Делаю одолжение тебе и зиме

      — Я-я имею в виду, что всё в порядке, если ты, э-э-э, если ты не хочешь. Но хотя бы скажи мне, когда у тебя день рождения?       Вопрос остался без ответа, этот вопрос был выкрикнут ему вслед на плохом, ломаном немецком. Отфильтрованный переводчиком, он превратился в скованный голос, похожий на небольшой фрагмент помех.       С каждым шагом, по ступенькам крыльца клуба Bastard München под ботинками Кайзера хрустел снег.       Тогда он ссутулился, закутался в шарф и шёл, засунув руки в карманы и сжав их в кулаки. Исаги стало обидно. Горько.       Исаги не имел права задавать подобные вопросы. Личные вопросы. Бессмысленные вопросы. Вопросы, на которые Кайзер не любил отвечать. Они не были близки, не были друзьями, едва ли были товарищами по команде.       Он не мог избавиться от образа Исаги, стоящего там, как идиот. Отчасти, это приносило ему удовлетворение, но другая часть его души была в ярости и кипела от бессильного гнева.       После череды катастрофических событий в «NEL», как Исаги мог поверить, что Кайзер когда-нибудь захочет иметь с ним дело?       После завершения чемпионата мира среди юношей до 20 лет, их индивидуальные предложения и трансферы стали следующими в списке приоритетов.       Первая команда «Бастарда Мюнхен» ходила по тонкому льду. Часы тикали, дни сходили с календаря, пока в феврале Кайзер не перешёл в «Реал Альмагро», а Исаги не занял его место, несмотря на то, что их сильнейшие стороны проявлялись, когда они сражались бок о бок.              Пять лет назад; воспоминание, вставшие бледными. Кайзер раздражённо отправился домой, и звук его шагов по свежевыпавшему снегу эхом отдавался у него в ушах. Но он не мог заглушить голос Исаги. Напряжённый от тревоги и ожидания, который звучал у него в голове.       — Я знаю, что мы не совсем, э-э… поладили с самого начала. Но это не отменяет того, что я уважаю тебя как игрока — это ни для кого не секрет. И я не из тех, кто что-то держит на других за пределами поля.       Кайзер сдавил стакан с водой, который держал в руке, инстинктивно сжав её, словно пытался избавиться от воспоминаний и тона голоса Исаги.       Однако даже его пронзительный хруст не смог помешать его мозгу воспроизвести остальные слова нападающего. Кайзер тоже хотел нанести удар прямо в их центр. Он надеялся, что они окажутся такими же хрупкими, как и его слова.       — Это моя первая зима в Германии. Которую я к тому же добровольно провожу в одиночестве. Возможно, это бестактно, но я слышал от других, что твой день рождения 25-го числа.       Исаги сморщил нос от декабрьского холода и, тихо шмыгнув, потёр его тыльной стороной рукава. Он опустил взгляд и стал смотреть себе под ноги.        — Если ты не строишь никаких планов, ты мог бы… Присоединяйся ко мне на моей новой квартире на следующей неделе…? Я устанавливаю ёлку. То есть украшаю её.       Исаги прервался на полуслове, пытаясь вспомнить правильную структуру немецкого предложения, и перешёл на японский, слегка наклонившись влево, чтобы проверить, не надел ли Кайзер наушники.       — Просто на удачу. Возможно, нам будет трудно забыть о наших разногласиях, но нам или, скорее, мне не повредит, если мы попробуем общение.       Это вызвало у старшего усмешку, и в вечернем воздухе заклубился пар, похожий на тот, что исходил от Исаги.       Там, под холодным лучом прожектора, лицо Кайзера исказилось в злобной гримасе. Он развернулся на каблуках, чтобы уйти, и мельком увидел блеск в глазах Исаги.       Бездонная синева, в которой не было надежды на то, что он скажет «да», — только что-то, что говорило о том, что Кайзер уже отверг эту идею и разбил шанс обоих. Как неизменный финал, написанный судьбой на стикере, который он нашёл на холодильнике.       Кайзер задушил бы саму смелость, не дав ей расцвести и привести к этому фарсу. Он был бы более суровым, грубым, ужасным, более жестоким. Так и должно было быть.       Потому что доброжелательность казалась ловушкой.       Всё, что угодно, лишь бы он не беспокоился о тех мелочах, к которым Кайзер всегда относился как к таковым, лишь бы Исаги держался на расстоянии, которое он может контролировать и на котором он чувствует себя непобедимым. Он недовольно фыркнул и, развернувшись, зашагал прочь от места, где неподвижно стоял Исаги. Ему следовало бы остаться там навсегда. По крайней мере, тогда Кайзеру было бы проще избегать его.       — Ты молодец, Йоичи, — раздражённо выплюнул он, и в его голосе прозвучала такая ядовитая нотка, что он почувствовал во рту привкус желчи, а в животе — тошноту.       — Твои родители воспитали тебя хорошим человеком, научили «помнить обо всём». И это не мой день рождения. Не нужно.       Кайзер расхаживал взад-вперёд по границе этого воспоминания, неловко топтаясь на месте и глядя на осколки пластика, которые катались у его ног по кухонному полу.       Воспоминание было ярким, но в то же время размытым, как будто его память отторгала этот образ — воспоминание об их первой и последней встрече вне поля и без формы.       Тебе не всё ровно?       Он вспоминает, как поймал себя на том, что смотрит на порез в центре правой ладони. Не слишком глубокий, почти незаметный.       Незначительная рана. Из разных мест сочится кровь.       Не больно. Просто есть.       Как смешно, что стекло умудрилост проткнуть кожу.       Где-то в глубине души — не в застывшем сердце.       Кайзер пожалел, что не обернулся в последний раз, хотя бы для того, чтобы насладиться мелким удовольствием от вида смущения на лице Исаги.       Но в конце концов, он услышал только боль, от которой его голос задрожал, став испуганным, прерывистым и неуверенным. И дело было не в ветре и не в шипении переводчиков между слогами, когда он отдалялся от них.       — Всё в порядке, если ты, э-э… Если ты не хочешь… По крайней мере, скажи мне, когда у тебя день рождения?       Почему это важно для Исаги? Для Кайзера это было неважно.       Эта незначительная рана затянулась быстрее, чем медицинский персонал команды успел заменить повязку, не прошло и недели. На его ладони остался тонкий розовый рубец, который вот-вот должен исчезнуть.       Погребальный звон по чему-то такому простому, как мимолетная боль, шанс, всё, что было между ними разрушено и исчезло.       Кайзер и представить себе не мог, что внутреннее смятение, какое-то сложное, напряжение и сильный интерес, которые он никогда не смог бы логически обосновать, вызванные этой незначительной раной и ещё более незначительным вопросом, будет гораздо труднее игнорировать, не говоря уже о том, чтобы исцелить.

***

      Зима окутывает мир нежной вуалью, и снег мягко ложится на улицы, пока шумная атмосфера, которая царила здесь в остальное время года, не затихает.       Цепочка осторожных движений, голоса, приглушённые толстыми шарфами.       Оно нисходит как отпущение грехов, а не как катарсис. Оно дарует милосердие. Снег выглядит таким унылым, что можно забыть о своём отчаянии или найти утешение в отсутствии цвета — в этих моментах, застывших во времени и во льду.       Кайзер размышляет об этом каждую зиму, но так и не может понять, нравится ли ему это больше из-за того, что это соответствует его жизненной миссии — легко приспосабливаться, покрывать всё и помещаться где угодно, — или из-за того, что это заставляет шумную толпу прятаться в помещениях.       Тишина гудит. Его дыхание окутывает его облаком пара. Прикосновение чёрных ботинок к свежим слоям снежинок, сливающихся друг с другом. Создаётся ритм в этой тишине.       Хруст. Стук. Треск. Стук.       Тишина окутывает эти тихие стуки и хруст, и точно так же, как снег оставляет следы его шагов, снег может быть милосердным, накапливаясь, но он не заглушает пульс мира, который продолжает биться.       Когда придёт время, оно растает и расчистит путь для всех, чтобы они могли прокладывать новые тропы, не боясь оступиться и будучи уверенными в своих силах.       Кайзер не может не задаваться вопросом, не является ли его нерешительность уроком для тех, кто пал духом. Возможно, снег гораздо более хрупкий, чем тот, кто сломлен безвозвратно, и, возможно, в этом и заключается его смягчающее воздействие.       Снег, серые пейзажи и пронизывающий ветер, обжигающий губы и щёки, почти не отвлекают его от бесконечных абстрактных мыслей.       Если бы он встретился со своим психотерапевтом, то поспешил бы добавить, что не повесил трубку после такого долгого и проникновенного монолога. В свою очередь, она бы наклонила голову и посмотрела на него поверх очков, вызывающе приподняв бровь.       «Ты не зациклен. Но ты зациклился», — сказала бы она, как будто это для него значит. Он определённо считает, что они разные.       Перед тёплым сиянием места, куда он направляется, он останавливается и энергично стучит ботинками по тротуару, чтобы стряхнуть с них снег. Из пазов на протекторных накладках высыпаются белые комки.       Глубоко вздохнув, он толкает дверь и сразу же переводит взгляд на хозяина за стойкой, который приветствует его без слов.       Они понимающе кивают и тепло улыбаются друг другу, и Кайзер не может не заметить, что морщины на его щеках и вокруг глаз стали заметней. Доказательство неумолимого течения времени.       Насыщенный аромат сосны смешивается со сладкой корицей и запахом выдержанного дерева, наполняя магазин уютными праздничными ароматами. Кайзера ведут к рядам справа, где выставлены новые партии рождественских украшений ручной работы.       Двигаясь размеренными шагами, он позволяет своим чувствам впитать всё это. Он проводит пальцами по краям деревянных ангелов и изогнутых хрустальных сосулек цвета слоновой кости, золота и шампанского — их поверхности гладкие на ощупь.       Как только он подходит к полке с украшениями из смолы, на которой стоять выдутые вручную стеклянные шары, в кармане его пальто вибрирует телефон. Секунду он раздумывает, не проигнорировать ли звонок, но увидев на экране имя звонящего, машинально отвечает.       — Здравствуй.       — Доброе утро, Кайзер. Должен ли я поздравить вас с наступающим днём рождения, сэр? — Его спортивный агент Ханс пишет легко и шутливо, прекрасно зная, что Кайзер терпеть не может упоминания о таком ничем непримечательном дне.       Кайзер усмехается, жестче, чем ему хотелось бы, скорее по привычке, чем от удовольствия. — Нет, — сухо отвечает он, — и не называй меня так.       Раздаётся безошибочно узнаваемый смешок в голове. Кайзер так и представляет, как Ханс откидывается на спинку своего кожаного кресла, самодовольно улыбается и неодобрительно качает головой.       — С тобой неинтересно. Полагаю, ты занят важными делами?       Взглянув на украшение в своей руке — безвкусного оленя, нарисованного на нём.              Кайзер рассеянно проводит большим пальцем по блестящей поверхности. — За день до Рождества, это не может быть чем-то важным. Я выбираю украшения в последнюю минуту. Те, что лучше смотрятся в свете магазина, чем на моей ёлке.       — Ах, ваше ежегодное благородное занятие!       Несмотря на то, что Кайзер его не видит, он пожимает плечами, изображая холодное безразличие. — Полагаю, что так.       Он бесчисленное количество раз говорил себе, что это не его, что он не знает, для кого или для чего он это делает, несмотря на то, что в глубине души он знал ответ.       Он упорно скрывает правду за слоями отрицания.       В их доме никогда не было рождественской ёлки. В их доме никогда не было ощущения домашнего уюта. Тепла.       Единственными деревьями, которыми он мог любоваться издалека, испытывая горько-сладкую боль, пронизывающую его до кончиков пальцев, были декоративные деревья, выставленные за широкими витринами роскошных, ярко-освещённых местных магазинов.       И эта… Бесплодная, кривая штуковина, которую он нашёл в углу того богом забытого бара, куда его мерзкий, никчёмный отец притаскивал его каждый год на день рождения. Жалкое напоминание о празднике, который никогда не был частью его сломанной жизни.       Звонок прерывается, обе стороны замолкают. Ханс издает звук, похожий на вздох, прежде чем заговорить. Еще одна пауза — напряженная и нервная. Он проглатывает то, что собирался сказать.       На заднем плане шуршат бумаги. Кайзер замечает на полке два конкретных набора. В одном шесть огненно-красных украшений разной формы, в другом — синие, присыпанные серебряным блёстками, которые образуют вокруг них змеевидные линии.       Речь длится целую вечность, а потом в тележку бросают две коробки.       — Мы нашли его, Кайзер. Он подписал контракт с "Берсерком в августе. Раньше, до истечения срока контракта с Re Al. Они получили смехотворное предложение.       У Кайзера перехватывает дыхание, и он спотыкается, толкая тележку.       — Серьёзно?» — В его сообщение виднеется недоверие, но и в груди у него тоже, а рёбра едва не сжимаются.       — Серьёзно. Я отправил тебе запрошенную информацию. Не делись ею, ни в коем случае, — говорит Ханс, быстро добавляя строки, словно подчеркивая их важность. — Йоичи Исаги переехал две недели назад. Он в Мюнхене. — это его резервная квартира, а основное место жительства по-прежнему в Дортмунде. Залег на дно на время праздников.       Значит, две квартиры. Если бы Кайзер не был на вызове, он бы фыркнул. У Йоичи появился интерес к недвижимости и инвестициям?       Тон становиться напряжённее, в нёй сквозит что-то тайное.       Кайзер без раздумий требует объяснений: — И?...       Раздраженный стон Ханса действует Кайзеру на нервы. — Ааа… Это всего лишь слухи, за неимением лучшего слова. Я имею в виду: слухи от помощника его другого публициста из Японии. Судя по всему, его родители приедут на Рождество. Но сотни рейсов были отменены из-за ужасных снежных бурь. Они парализовали всю систему. Так что под затаиванием я подразумеваю, скорее всего, трату денег без участия семьи.        — В одиночестве... — Шепчет Кайзер. Он не может быть уверен, что проводит время в одиночестве. В конце концов, Исаги наладил связи в Германии, но интуиция посылает ему настойчивый сигнал, в котором ему трудно усомниться.       — Спасибо, Ханс. Ты… знаешь, у тебя это получается пугающе хорошо, — наконец бормочет Кайзер, отвлекаясь, и тянется за горстью хрустальных снежинок, мерцающих радужными узорами, которые лежат рядом со стеклянной фигуркой лисы, свернувшейся калачиком со своими детёнышами.       — Я удивлён, что ты вообще спросил. Честно говоря, между нами говоря, ты настоящий эксперт в… Слежке. Помнишь, как ты перерыл весь интернет, чтобы узнать размер обуви Барчи? — небрежно замечает Ханс, с трудом сдерживая смех.        — Ты никогда этого не забудешь, да? Это был всего лишь один раз!       — Ни за что. И ты мне за это заплатишь. Желательно обедом.       Кайзер потирает висок, бормоча себе под нос неразборчивые ругательства. Он снова толкает тележку вперёд, по пути подбирая чулок. — Ладно, ладно, хватит. С тобой никогда не угадаешь.       — Хорошего вам дня, сэр, — говорит Ханс, растягивая последнее слово так, что блондин корчит рожицу в экран своего телефона, а затем резко бросает трубку.       Время летит незаметно, внимание переключается на что-то новое и блестящее.       Отголоски их разговора не исчезают, как и другие неприятные моменты в жизни Кайзера.       Через некоторое время он безучастно смотрит на свою тележку, которая уже наполовину заполнена. Это что, традиция, которую он решил перенять на пороге взрослой жизни, чтобы в квартире было не так холодно? Или это представление?       Пять лет. С тех пор каждый год на праздники он приезжает в Германию. Ставит ёлку, которая всегда выглядит так, будто ей не хватает огонька, той радости, которую он не может подарить. На самом деле, он скорее высасывает радость из всего, к чему прикасается.       Если бы ему пришлось заниматься этим следующие десять лет, он бы до сих пор чувствовал себя скованно и сковывал бы других, не добиваясь при этом никаких результатов.       И снова он разрывается между прошлым и тем, что ждёт его впереди.       Два нелепых предложения от клубов. «Бастард Мюнхен» для Михаэля Кайзера. «Берсерк Дортмунд» для Исаги Йоити.       Пять лет без контактов, без взаимодействия, кроме того, что абсолютно необходимо для камер и всего мира; конкуренция, соперничество, 90-минутная дуэль на поле.       Пять лет и расстояние, которое измеряется не километрами, а снежным вечером у входа в клуб «Бастард», и тишиной невысказанных слов, которые Кайзер не может отпустить.       Когда он подходит к стойке, жизнерадостный владелец желает ему всего наилучшего в это время года, и эти слова почти болезненно отдаются в его груди.       Кайзер вежливо кивает, едва расслышав сумму, и чек печатается с механическим жужжанием.       Когда он выходит, холодный воздух обдает его с той же силой, с какой в его голове формируется тихое решение. Оно наполняет его страхом.       Нормально ли, что он действует импульсивно? Это так на него не похоже, не так ли? Но столкновение лицом к лицу — лучшее лекарство от многих страхов, не так ли? Что самое худшее может случиться? Чего он — Михаэль Кайзер, так боится?       Размышляя, стоя на месте, под снежными хлопьями, которые застилают ему глаза, он напоминает мимолетный, задумчивый силуэт человека, с которым ему не довелось познакомиться, но к которому он готов был бы приблизиться сейчас.       Неуверенность сменяется предвкушением, и он опускает взгляд на два красных бумажных пакета с упакованными в них украшениями. Их яркие цвета контрастируют с мрачным, чёрным цветом его пальто.       В этом году, украшения будут висеть не на его ёлке.

***

      Звонок в дверь.       Кайзер смотрит на металлическую пластину телефона с камерой посередине. Он снова просматривает список фамилий, а затем ещё раз, просто чтобы убедиться, что среди них нет Йоичи Исаги       За исключением одного. Узкая пластиковая табличка, в которую вставляется небольшой прямоугольный листок бумаги, пуста.       Нет никаких реальных указаний на то, что это звонок в квартиру Исаги, кроме пустого пространства, которое намекает на то, что это может быть один из многих звонков. Если он переехал в начале декабря, то неудивительно, что он не стал заморачиваться с такими мелкими деталями.       Каждый раз, когда Кайзер выдыхает, он чувствует, как учащается его пульс, а на плечи ложится тяжёлое бремя тревоги. Он нервничает. Застыв на месте, он борется с самим собой, чтобы просто нажать на чёртову кнопку, кому какое дело, что в дверном звонке есть видеосистема.       Нерешительность сквозит в его жестах, он опускает руку после каждой попытки позвонить. Он безвольно опускает сжатый кулак, затем снова поднимает его, указательный палец зависает над звонком, и он снова опускает руку. Вверх-вниз, локоть сгибается, рука безвольно опускается.       Если бы из него могла испариться кровь, он был бы уверен, что она уже испарилась бы.       Представьте, что вам звонят в дверь и, открыв её, видите перепуганного, суетливого Михаэля-грёбаного-Кайзера с мерзкой гримасой на лице.       Да, на самом деле, в такую оживлённую ночь ему повезло, что никто из соседей не вышел и не увидел его тень, закутанную в чёрное, которая, как привидение, топчется у главного входа.       Прохладный ветерок покусывает кончики его пальцев, которые крепче сжимают ручки подарочных пакетов, проникая сквозь тонкую ткань перчаток.       Он сердито смотрит на тарелку и жалеет, что Исаги не выбрал дом в противоположном конце района.       Меньше шансов, что в доме будет целый видеодомофон на несколько квартир, а значит, он может просто появиться на пороге, как и подобает незваному гостю, а не как неловкий сталкер, пойманный в цифровой прицел камеры.       Боже, с каждой секундой становится всё хуже. Так ему и надо за то, что он решил провернуть этот безрассудный трюк в проклятую дату своего рождения.       О, какой абсурд.       Он прищёлкивает языком и тяжело вздыхает, и этот звук такой же затруднённый, как у новорождённого — Чёрт возьми!       Всё его тело напрягается, когда он нажимает на кнопку. Раздаётся слабый роботизированный — вж-ж-ж!       Секунды тянутся мучительно медленно. Так медленно, что на мгновение Кайзеру хочется развернуться и, спотыкаясь, уйти.       «Алло?»       Помехи, динамик хрипит. Это была та самая гребаная кнопка.       Кайзер тихо кашляет, чтобы прийти в себя, и так сильно сжимает пальцы, что они начинают болеть. От этого движения загорается датчик движения. Он выпрямляет шею и плечи, и смотрит прямо в камеру.       — Это я. — Его голос дрожит. — Кайзер.. —       Снова приглушённый шум, в конце концов наступает полная тишина.       — Я… я вижу. — Невыносимо долгая пауза. Затем: — Как ты узнал мой адрес? Что-то… Что-то случилось?       Кайзер издает глухой смешок, просто фыркает, но на самом деле внутри у него все сжимается от грубого ответа Исаги. Тем не менее в нём слышится забота. Возможно, обычная вежливость. Внимательность – в каком-то смысле обидная, даже по отношению к так называемому сопернику, с которым он не разговаривал долгое время.       Он пытается отшутиться. – Нет, всё в порядке. Э-э… Прости, что появился из ниоткуда. Я не вовремя?       Он снова вздыхает, словно извиняясь за столь неуклюжий ответ Кайзера. На другом конце провода почти физически ощущаются шок и недоверие Исаги.       Паника не просто приводит нервную систему Кайзера в состояние предельной готовности. Она с головокружительной скоростью надвигается на него, чтобы поглотить его вместе с глупостью его намерений. Он задаётся вопросом, отвергнет ли его Исаги. Задаётся вопросом, заслуживает ли он этого?       — Сегодня Рождество. Насколько всё может быть плохо? — язвительно замечает Исаги. Кайзер задерживает дыхание и замирает перед камерой. — Поднимайся, там холодно. Четвёртый этаж.       Ясность его слов застает Кайзера врасплох. Исаги думает, что ему всё это кажеться, но настойчивый стук в дверь говорит об обратном. Это так быстро возвращает его к реальности, что он вскакивает и, спотыкаясь, идет к двери, чтобы открыть её, пока Кайзер не передумал.       После этого его движения становятся почти роботизированными. Поездка в лифте не запоминается. Чудо, что он не падает лицом вниз, когда выходит из лифта: ноги совершенно не слушаются, всё тело охвачено тревогой.       Исаги оставил дверь приоткрытой, и в полумрак коридора пробивается полоска яркого света. Пакеты с покупками шуршат о ткань брюк Кайзера, пока он приближается, едва сдерживая громкость шагов.       Наконец, резким движением дверь распахивается настежь, и взору предстаёт Исаги, окутанный тем же приглушённым тёплым сиянием, которое исходит откуда-то из-за входной двери.       Растрёпанные тёмные волосы, выцветшие джинсы, руки в карманах. Не знает, куда смотреть.       Кайзер хочет первым нарушить молчание, но простое приветствие застревает у него в горле, отказываясь выходить наружу.       Исаги опережает его. — Привет…       – Привет. — Когда Кайзер произносит эти слова, они звучат как-то не так, слишком хрипло или слишком неуверенно. Исаги хмурится и прищуривается, глядя на все три сумки, которые принёс его гость, и молча вопрошает его взглядом.       Кайзеру требуется целая вечность, чтобы заговорить, — речь внезапно становится для него непосильной ношей. Темноволосый нападающий… Стал старше. Очевидно.       Каждый изгиб его тела говорит об этом, и Кайзер с опозданием понимает, что никогда раньше не смотрел на него так внимательно.       Его плечи стали шире, а фигура за эти годы прибавила в росте несколько сантиметров. Его взгляд устремлён куда-то вдаль, сквозю растрёпанную чёлку, а линия подбородка придаёт его лицу выражение зрелости, которое невозможно спутать ни с чем другим. Здоровый, привлекательный взрослый мужчина.       Он уже не просто амбициозный мальчишка...       — Э-э, ещё раз прошу прощения за то, что пришёл без предупреждения...       – Ну, проходи...»       В итоге они заговорили одновременно. Кайзер так плохо умеет это делать.       К счастью, Исаги отходит в сторону. — Просто… просто проходи».       Слишком взволнованный, чтобы отказаться, даже если бы он этого хотел. Кайзер врывается внутрь, кивнув и тихо произнеся «спасибо». Исаги тянется за его пальто, пока Кайзер снимает его. Он наблюдает, как тот аккуратно вешает пальто на крючки вешалки и один раз похлопывает его, чтобы расправить.       В воздухе витает аромат апельсинов или мандаринов. Именно апельсинов или мандаринов, очищенных от кожуры, а также запах свежей краски и чего-то явно Йоичи, рассеянно отмечает Кайзер.       — Прости, — внезапно говорит Исаги, по-прежнему не оборачиваясь, — что я веду себя так неловко.       – Нет, нет, это… Это нормально? – Что именно Кайзер пытается сказать? — Это справедливо. Это я… Появился из ниоткуда. И ещё раз прошу прощения.       Он перекладывает пакеты, впивающиеся в его пальцы ремнями, а затем протягивает самый маленький из трёх Исаги, у которого снова появляется это выражение на лице. — Озадаченный. Ошеломлённый? Поражённый?       — Я подумал, что тебе может понадобиться компания. И немного приличного виски. — Он протягивает ему бутылку, и Исаги ничего не остаётся, кроме как взять её и заглянуть внутрь.       — Это «прилично»? Это 300 евро, — парирует Исаги, приподняв бровь и слегка ухмыльнувшись. — Я приму это как извинение и рождественский подарок, но ты всё равно должен мне объяснить. Как, чёрт возьми, ты меня здесь нашёл?       Кайзер закатывает глаза и театрально вздыхает, признавая своё поражение. Ему не избежать своей участи. Он не может сказать ничего такого, что не выставило бы его современным, элитным сталкером.       Исаги отворачивается, собираясь выйти из прихожей, но резко останавливается. — Да, и ещё — обувь снимай. Правило дома. Тапочки справа от тебя.       — Я знаю. Я же не какой-нибудь примат.       — …Спорный вопрос, — кричит Исаги из глубины квартиры достаточно громко, чтобы его было слышно в коридоре, зная, что это заденет его за живое. — Чувствуй себя как дома.       Блондин усмехается. — Я планировал…       Спустя минуту, он следует в гостиную.       Хорошо. Это гостиная. И там пусто. В основном пустуют. Недостроенную, как будто у Исаги не было времени обустроиться.       В центре большой Г-образный диван повернут к телевизору, на одном из сидений небрежно брошен планшет.       В дальнем левом углу — камин. Пламя, сильное и яркое, танцует и потрескивает, пожирая дрова. Телевизор вторит ему, показывая случайную программу без звука.       Широкие оконные панели тянутся по всей длине комнаты, привлекая внимание Кайзера к кухне в задней части помещения, где Исаги уже наливает им принесённый виски. Потолочного освещения нет — только два мягких золотистых луча, исходящих от двух напольных ламп на треногах.       Он бы не удивился, если бы в спальне Исаги тоже было мало мебели: только матрас на полу и одна подушка.       Наконец-то… Кайзер осматривает дерево на возвышении — оно находится на уровень выше, чем остальная часть дома, и ближе к окнам.       Он осматривает его сверху донизу. Собранный, высокий, мерцающий множеством тёплых рождественских огоньков. Однако из-за полного отсутствия украшений — оно выглядит голым.       Когда он снова заговаривает, его тон смягчается под влиянием открывающегося вида и той проклятой, ноющей части его души, которая пульсирует, как открытая рана. — Э-э, в общем… Не беспокойся об деталях. О том, как я узнал твой адрес — обо всём этом. Всё не так ужасно, как звучит.       — Ну, — говорит Исаги, подходя ближе, но не торопясь. Он протягивает ему бокал. Кайзер пинком отбрасывает пакеты в сторону и берёт напиток. — Возможно, это не то, что ты называешь ужасным. Но я уверен, что это было незаконно.       Губы блондина изгибаются в улыбке, взгляд прикован к янтарной жидкости, плещущейся между кубиками льда, её аромат богат и притягателен. — Это не было противозаконно.       Исаги не выглядит убеждённым, скорее он гримасничает, как будто сам себя отчитывает; — я знал, что не стоит обсуждать свои рождественские планы с этим помощником.       Он плюхается на край дивана, издавая усталый звук. Делает глоток. Кайзер делает то же самое.       Глоток обжигает.       — Ну? Что это такое? – спрашивает он наконец, указывая глазами на пакеты. – Что, универмаг обокрал?       — Вроде того. — Кайзер тянется вниз, достаёт коробку и протягивает ему.       В квартире тихо. Исаги проводит ногтем по боковой крышке прозрачной коробки, и она легко открывается. Он достаёт одно из стеклянных украшений — красное, сферическое, с ярко-оранжевым изгибом внизу, и переворачивает его на ладони.       Изучает. Ищет, что бы сказать?       — В этом году я так и не занялся украшениями. Не был уверен, что займусь. Не делал этого последние четыре зимы.       Кайзер ёрзает, проводит ногтем по коже большого пальца и кивает. Не в знак понимания, а просто чтобы скрыть лёгкое замешательство. – Не фанат?       — Нет, пойми меня правильно, это весело, но… Для меня не имеет значения, устрою я это или нет. В Японии Рождество празднуют по коммерческим причинам. В Европе всё иначе.       Ещё один уклончивый кивок и соответствующее ему мычание — этого достаточно, чтобы поддержать разговор. Приходит осознание, и оно неприятно: Кайзер на самом деле не знает Исаги.       Помимо определений и правил из учебников, у Кайзера нет реального понимания того, как работают отношения, как они развиваются и поддерживаются.       Терапия показала, что даже во взрослом возрасте его эмоции, их интенсивность и восприятие остаются такими же, как у маленького ребёнка. Здесь, где Кайзер ожидал, что Исаги проявит такой же энтузиазм в установке ёлки, как и много лет назад. Исаги не проявляет особого интереса.       Всё, что он думает, что он знает о нём, — это обрывки информации, отобранные и представленные так, чтобы другие могли интерпретировать их по-своему усмотрению. Кайзер и сам часто так поступает, не так ли?       Он подумывает пошутить о том, что подготовка в СМИ поможет Исаги, но решает этого не делать, чувствуя, что юмор сейчас будет неуместен. Их разговор и так скудный и сухой.       – В этом году я купил слишком много. — Ложь. Отвлечение. Для него это почти рефлекс. — Здесь есть разнообразие, а твоя ёлка выглядит чертовски голой.       Исаги смеётся, и его плечи едва заметно расслабляются. Кайзер поздравляет себя с этим. Может быть, у него не так уж плохо с отношениями, раз он добивается прогресса в общении со своим соперником.       Встав, а затем опустившись на корточки. Исаги начинает рыться в сумках, и с каждой коробкой, которую он достаёт, его восхищение растёт. В какой-то момент он останавливается, чтобы спросить, все ли они сделаны вручную, — их аутентичный, художественный блеск слишком заметен, чтобы его не заметить.       Они решают украсить ёлку золотом и синим. Исаги оказывается втянут в серьёзный конфликт по поводу дизайна интерьера, поэтому фарфоровых ангелочков и переливающиеся сосульки пока откладывают в сторону — по-сути, приберегая для остальной части дома.       Медленно, но верно напряжение спадает, уступая место более непринуждённому и мягкому разговору. Исаги чуть не спотыкается об один из пластиковых контейнеров, но Кайзер, с божественной реакцией, хватает его за локоть и удерживает от падения лицом вниз.       — Давай, — подбадривает его Кайзер, протягивая безделушку на уровне глаз, — первая твоя.       Исаги осторожно берёт её в руки, как будто от малейшего прикосновения она может разбиться.       Он протягивает руку и кладёт его куда-то в верхнюю часть, вставая на цыпочки, чтобы найти идеальное место. Типичный Кайзер не упускает возможности поддразнить его, за что получает яростное "Придурок!" и удар по руке.       Всё происходит так. Один здесь, другой там, медленно и неторопливо. Кайзер, потом Исаги. Выше, ниже. Хвосты искусственных веток слабо похрустывают, когда по ним скользят металлические крючки и золотые нити на их концах.       Исаги отступает на шаг, чтобы оценить результат; «сделано едва ли треть», — оценивает он. Подносит напиток к губам. Его внимание внезапно переключается на Кайзера, который смотрит на него поверх бокала.       — Это что, какая-то шутка?       Кайзер ошеломлён, но выдавливает из себя улыбку — лучшую, на которую он сейчас способен, не перед толпой, камерами и вспышками. – Нет. Просто. Я не знаю. Может быть, это шанс сделать что-то правильно.       Краем глаза он замечает, как у Исаги дрожит нижняя губа, а взгляд устремлён в сторону. Не желая в кои-то веки разрушать хрупкую атмосферу, Кайзер сдерживается, чтобы не начать расспросы.       – Между нами уже много лет странные отношения, — бормочет Исаги после долгой паузы, хмурясь.       Его пронзает волна холода, которая оседает где-то в животе.       Ответ вертится у него на языке, извивается под эмалью его зубов. А что, если это всё испортит? Это не то чувство, не та фраза. – Придумай что-нибудь другое. Не напрягайся так.       — Неужели, это должно длиться вечно?       Исаги ничего не отвечает.       Предсказуемо.       Они молча ждут, срезая один цветок за другим, но Кайзер чувствует себя обязанным "не просто ждать". Он терпеть не может дурацкие, неловкие ситуации, несмотря на то, что сам был причиной большинства из них в своей жизни. В этом, конечно, тоже есть своя прелесть, но сейчас это просто не идеально.       Честно говоря, он бы предпочёл, чтобы Исаги провоцировал его, обмениваясь оскорблениями, как они часто делают на поле. Это знакомая ему модель поведения, она успокаивает по сравнению с этим… Косноязычным Исаги.       – Не ожидаешь ли ты ещё каких-нибудь гостей в этот праздничный вечер? — Кайзер пытается снова вывести его на разговор.       — Э-э, не совсем. Мои, э-э… – Исаги запинается, роняет одну из стеклянных украшений и чуть не разбивает её. С неохотой он заканчивает фразу. — Мои… Мои родители приедут в гости. Для… Думаю, это будет ещё одно начало новой жизни в Германии, я не знаю. Но в Японии выпал снег… Погода не улучшается.       Кайзер уже знал это, но всё равно чувствовал пустоту, когда Исаги запинался, словно прятался за словами, не раскрывая больше, чем следовало.       Они не говорят о предыдущих чемпионских титулах и личных встречах.       Они не говорят о том, что 25 декабря — день рождения Кайзера.       Они не говорят о своих контрактах.       Они не упоминают о том, что оба вернулись в Германию.       Ах, это всё из-за расстояния.       Расстояние всё портит. Это то, что он ненавидит. Какой же он дурак, раз думает, что это будет легко. Кайзеру ничего не даётся легко, кроме случайной дерзкой ухмылки и мелких насмешек. Это может быть легко.       Расстояние причиняет боль. Расстояние вредит. Расстояние имеет как физическую, так и эмоциональную природу. Индивидуальные различия. Их разделяют страны, границы, контракты. Культурные факторы.       И всё же...       Несмотря на страдания и неудачи, Исаги не сдавался, верно? Он уехал из дома, чтобы построить карьеру, и поставил всё на кон ради профессионального европейского футбола, ради своей страсти и движущей силы. Когда нужно было, он учил другие языки, пробовал себя в чём-то новом, выходил из зоны комфорта, чтобы удовлетворить своё любопытство.       И тогда, так давно, что Кайзер уже должен был забыть об этом, он даже протянул ему руку. Дважды. Кайзер ни разу не пожал ему руку: в первый раз он отдёрнул её, а во второй ушёл, кипя от гнева и отчаяния.       — Ты теперь отлично говоришь по-немецки, —выпаливает Кайзер, и это настолько нелепо неуклюжая попытка завязать разговор, что он тут же съежился от смущения.       Исаги коротко вздыхает через нос, без тени юмора. —Надеюсь, что так, после всего этого времени.       — Ты хорошо говоришь с акцентом. У тебя это всегда получалось легко. Язык. Футбол. Приспособиться.       Исаги полностью проглатывает конец своего предложения. — Раньше я репетировал каждый слог перед тем, как заговорить. Сейчас я делаю это для испанского и французского, как ни странно. Я по-прежнему ежемесячно повторяю немецкий. Я никогда не пропускал занятия, даже когда ненадолго возвращался в Японию.       «Чёрт». Больная тема, «слон в комнате» как для СМИ, так и для фанатов.       Годичное отсутствие Йоичи Исаги в мире профессионального футбола.       Никто не знал причины. Однажды он исчез, а потом появился в Японии. Время от времени его видели тренирующим детей. Ходили беспочвенные слухи о травме, семейных обстоятельствах и более сложной правде. Что бы это ни было, об этом тщательно умалчивали.       — Итак… В чём была причина? Почему ты уехал на год?       Исаги морщится, сухо сглатывает и тянется за очередной порцией виски. Явно расстроен.       — Я думал, мы не будем задавать личные вопросы.       Этот ответ, стратегически выверенный и пугающе прямой, пронзает Кайзера, как стрела. Он лишь качает головой, чувствуя, как внутри всё сжимается от тревоги, а в горле встаёт ком.       Это явно укол. Насчет той ночи.       — На своем последнем брифинге для СМИ перед отъездом ты сказал, что это всего лишь оздоровительный перерыв — вот и всё. Я не собирался копать глубже.       Выражение лица Исаги невозможно прочесть, и он отворачивается, скрываясь за вечнозелеными ветвями.       — Вы верите, что это был просто перерыв?       Этот вопрос словно окатывает Кайзера ушатом холодной воды. У него нет нужных навыков, чтобы заполнить образовавшуюся пустоту. Она нависает над ним, как лезвие гильотины.       Каждая попытка проявить поверхностную доброту, чревата новой раной.       Исаги, с другой стороны, каким-то образом сохраняет самообладание, сосредоточившись на поиске пустых мест на своём дереве.       — Я бы поверил твоим словам, если бы они были искренними.       В ответ Исаги разражается смехом, сгибаясь пополам и запрокидывая голову.       Это пугает Кайзера до глубины души, и стеклянная безделушка едва не выскальзывает из его рук.       С любопытством он бросает взгляд в сторону Исаги в надежде мельком увидеть этого Йоичи; смеющийся Йоичи.       Любопытные, голодные глаза, которые вот-вот вылезут из орбит от того, как сильно сжимается его сердце по неизвестной причине. В этот момент он чувствует, как оно заставляет его запечатлеть этот образ в памяти, а если получится, то и на бумаге, чтобы засунуть его в кулон, который он будет хранить в ящике своего стола до конца жизни.       Как крёстные отцы мафии в кино, только вместо пистолета или секретных документов у него было бы неугасающее сожаление Кайзера и его медальон.       Эти старые воспоминания на вкус как ржавчина. Сегодня ты его избегаешь, а завтра… Встречаетесь на поле, сдерживая бушующие эмоции. Финальный свисток, неловкие рукопожатия, снова избегание.       — Ха. Это что-то новенькое от тебя, — бормочет Исаги, и в его горле раздаётся сухой смешок. Он что, издевается над ним?       Тем не менее он так и не признаётся в том, что произошло на самом деле, — в том, что его не было. Кайзер упрекает себя за то, что вообще ждал этого.       Эта версия Исаги, настороженная и сдержанная, совсем не похожа на ту, которую он помнит. Или, по крайней мере, думает, что помнит. Что бы он ни говорил, ему кажется, что он не может достучаться до него.       Позже темноволосый мужчина добавляет чуть громче: — Я всё гадал, позвонишь ли ты когда-нибудь. Или мы так и будем вечно соперничать.       Кайзеру хочется выпалить фразу, которая не должна звучать ни как обвинение, ни как извинение.       Каждая невысказанная мысль душит его, обвивается вокруг его шеи.       Это две стороны одной медали. Они совершенно не похожи друг на друга. Они сделаны из одного теста. У них практически нет ничего общего.       Одним решительным глотком Кайзер допивает свой напиток. Он наслаждается жжением, словно оно может заглушить слова, которые он вот-вот заставит себя произнести.       — ту ночь. Я не знал, что ты просто искал друга. Дерево Исаги почти полностью украшенное, оно больше не голое и бесцветное. Только нижние ветви остаются голыми, нарушая законченный вид дерева.       — В ту ночь… — неуверенно повторяет Исаги. — Я попросил тебя прийти и помочь с украшением. Глупо, правда? Я тебя почти не знал. И я всегда считал, что делаю тебе одолжение. Чтобы тебе было проще отказать мне, чтобы ты меня не подпускал.       Его признание ранит сильнее, чем он ожидал, и портит настроение. Кайзер хочет убедить его, что всё не так, что они могут начать всё сначала, попробовать ещё раз, ведь они уже взрослые.       Вместо этого он теряет дар речи. Внутри всё сжимается, между мыслями и словами проскальзывает старая защитная реакция.       Он прикусывает внутреннюю сторону щеки, на костяшках пальцев проступает напряжение, и он сжимает их в кулак.       — Ты изменился.       Вот это было неправильно сказано. Воистину худшее, что можно было сказать этой ночью.              Исаги, стоящий напротив него, вспыхивает, что видно по его потемневшему взгляду и стиснутым зубам.       — Ты… Ты не смеешь так со мной разговаривать! Ты просто невероятен…       – …Ты не хочешь, чтобы я был здесь! – Кайзер вмешивается быстро и безжалостно.       Это попадает в цель. Исаги замирает и успокаивается.       Кайзер чувствует, как всё это в нём бурлит. Чувствует себя ничтожным. Внезапно он переносится в столовую Бастарда, где ему снова пятнадцать лет; он срывается и швыряет подносы с едой.       — Тогда... зачем ты меня впустил?       Он загнан в угол, смущён, зол, обижен из-за того, что его существование так открыто презирают, хотя ему следовало бы знать, что не стоит обижаться на того, кого он презирал в прошлом, на того, кто имеет полное право относиться к нему хоть с минимальной добротой.       Может быть, это его наказание за ужасное поведение по отношению к Исаги.       — Кайзер, — Исаги произносит его имя так, словно одно это слово причиняет боль его голосовым связкам. Его самообладание даёт трещину, и сокровенные тайны вырываются наружу. — Я впустил тебя в свой дом в надежде, что ты в последний раз посмеёшься надо мной! Но не… Не так.       Не в силах пошевелиться, Кайзер смотрит на него, разинув рот. Кажется, что температура в комнате упала на пару градусов, и она разом утратила своё беззаботное настроение.       — Что?       Безмятежное выражение лица Исаги сменяется выражением неподдельной скорби. Слёзы на глазах, он ослабел.       — Прости. Я не могу жить с чувством вины —ине могу любить тебя на расстоянии, Кайзер. Прошло слишком много времени. Я пытался, но… Я не могу это исправить, это… Это разрывает меня изнутри. Мне столько раз приходилось убеждать себя, что я пытался, но ты всегда оставался там, где я не мог до тебя дотянуться.       Кайзер не может понять, правильно ли он расслышал слоги, заглушаемые прерывистым дыханием Исаги. Он не чувствует своих конечностей, кровь стынет в жилах.       — Я глупец, и мне жаль. Я... чёрт возьми, я знал, что неправильно навязывать тебе свои... Свои совершенно необоснованные чувства. Я и сам никогда не понимал, как докатился до такого. Это из-за твоего футбола? Из-за того, как ты говорил? Из-за твоего таланта отталкивать людей?       Когда Исаги смотрит ему в глаза, частично освещённые гирляндами, а затем отводит взгляд. Кайзеру не нужно слышать заключительную мольбу, чтобы с несчастным видом отступить на шаг и направиться прямиком к двери, не оглядываясь.       — …Пожалуйста, просто уходи…       Эхо преследует его испуганную фигуру, пока он срывает пальто с вешалки — так легко, словно крючку тоже не нравится его присутствие.       Он бежит, скатывается по лестнице, не обращая внимания на лифт, и забывает перчатки.       Мозг был настроен на побег, заставляя мышцы двигаться и изматывать себя, чтобы тело не отключилось от шока, вызванного чужими, пугающими словами, и наконец-то высвободившихся чувств.       И это адресовано именно ему.       — Прости, — бормочет он ветру, и по его бледным щекам текут горячие слёзы.       Странное чувство обиды, ответственности за прошлую ошибку, которая привела к ране, которую невозможно залечить, накатывает волнами. Выворачивает его наизнанку.       В глубине души он может представить себе эту картину. Исаги лежит на полу, закрыв рот рукой, и его тело сотрясается от горестных рыданий из-за двух разбитых сердец.       Тихо шипя, зимний ветер словно шепчет в ответ: «С Рождеством. С днём рождения, Михаэль».       Действительно, с днём рождения.