнул, скользнул языком по губам, собирая густой металлический вкус. Руки безвольно лежали вдоль тела, пальцы непроизвольно вздрагивали в такт пощёчинам, отсчитывая их. Феликс бил, пока собственные ссадины горели, суставы ныли… Он слишком устал, он надеялся поговорить и договориться.       Засмеявшись, Хёнджин добил. Хриплый, влажный смех с кровавыми пузырями на губах.       Феликса пугает отсутствие сопротивления, пугает кривое подобие улыбки и безумные глаза, пылающие нездоровым огнём.       Кулак застыл в воздухе. Жажда насилия, доселе скрытая в глубинах души, вырвалась на свободу, требуя продолжения — непорядок. Пот ручьями стекал по спине, рубашка противно липла к телу.       — Устраивает?              Ответа не последовало, зато руки Хёнджина обхватили бёдра, пальцы впились в плоть сквозь ткань. Руки подвинули, и Феликс почувствовал это.       Твёрдое, горячее, недвусмысленное.              — Это… да? — переспросил, откинув упавшую на глаза чёлку.              — Когда меня бьют, — Хёнджин выдохнул сквозь стиснутые зубы с мокрым клокотанием в горле, — у меня встаёт, — пальцы прижали ближе к эрекции. — Когда встаёт — я пиздец как хочу трахаться.              Мозг Феликса отключился, отказывался соединять слова с реальностью. Он только что отвёл душу, побив этого урода, а теперь сидит, чувствуя, как тот твердеет под ним, и не понимает ничего. Инстинктивное желание сбежать врезалось в голову. Необходимо встать, создать утраченную дистанцию, но хватка стала железной.              — Пустите, — он снова дёрнулся, но Хёнджин не отпустил. — Шорты свободные, но на ринге стояка не видно, — голос упал на октаву. — И едва ли Вы позволяете каждому «спарринг-партнёру» в себя войти.              — Сдерживаться тяжело, но возможно. Поэтому я всегда стараюсь свалить как можно быстрее, — одна из рук двинулась дальше, большой палец коснулся члена сквозь ткань брюк, вынудив Феликса вздрогнуть. — Но найти нормального партнёра и правда сложно.              — Я могу Вас только бить, — выпалил Феликс, но сориентировался и предложил: — Ещё могу помочь найти кого-нибудь для… второй части. Но сам я…              Хёнджин двинулся — Феликс ожидал слабости, но вместо этого его тело резко перевернулось, спина ударилась о бетон. Затылок приложился об пол, зрение заплыло на секунду, а как с болью прояснилось, Хёнджин был уже сверху. Слишком близко. Руки упирались в пол по обе стороны от головы Феликса, не давая шанса на побег, горячая кровь с разбитого лица капала на рубашку, расползалась в безобразные следы.              Феликс всецело чувствовал вес этого мужчины на себе, чувствовал, как тот прижимался — эрекция давила. Он упёрся ладонями в грудь мужчины, но сила оставила, как и вера в себя.              — Я, — голос хрипел, дыхание смердело металлом у лица Феликса, — ловлю стояк вместе с болью, — бёдра слегка двинулись, надавив. — Но это не значит, что перестаю быть мужиком.              Феликс моргнул.       — Что? — пискнул, вжавшись в пол.              Хёнджин наклонился ближе, коснулся губами уха Феликса:              — Всё так, как ты подумал, — горячий язык пробежал по краю ушной раковины. — Не забывай, что это тебе нужна моя помощь.              Сначала Феликса передёрнуло. А после передёрнуло ещё раз, и в голове крепко обосновалось понимание ситуации: пиздец.              Руки Хёнджина скользнули ниже, пальцы грубо и нетерпеливо вцепились в ткань брюк. Странный щелчок заставил Феликса вздрогнуть — пуговица оторвалась, но он не отстранился, не мог, — ведь мозолистые ладони уже скользнули под пояс к голой коже. Пульс подскочил, по ощущениям, стократно, когда брюки спустились ровно настолько, чтобы неприлично обнажить. Холодный и шершавый бетон впивался в поясницу, но жар тела Хёнджина был хуже, душил.       Хёнджин сплюнул себе на ладонь, и Феликс захотел спрятаться, хотя бы прикрыть лицо ладонями, до того звук был непристойным. Он ожидал боли, ожидал, что моментально разорвёт на части.       «Расслабься, — в шею потребовал Хёнджин, — или это будет больнее, чем мои удары».       Никакой подготовки, никакой нежности, одно лишь резкое вторжение, а следом выдох, вырвавшийся из лёгких. Хёнджин с голодом всматривался в лицо, искажённое болью. Один толчок — и он внутри, растягивая и заполняя, заставляя Феликса сдавленно шипеть. «Да, — Хёнджин выдохнул, едва разборчиво прошипел, — вот так». Он наполовину вытащил член, и Феликс схватил ртом воздух, но в следующую секунду вскрикнул — член резко вошёл обратно. Растяжение причиняло боль. Не просто дискомфорт, а жгучую, обжигающую боль, жмурясь от которой, Феликс отвернул голову. Это жгло не только от внезапного растяжения, но и от грубого, неумолимого темпа, который Хёнджин задал сразу же. Бедра вбивались без пощады, кровь размазалась между телами, Феликс не уверен, чья она была, да и не до размышлений, когда каждый толчок вдавливал в бетон, царапая кожу.       В воздухе стоял запах пота и меди, смесь Феликс чувствовал на языке. Он не мог думать, не мог дышать, оставалось чувствовать ноющее растяжение и через раз приятные электрические разряды, когда член попадал по простате. Хёнджин не сбавлял темпа, ему было всё равно, отчего зрение Феликса начало плыть. Тело горело, а член тёрся между животами, истекая спермой.       «Ты можешь отказаться». Хёнджин не оставил выбора, его губы коснулись уголка губ Феликса — не поцелуй, только кровь с разбитой скулы размазалась по его веснушчатой щеке. Феликс сжал челюсти от стыда, сводящего живот спазмом.       Когда Хёнджин отстранился, тот ощутил свободу, а следом — удар по щеке. Почувствовал вкус собственной крови, зубы прикусили губу, но жжение только усилило пульсации в члене.              «Ударь меня в ответ».              Но сил драться не было, поэтому Феликс притянул Хёнджина и вцепился зубами в шею. Сдавленный стон, вырвавшийся из горла бойца, заставил Феликса забыться. Горячее дыхание Хёнджина обжигало шею, его рваные выдохи смешивались с запахом пота. Член скользил по тому самому месту внутри, которое заставляло забывать, где кончается боль и начинается удовольствие. Феликс царапал ногтями обнажённые, липкие плечи Хёнджина, сжимался, изнемогая от совершенно невыносимого ощущения внутри. Феликс кончил, но Хёнджин не остановился, продолжал вбиваться, пока собственный оргазм не вырвался горячим и влажным потоком глубоко внутрь.       Феликс перевёл дыхание, собрал остатки сил и гордости, чтобы оттолкнуть тело от себя. Хёнджин, уязвлённый оргазмом, повалился на холодный пол. Феликс вновь взобрался на него, коленями вжался в бетон. Хёнджин скользнул языком по губе, собирая кровь, прежде чем облизнуть осклабленные зубы. Феликс ударил его. Один раз. Два. Костяшки его пальцев хрустнули о скулу, но боль заставила Хёнджина лишь открыть рот, чтобы попытаться глубже вдохнуть.       Феликс провёл ладонью по лицу Хёнджина, а после обхватил вновь пугающе твёрдый член, скользнул по стволу, размазывая кровь и сперму. Он сам опустился, принимая в комфортном темпе, но руки Хёнджина уже потянулись к талии. Феликс медленно и размеренно поднимался и опускался, растяжение теперь уже не так жгло, зато удовольствие нарастало — каждое движение вниз ускоряло сердцебиение, член твердел от того, как пальцы Хёнджина подёргивались на боках, сопротивляясь желанию контролировать темп.       Смазанный член неплохо скользил внутри, выпирающие вены тёрлись о узкие стенки, отчего Феликс сильнее сжимался. Хёнджин не удержался, стиснул бока Феликса и приподнял бёдра, насадил на член глубже. «Слишком медленно», — хрипло прорычал, вынуждая мужчину, упиравшегося ладонями в грудь, принимать глубже и быстрее. Чувствуя, как мир начинает плыть, как кружится голова, Феликс окончательно опустился Хёнджину на грудь, и тот обхватил за талию, прижал к себе, не останавливая движений бёдер. Уже не так глубоко и яростно, но Феликс закусил нижнюю губу, не смог сдержать протяжные стоны, когда угол изменился. Хватка Хёнджина стала карающей, но Феликс на свой страх и риск процедил: «Сильнее», уж слишком туманит рассудок вкус крови и крепкие объятия, граничащие с переломом рёбер. Собственная эрекция пульсировала между телами плотно сжатая, Феликсу нужно больше. Если уж работа подставила, он намерен взять максимум и растворился во внезапной вспыхнувшей страсти, прерывистом дыхании и кровавом месиве.       Феликс кончил, задыхаясь, его тело крепко обхватило Хёнджина, который последовал за ним через несколько фрикций. Вновь он кончил внутрь, от чего Феликсу захотелось нанести ещё несколько ударов по лицу. Но это потом, сейчас Феликс развалился на груди мужчины, пытаясь отдышаться.              — Вы, блядь… — большой палец надавил на ямку в горле Хёнджина, и тот закашлялся, — что с Вами не так…              — Тебе же лучше, — прошептал Хёнджин. — Побои, насилие… зафиксируют красочнее.              Кожа горела там, где её терзал Хёнджин, рёбра ныли, губы опухли.                    — Устраивает? — голос прозвучал глуше, чем Феликс хотел, связки отказывались работать.              — Пойдёт.              Хёнджин выплюнул с такой снисходительностью, что челюсти Феликса свело.              — Если собираетесь заканчивать, не против сходить в больницу? — сдержанно предложил Феликс, пока пальцы потянулись к рёбрам Хёнджина.              — Прямо сегодня потащишь фиксироваться? — посмеивается мужчина. — Как бесчеловечно.              Губы шевельнулись, но улыбки не получилось. Феликс наблюдал за тем, как бойцу приходится делать паузы между словами, чтобы не закашляться, и всё равно кровь окрасила бетон.              — Нет, на неделе, — Феликс поднялся, поправляя одежду, ощущая смутную тошноту от смеси крови во рту. — Я оплачу Вам полное обследование. Не помешает провериться, Вы давно пренебрегаете своим здоровьем.              Хёнджин, зажмурившись посильнее, открыл глаза. Взгляд был мутным, но не от боли, это усталость пробивалась сквозь адреналин.              — Оплатишь? — с хрустами, со стонами он принял сидячее положение. — Чёрт, да ты с хуя взял, что мне не платят?              Феликс повернул голову, насупился. Информация, которую он собирал месяцами, стоило перешагнуть порог раздевалки, стала казаться совсем ненадёжной. Проверенного — кот наплакал, а в основной массе — слухи, опыт, разговоры с людьми, которые сами ничего не знали, но любили болтать. Он прикусил язык, чтобы не сказать лишнего и тем более едкого.              — Так понимаю, Вы меня развели?              Хёнджин потянулся, суставы хором отреагировали, и на миг показалось — тело вот-вот развалится.              — Не мешал верить. Мне нравится и твоя дырка, и твой удар, — небрежно оценил. — Удобно иметь при себе два в одном.              Феликс поморщился. Отвращение скрутило желудок, но не из-за самих слов, а того, как легко они слетели с языка Хёнджина: с каким же мусором придётся работать.              — Мерзость.              — Не тебе об этом судить, — отстояв право быть мерзким, Хёнджин интересуется, не меняя интонации: — Подняться не поможешь?              Феликс вдохнул через нос и протянул руку.