Поле после битвы

Обнаружив в столе Рона колдографию Нимфадоры Тонкс, я испытал не шок, а скорее горькое понимание. Так вот почему он такой… Со дня битвы пролетело почти два месяца, и Рон все это время ходил как пыльным мешком ударенный: подолгу смотрел в одну точку, отвечал невпопад, и казалось, будто он где угодно, только не здесь. Я думал, все из-за Фреда, а учитывая, в каком состоянии был Джордж, Рон еще неплохо держался, но, как оказалось, дело было не только в этом. — Кто тебе разрешил рыться в моих вещах? — устало огрызнулся Рон, затягиваясь сигаретой на крыльце «Норы». Ругани миссис Уизли из-за курения он больше не боялся — не до того было ни ему, ни ей. — Ты сам просил найти палочку, — пожал я плечами, протягивая ее ему вместе с упомянутой колдографией. — Я не хотел увидеть ничего лишнего, извини. Он тяжело вздохнул, и в его глазах мелькнуло не раздражение, а что-то беззащитное, уязвимое. Рон не стал со мной спорить. — Да, она мне нравилась, — тихо признался он. — Очень нравилась. Ты не думай, я понимал, что она не для меня, что это глупо... но ничего не мог с собой поделать. — Я тебя не осуждаю, — поспешил заверить я, ощущая некоторую неловкость из-за этого разговора. — Просто… я думал, что вы с Гермионой… Я понимаю, это не мое дело, но, раз вы оба мои друзья… Рон потупился, разминая окурок ботинком. — С Гермионой... все сложно. Мы пытались, правда. И когда мы были просто друзьями, втроем, или в хаосе всего этого... это работало. Мы были командой. Но как только остались вдвоем... оказалось, что нам и поговорить-то не о чем. В смысле — вот вообще. Наедине мы почти все время молчали, и это было как бы… глупо и ужасно неловко. Думаю, что ей тоже. Его слова отозвались во мне горечью понимания. Я кивнул и, поговорив с Роном еще немного, направился к калитке. Мне нужно было побыть одному. * * * Я сам не понял, как оказался в Хогвартсе — словно это метла привела меня сюда, а не наоборот. Замок встретил эхом былой жизни. В воздухе пахло влажным камнем, травой и дождем. Среди развалин копошились гоблины-строители, и лишь их резкие голоса нарушали слишком непривычную для меня тишину. Я обошел стороной квиддичное поле — трибуны восстановить еще не успели, и смотреть на то, что оставил от них огонь, не хотелось. В гриффиндорской гостиной царили прохлада и полумрак. Она не пострадала во время битвы — все осталось ровно таким, как было в последний раз, словно я отлучился всего на пару часов, а не исчез на целый безумный год, показавшийся длиннее века и короче мгновения.  И именно там я нашел ее. — Гарри... — ее голос прозвучал тихо, но не испуганно. — Я думала, я здесь одна. Гермиона сидела, прижав подбородок к коленям, на том самом диванчике у камина, где мы когда-то делали домашние задания. — Уже не одна, — я опустился рядом, и мы молчали, слушая, как ветер гуляет в щелях меж старых камней. По окнам хлестал косой дождь, образуя на стекле кляксы причудливой формы, и мне вдруг подумалось, что с Гермионой комфортно молчать. Это молчание не было неловким, как то, о котором недавно говорил Рон. Оно было просто нашим — спокойным и глубоким, в котором не нужно было никуда спешить и ничего объяснять, как в те времена, когда мы остались вдвоем в палатке. Иногда мне иррационально хотелось туда вернуться, потому что тогда, по крайней мере, у нас была цель и мы хотя бы отдаленно представляли, что делать дальше. Теперь же мир вокруг будто потерял свои очертания — но тут, среди этих стен, время словно выдыхало и замирало, и я цеплялся за это постоянство, как утопающий за соломинку: за этот замок, изувеченный, но не сломленный; за уверенные очертания гриффиндорской гостиной в вечернем сумраке; за тихое, живое тепло, что исходило от руки Гермионы, лежавшей рядом с моей, — не нужно преодолеть и дюйма, чтобы коснуться ее… — Здесь есть кто-нибудь еще, кроме гоблинов? — спросил я, пытаясь отогнать наваждение. — Филч всегда здесь, — ответила Гермиона, махнув рукой куда-то в сторону коридора. — И Хагрид у себя в хижине. Макгонагалл и Флитвика я тоже видела. Они отдавали распоряжения гоблинам, но сейчас, думаю, уже отправились по домам. — Ясно… — произнес я, глядя на холодный камин. — Непривычно видеть замок таким пустым. Будто бы здесь все… умерло? Ее губы тронула грустная улыбка, едва различимая в густеющем полумраке: — Так может казаться, да. Но мы ведь еще вернемся сюда в новом учебном году, и замок снова будет полон жизни — стены отремонтируют, в классах будут идти занятия, Хагрид на Рождество принесет из леса огромную елку, и все будет… Она осеклась, да и что тут можно сказать?.. Хорошо? Как прежде? Это было бы ложью, столь же циничной, насколько и глупой. — Все просто будет, — тихо закончила Гермиона. И я ощутил в ее словах ту же тоску, то же смятение, те же невысказанные сомнения, которые преследовали меня со дня битвы. Подобными мыслями, уверен, терзался и Рон в тишине своей комнаты. А Джинни… Джинни совсем другая. Она действительно замечательная. Она как луч солнца после долгой ночи — такая же яркая, теплая и живая, но она хочет забыть войну, начать новую жизнь. А я не могу просто забыть. Я продолжаю нести это в себе, проживать день за днем, и из-за этого мы стали отдаляться друг от друга, говорить по душам все реже. Потому что, если быть честным с самим собой, — я не могу дать Джинни того будущего, о котором она мечтает. Того, которого она заслуживает. — Я не знаю, что теперь делать, — сказал я наконец, и голос мой прозвучал хрипло, неестественно среди безмолвных теней гостиной. — Все закончилось. Волан-де-Морт мертв, и ни нам, ни нашим близким ничто больше не угрожает… Но сам я будто бы остался на поле боя, и в новом мире для меня места нет. Ведь все это время я был оружием, заточенным под конкретную цель. А что происходит с оружием, когда война окончена? Пальцы Гермионы мягко легли на мою руку, не сжимая, просто касаясь — якорь среди полного хаоса и неопределенности, в которые превратилась вся наша жизнь, — и в этой тишине, в этом полуразрушенном замке, я с неожиданной ясностью осознал, что подобного понимания мне не хватало больше всего. Ни Рон, погруженный в свое горе, ни Джинни, с ее яростным, но таким простым стремлением жить дальше, не могли разделить со мной эту тяжесть. Но Гермиона — она всегда понимала. Она единственная, от кого я не хочу ничего скрывать — да и, по правде говоря, не могу. Потому что доверяю ей так, как не доверяю даже себе. — У меня нет на это простого ответа, Гарри, — тихо сказала она, и печаль в ее глазах казалась полным отражением моей собственной. — Поэтому я и здесь. Потому что чувствую то же самое, что и ты. И тогда я наклонился и поцеловал ее. Сам не до конца понимал, зачем. Это был не безрассудный порыв, не мимолетное наваждение, а скорее молчаливая просьба, попытка найти опору в том единственном человеке, кто понимал цену этой победы. Ее губы ответили мне с той же горькой нежностью. В этом поцелуе не было страсти — было прощание с чем-то безвозвратно утраченным и признание связи, которую не в силах были разорвать ни время, ни обстоятельства. Мы медленно отстранились. В наступившей тишине был слышен только утихающий дождь — он уже не хлестал, не бился в окна яростной птицей, как буря эмоций, как рой мыслей в моей голове, а постукивал спокойно, едва уловимо, и в гостиной стало вдруг немного светлей: расходились тучи. — Это лишь добавит сложностей, Гарри, — вздохнула Гермиона, но тоска в ее глазах будто бы отступила, освободив место чему-то новому, пока непонятному нам обоим. — Сложностей не только с Роном и Джинни, но и… вообще. И в этом «вообще» было все — наша дружба, наши границы, наш общий страх все испортить… — Знаю, — я осторожно, почти невесомо обнял ее за плечи и, не встретив сопротивления, прижал к себе, вдыхая знакомую смесь запаха старых книг, дорожной пыли и размокших под дождем луговых цветов. — Но, согласись, без сложностей так скучно жить… Она на мгновение улыбнулась — искренне и открыто, совсем как в прежние, беззаботные времена, и ее пальцы сплелись с моими. За окном садилось солнце, окрашивая замок в багровые тона. Мы сидели, держась за руки — два уцелевших солдата на поле отгремевшей битвы. И впервые за два месяца в этой тишине я почувствовал не пустоту, не растерянность и не боль потерь, а хрупкий, едва уловимый намек на надежду. Надежду на то, что однажды мы сможем собрать осколки наших жизней и построить из них что-то новое, — и сделаем это вместе.